Игра I

Это была лекция по философии. Харитонов, немолодой преподаватель философии, ходил взад и вперёд, разъясняя основной камень преткновения между двумя типами мышления:

— Идеализм и материализм — вот два непримиримых лагеря в философии. Два взгляда, которые выработало человечество за всю свою историю существования, и борьба между которыми, видимо, никогда не утихнет.

Он остановился у доски и обвёл взглядом аудиторию. Аудитория представляла собой молодых разношёрстных студентов: кто;то скучал, кто;то сидел в телефоне, а кто;то (как я) увлечённо слушал.

— Фундамент идеализма, если говорить кратко, заключается в признании первичности идеального начала — будь то идеи древнегреческого философа Платона или зависимость реальности от субъекта, как у Джорджа Беркли. Платон, например, считал, что есть объективные идеи, существующие вне и независимо от человеческого разума.

Он взял в руки мел и чётким движением руки нарисовал на доске круг.

— Идея круга, по его мнению, существует сама по себе, а художник, который рисует его на бумаге, всего лишь повторяет его несовершенную копию. В подтверждение этому Платон придумал миф, в котором человек — это узник в пещере, обращённый спиной к её выходу; он видит на стене лишь тени людей, но не их самих. Тень — это их несовершенная копия.

Я перевёл взгляд с преподавателя на группку Котова. Тот увлечённо перекидывался парочкой словечек со своими приятелями и с рыжеволосой Никитиной, которая просто была от него без ума. С Котовым я познакомился ещё в начале своей учёбы на филфаке — он сразу же поразил меня своей внутренней энергией: каким;то образом у него получалось притягивать к своей натуре массу людей, и таким образом он быстро сколотил себе разношёрстную группу поклонников. Теперь эта болтливая бравада обратила на себя внимание строгого и любящего тишину преподавателя Харитонова.

— А как вы думаете, Котов? Что вы скажете насчёт идей Платона? — обратился Харитонов, стирая нарисованный круг с доски.

Смеющиеся и искрящиеся глазки Котова тотчас же переменились на холодный и бесчувственный взгляд, смотрящий прямо в упор на профессора.

— Что же я считаю? — он демонстративно выдержал паузу и продолжил: — Считаю, что жизнь — это игра, — он усмехнулся, — большая игра.

Харитонов недоумённо поднял бровь:

— Я вас не об этом спрашиваю, Котов. К чему спектакль?

Котов только загадочно улыбнулся и протянул:

— Вы рассказали нам о философии Платона, я же в ответ рассказал вам о своей философии. Всё просто. — С этими словами он развёл руками в стороны.

Аудитория взорвалась смехом, и сам Харитонов вместе с ней:

— Знаете, вам очень далеко до Платона. Можно сказать, прямо как до Луны. — Посмеялся профессор, но затем, успокоившись, сказал: — Впрочем, неважно. Продолжим лекцию.

Котов любил порою устраивать такие сценки с преподавателями, чем иногда удивлял и своих поклонников, и самих преподавателей. Хотя частенько меня тоже его поведение порой забавляло. Он был странным и своею странностью притягивал людей. Но его постоянная издёвка над правилами только раздражала меня, и тем самым я становился его антиподом.

После окончания пар я встретился с Савиной. Это была чудесная и улыбчивая девочка, но наши отношения не заходили дальше простой дружбы.

— Привет, Юдин! Ты сейчас куда;то собираешься? — её карие глаза выглядели как две большие блестящие копеечки.

— Ммм… Ну да. Пошли в магазин.

— Давай. Мне как раз туда надо.

Мы частенько после пар виделись и ходили куда;то вместе, обсуждая наш прошедший день.

— Как пары? Было ли что;нибудь интересное?

— В принципе, всё то же самое. Котов, как обычно, сказанет какую;нибудь хрень, а люди, как обычно, с этого посмеются.

— И что же он сказал?

— Просто постебал преподавателя по философии. Ничего особенного.

