Грин, Часть 2. Глава 7. Старшая сестра

Грин, я и Бегущая по волнам
Часть вторая
Глава 7. Старшая сестра и родители мамы

Старшая сестра никогда не жила с нами, включая меня, кроме очень короткого периода жизни, пожалуй, в несколько месяцев, когда мать и отец поженились, а потом родители матери забрали Лену из Мариуполя.
По словам отца, «дед и бабка» заявили:
— Не будет Лялька няней у вашего сына!
И чем старше я становился, тем чаще возвращался к этой фразе.
В ней мне теперь слышится что-то большее, чем просто решение забрать тринадцатилетнюю внучку к себе. Будто уже тогда определялось место, которое мне предстояло занять в этой семье, и то, чего Ляля делать для меня никогда не должна была.
Со временем бабушка меня полюбила, дедушка тоже, правда, по-своему, Ляля же…
Мне трудно сказать, что именно испытывала ко мне Ляля.
В то время Лене было уже тринадцать, моему отцу двадцать семь, матери тридцать три.
А совместное проживание отца и падчерицы было невозможно: они невзлюбили друг друга с первого дня знакомства.
Как говорится, нашла коса на камень.
Домашнее прозвище у Лены было Ляля.
Я не помню случая, чтобы отец хоть раз Лялю назвал в своей жизни Лялей, всё Лялька да Лялька.
Судьба Ляли по-своему трагична. Отца своего она и не знала, и не помнила, хотя он всю жизнь жил с ней в одном городе.
Моя мать за всю жизнь ни одним словом не обмолвилась ни об отце Лены, ни о своей жизни с ним, как будто его и не было.
А Лена, между прочим, была.
Вот такой парадокс.
Лена взяла от матери многое: живость ума, грамотную речь, интерес к жизни, острый характер, ироничный взгляд на окружающих.
Вместе с тем она имела то, чего никогда не было в матери, по крайней мере, на мой взгляд.
По рассказам отца, однажды моей бабушке, матери матери, Капитолине Пантелеевне, стало очень плохо с сердцем. Пришлось вызвать скорую, приехали врачи, бабушку пришлось госпитализировать, но всё обошлось.
Я не знаю, сколько лет было Лене, наверное, она была ещё школьницей, но она абсолютно равнодушно отнеслась и к приступу бабушки, и к приезду скорой, и к госпитализации: она просто всё это время пролежала в кровати, читая какую-то книгу.
Я бы не удивился, если бы выяснилось, что она в это время с аппетитом поедала виноград или сосала леденцы.
Лена могла быть не только вежливой, культурной и образованной. При желании она могла стать орущей, грубой, заносчивой и «черноротой», ругать особенно язвительно, как обычно ругаются базарные торговки на одесских рынках с богатым воображением.
В таких случаях бабушка могла махать руками, плакать и забиваться куда-нибудь в угол, лишь бы её Лена не трогала.
Мне казалось, что бабушку Лена не уважала, она считала её мягкотелой, ничего особенного собой не представлявшей, обыкновенной домохозяйкой, всю жизнь прятавшейся за спиной дедушки и сейчас сидевшей у него на шее на сладкую полковничью пенсию.
В отношении к бабушке Ляля была не права.
Бабушка была образцовой домохозяйкой, вырастившей двоих детей: мою маму и её брата, моего дядю Толю.
Говорила и читала по-французски, правда, я об этом уже узнал после её смерти от самой Ляли.
Саму Лялю, несмотря на её эрудицию, я никогда не видел с книгой, а вот бабушку по вечерам часто замечал или читающей какой-нибудь роман, или раскладывающей пасьянс.
По семейным преданиям, её дедом был настоящий польский ксендз.
У бабушки был очень мирный характер, даже чересчур. Она панически боялась любых конфликтов, не умела за себя постоять.
В грозу закрывала все окна и очень страшилась молний и грома.
Своим поведением и отношением к жизни «как бы чего не вышло» она напоминала мне учителя Беликова из рассказа Чехова «Человек в футляре».
А вот на дедушку Ляля просто молилась.
Илья Евстигнеевич был военным, любил порядок, жену свою держал в строгости, был по характеру замкнут и суров.