— Может, у вас скучный препод.

— Да нет, он интересный. Просто компания Котова шумная, вот и всё.

Так мы и пробрались в магазин. Среди множества полок с продуктами Савина решила выбрать йогурты. Я стоял подле неё, когда она по считалочке выбирала между двумя йогуртами.

— Даже когда судьба даёт тебе выбор, ты полагаешься на дело случая, — усмехнулся я.

— Отстань.

Её безобидный ответ ещё больше позабавил меня. Было и в считалочке, и в ответе что;то детское. Такое наивное, но чистое. Может, поэтому мне нравилась Савина.

В парке мы сели на скамейку. Было начало осени, слегка обдувал ветерок, и жёлто;красные листья разлетались по всей аллее. Я провожал как раз один листочек взглядом, когда Савина мне рассказывала о своей подруге. Когда о чём;то задумываешься, то все слова на фоне будто бы превращаются в серый шум.

— Ты слушаешь? — она недоумённо посмотрела на меня.

— Может быть, — ответил я задумчиво, а потом рассмеялся.

— Ой;ой. Кому я тут рассказываю, — наигранное закатывание глаз.

— Извини, я просто задумался. Такое частенько бывает. Витаю.

— О чём ты думаешь? — она не обиделась, ей просто стало интересно.

— Думаю о том, чем бы мне потом заняться.

— В плане? После учёбы?

— Да.

— Знаешь, меня тоже беспокоят эти вопросы. Но я пока выбираю или;или.

— Как с йогуртами? — усмехнулся я.

— Да! — она улыбнулась.

— У тебя это универсальный манер.

Мы рассмеялись.

Из;за вибраций она залезла в телефон. Ей писала Никитина.

— Ты её знаешь? — я был удивлён.

— Да, познакомились в столовой.

— Это поклонница Котова. Его рыжеволосая фанатка.

— Не знала. Она приглашает меня к себе.

— И что? Пойдёшь?

— Не знаю. Пишет, что тут не одна.

— Ой, значит, по;любому там есть и Котов.

— Не;а, тогда я не пойду. — Она стала уже что;то писать, но я её остановил.

— Стой! Давай вместе пойдём?

— Зачем? — она вопросительно посмотрела на меня, оторвавшись от экрана. Копеечки с вопросом.

— Ты же не знаешь Котова, вот и обсудим заодно его.

— Знаешь, мне кажется, это ты на самом деле его фанат, — она рассмеялась.

— Ой, пойдём, — но её шутка разбудила во мне пару мыслей.

— Ладно, напишу, что мы придём вдвоём.

Мы стоим посреди тёмной комнаты, озаряемой только огнями свечей. Я даже не помню, как мы дошли и поздоровались, потому что был так гипнотизирован этой удушливой атмосферой детской нелепицы, что даже забыл, зачем я здесь.

Лицо Котова не выражало ничего, зато лицо Никитиной, освещаемое огнём прошлого, отражало то раболепие, которое называется слепой влюблённостью.

— Так;с, и что это тут у вас? — не сдержался я, скрипнув посреди этой жуткой тишины.

— Это? Это игра, — сказал, слегка улыбнувшись, Котов, сидя на коленях и перебирая в ладони какой;то маленький предмет.

Помимо нас было ещё парочка людей: один скептик в очках и трое других, которые больше были похожи на котовских лакеев.

— Это та же самая игра, которую ты озвучивал Харитонову? А? — подколол я его, чувствуя за собой первоначальное превосходство.

Но Котов, пропустив мой укольчик, только спокойно изрёк:

— Видишь этот кубик? — Котов обхватил его двумя пальцами и демонстративно поднёс его к моему лицу, рассекая им воздух, будто стараясь меня загипнотизировать. — Он сделан из кости… Человеческой, — добавил он спустя секунду молчания, после чего, улыбнувшись, переглянулся с коллегой.

— Но ты же явно позвал нас не чтобы похвастаться кубиком, верно? — мой взгляд был недоверчивым, и Котов это чувствовал.

— Конечно. — он встал и, бродя туда;сюда среди света свечей, стал медленно, но верно изрекать: — Известно, что люди на протяжении всей своей истории задумывались о случайностях. Это волновало и античных греков, и римлян, и более поздно живущих людей. Представьте… — он остановился. — Маленькая девочка опоздала на трамвай, потому что водитель трамвая решил уехать на пару секунд раньше, а водитель грузовика всего лишь надавил на газ сильнее, потому что у него был неудачный день, из;за того что он поздно лёг…

— Короче! — не сдержался я.

Котов остановился, стрельнул в меня взглядом и, улыбнувшись, изрёк:

— …девочка погибла. Это череда случайностей, приведшая к её смерти.

— О;о, я знаю, что это. Это ещё в фильме про Бенджамина Баттона показывалось! — радостно воскликнула вдруг «проснувшаяся» Савина.

Котов только на секунду закатил глаза, как делают взрослые, когда их дитя делает что;то неуместное. Я же только про себя посмеялся с такого нетипичного для той атмосферы поведения Савиной. Говорю же — она мне нравится!

— Хорошо. Причём тут твой куб? И что это за игра? — задал вопрос скептик в очках.

— Куб имеет шесть граней. — Котов повертел его в пальцах, демонстрируя его разносторонность. — Шесть разных сторон, которые при определённом количестве бросков дают ту самую случайную череду возникающих событий. Как с той погибшей девочкой. У каждой грани кубика есть своя антитеза. — При этих словах он демонстрировал каждую сторону кубика: порядок, хаос; форма, материя; свобода, необходимость. Шесть сторон — по паре противоположностей.

— И что? Каким образом узнавать ту самую череду случайностей? Как ты узнаешь, что именно число три — это, к примеру, хаос?

— А это уже вопрос символизма, — улыбнулся Котов. — Числа есть удачные и неудачные, то же самое и с этими шестью сторонами. Ты просто несколько раз кидаешь кубик, и череда цифр (случайностей) даёт тебе ответ на твою судьбу, как и череда случайных событий повлияла на смерть девочки. Всё просто. Опоздание — хаос, трамвай — материя и форма, ранний отъезд — свобода водителя. Сумма этих событий — смерть.

— Но числа не влияют на твою жизнь. Влияет только физическая причинно;следственная связь, как и звёзды никогда не влияли на людей, как и вся астрология…

— Знаешь ли, Юдин, даже Ньютон искал зашифрованные ответы о будущем человечества с помощью Библии и своих математических моделей. Просто кидай кубик и получишь свой ответ. — Он опустил руку и разжал ладонь, предоставляя мне случай кинуть кубик.

Я переглянулся с Савиной и взял кубик в ладонь. Он был тёплым. Я повертел его в разные стороны, разглядывая его шероховатую поверхность и полустёртые цифры. Но Котов не врал. Кубик не был обычным.

Я кинул. Он покатился по поверхности и остановился на шестёрке.

— И что же это? — я вопросительно уставился на Котова.

— Это? Шестёрка. — Он рассмеялся.

Его приятели подхватили гогот, и я уже подумал, что меня разыгрывают.

— Брось ещё раз. Это только одна грань.

Я бросил ещё раз, и снова выпала шестёрка.

— Ого, какое совпадение, не так ли? — сказал, улыбнувшись, Котов. — Ещё одна шестёрка, и выпадет число дьявола.

— Это скорее больше похоже на подтасовку, нежели чем на случайность. Две шестёрки подряд.

— Ты уверен? — Котов сверкнул глазами.

— Одна тридцать шестая? Два процента. Это редкость, но в этом нет ничего невозможного, — сказал скептик в очках.