Начинал у Будённого в Конной армии, был ранен, воевал с басмачами, потом руководил военным училищем в Баку, защищал Кавказ, а после войны работал в штабе Одесского военного округа.
Он ничего не рассказывал о войне, никогда не носил военных наград, не встречался с однополчанами, не праздновал День Победы, не любил Жукова, хотя был лично с ним знаком и даже после войны ему пришлось поработать с ним вместе. Обо всём этом он молчал.
Он жил одиноко как сыч.
Он целыми днями валялся в кровати, много читал, особенно военной, детективной и приключенческой литературы, никуда не выходил, не смотрел даже телевизор, кроме вечерних новостей.
Временами на него находили запои, которые длились дня три-четыре, потом снова месяцев пять он держался.
Ещё он любил плотничать.
Под настроение мог смастерить полки, навесные шкафчики, табуретки.
Очень любил переплетать книги. Он постоянно из массы прочитанных журналов, например «Октябрь» или «Звезда Востока», выкраивал повести о войне или шпионах, брошюровал их, делал картонные обложки с картинками и ставил «новые» книги на длинные стеллажи с закрывающимися дверками, которые он тоже изготовил самостоятельно.
Таких самодельных книжек в квартире было сотни полторы.
Уже после смерти дедушки я перевёз к себе несколько таких книженций с романами Жоржа Сименона, Ежи Эдигея, Хеммонда Иннеса, Фреда Унгера, Агаты Кристи, Г. Л. Фальберга, Вернера Штайнберга, Джона Кризи.
А ещё у дедушки была необыкновенная взаимная привязанность с нашей домашней кошкой в Одессе Марысей. Марыся почти никогда не расставалась с дедом, спала в его постели, он постоянно с ней разговаривал, холил её и лелеял. Пожалуй, даже Ляля была для дедушки на втором месте, первое место занимала Марыся.
И всё же при всей своей замкнутости и суровости дедушка Лялю очень любил. Она была для него не просто внучкой — фактически дочерью, которую он вырастил. Наверное, поэтому он многое ей прощал и почти никогда не вмешивался в её отношения с бабушкой.
Получалось странное равновесие: бабушку Ляля могла довести до слёз, с матерью годами носила в себе непримиримую обиду, дедушка же оставался для неё человеком, главнее которого в её жизни никого не было.
Моё появление в Одессе после окончания школы Лена встретила в штыки, дедушке было всё равно, а бабушка сильно испугалась.
Родители планировали мою жизнь у своих родителей, но обстоятельства в виде Лены сложились иначе, чему я в глубине души был несказанно рад.
Меня влекла к себе вольница студенческой жизни, и общежитие мне казалось манной небесной.
Никогда я ни разу не пожалел об этом.
С сестрой я жил, почти не пересекаясь. Чуть ли не ежедневно я бывал у бабушки, обедал, читал книги и журналы, отсыпался, а вечером, ещё до прихода Ляли, подталкиваемый бабушкой («скоро Лялька придёт»), я ехал в общежитие, где выполнял домашние задания, общался с ребятами и девчонками и поздно ложился спать.
На следующее утро ехал в институт, и всё повторялось сначала.
Такая жизнь после домашней муштры была по мне, и я ею наслаждался в полной мере.
Лялин характер не будет понят хотя бы частично, если не сказать, что она никогда так и не простила матери, что та её «отдала» дедушке с бабушкой, хотя она девчонкой сама так стремилась к ним.
За те несколько месяцев, когда я уже появился, а Лена ещё не уехала, она перегрызлась с отцом, как кошка с собакой, и мама ничего тут сделать не могла.
Был ещё момент, когда всё могло измениться, но этого не случилось. Я до сих пор помню, хотя ещё не ходил в школу, как во Фрунзе прилетела после окончания школы Ляля и даже забрала меня из садика. Но в первый же день она не пришла домой ночевать, её ночные поиски результата не дали, а утром она пришла и сказала, что просто заблудилась в незнакомом городе.
Отец вспылил и тут же купил ей обратный билет, и ни мамины, ни сестринские слёзы не помогли изменить решение отца. По рассказам отца, мама даже стала перед отцом на колени, но он был неумолим.
И эту историю тоже Ляля никогда не забыла и никому её не простила.
Иногда мне кажется, что она до сих пор считает во всём виноватым именно меня.
А теперь я вспомню родителей отца, живших в Мариуполе.