— Вот именно, Юдин, ты уже разглядел в этом некую закономерность, но что, если это на самом деле дело случая? Кубик просто выдал тебе две шестёрки, или же это на самом деле твоя «судьба»? В этом вопрос. Но, как закостенелый материалист, ты подумал, что закономерность скрывается всего лишь в моём жульничестве.

Котов «положил меня на лопатки». Хорош, чертёнок.

Я взял кубик и бросил третий раз. Тот покрутился и выпал на пятёрку.

— Повезло, не число дьявола. Но близко.

— И что же?

— Шесть, шесть, пять. Шесть — это совершенное число. Это количество творения мира в Библии. Шесть дней. А также это совершенное число у пифагорейцев. Это значит, что событие, которое выпало шестёркой, уже сложилось. Его нельзя отменить. Пятёрка же играет роль…

Объяснение Котова было больше похоже на несвязный бред, но мне было интересно, как он будет выкручиваться.

— …пять чувств человека, пять пальцев. А это уже ты сам.

Он взглянул на Савину, которая слушала как заворожённая, и добавил:

— Ты сам запустил те события, которые нельзя отменить. Вот что показал кубик.

— Бред. Бред. Полнейший. Натянутый.

— Юдин, ты просто душнила, — резко подала раздражённый голос Никитина.

— Обычно так говорят поверхностные люди, — ответил я тем же раздражённым тоном.

— Твоё дело — верить или нет, Юдин. Я всего лишь продемонстрировал тебе механизм. Жизнь многогранна, как и этот куб.

— Можно я брошу? — неуверенным голосом спросила Савина.

«Куда тебе? Ты же нормальная!» — подумал я и решил, что пора делать ноги.

— Конечно, может, ты не будешь такой скептичной, как твой приятель, — сказал Котов, переводя взгляд с неё на меня.

— Нет, спасибо, Котов. Нам пора идти. В мистику наиграемся как;нибудь в другой раз (когда будет нечем заняться). — С этими словами я встал и взял за руку Савину.

— Юдин, дай хотя бы… — Савина всё;таки упиралась.

— Не;ет, пошли, мне ещё до дома надо тебя проводить. - я потянул ее сильнее и она встала.

Она взглянула на Котова, а он ей только подмигнул.

— Пока, Савина, я тебе напишу! — сказала Никитина, томно глядя на Котова.

«Сектанты!» — раздражённо подумал я.

Затхлый, парафиновый воздух сменился охлаждающей прохладой улицы. Может быть стоило того приятного чувства, почувствовать осеннюю свежесть в сравнении с атмосферой котовской комнатушки.
— А мне было интересно. - подала вдруг голос Савина.
— Что же тебе было интересного? Сказки и я могу тебе почитать.
— Ха-ха! Смешно. - копеечки то раздраженные.
— А я и не шутил.

Странная. Будто бы я ее дернул с просмотра жуть какого интересного фильма, а не с каких-то студенческих посиделок (да-да хоть и специфичных).

— Ну и как тебе Котов? Театральный да? — решил сместить ее лёгкое раздражение слегка в другое русло.
— Он... — подбирает слова, значит чем-то впечатлил ее — ... он странный. Но что-то в нем есть.
— Может быть в сверкающих глазках, да? Я же говорю — он сама театральность.
— Знаешь, порой хочется и театральности, нежели сухой констатации. — намекает на меня что ли?
— Хорошо, я тебя услышал. По вечерам буду водить тебя в театр. Там хотя бы не врут. - и я рассмеялся.
— *фыркнула*.
Подходя к ее дому, мы услышали гул. Подняв голову, мы увидели, как темную синеву рассекает сверкающий самолет.
— Это напоминает мне то странное чувство..
— Да-да, когда ты шел мимо прохожих и, подняв голову на пролетающий самолет, заметил, что точно самое сделали все окружающие. Я знаю, ты уже сотню раз об этом говорил.
— Да. И это единственный раз, когда я почувствовал некую близость с людьми. — улыбнулся, а она в ответ промолчала и сказала:
— Пока, Юдин.
— Пока.