Великое Расплетение - 4

Поезд «Берлин — Темплин» отошёл от платформы Центрального вокзала ровно в восемь пятнадцать по местному времени. Это был состав нового поколения, маглев на сверхпроводящих катушках, разработанный консорциумом «Сименс-Трансрапид» и запущенный в эксплуатацию четыре года назад. В отличие от старых поездов на магнитной подвеске, требовавших специальной эстакады, эта модель использовала комбинированную технологию, где активные магниты в полотне дороги взаимодействовали с пассивными сверхпроводниками в корпусе вагонов, создавая динамическую подушку, которая удерживала состав на весу без механического контакта с рельсом. Зазор между днищем и направляющей составлял восемь миллиметров на крейсерской скорости и регулировался автоматически, компенсируя неровности пути и боковой ветер.

Разгонялся состав плавно, без толчков и вибраций, характерных для колёсных поездов. Пассажиры чувствовали только лёгкое давление в спину, которое исчезало, как только скорость достигала стабильных трёхсот сорока километров в час. За окнами проплывал Бранденбург, серое небо, мокрые поля, голые леса, редкие деревушки с красными черепичными крышами. Пейзаж смазывался в полосы, но не настолько, чтобы перестать быть узнаваемым.

Состав состоял из восьми вагонов. Все места были заняты. Вторник, утро, час пик. Люди ехали на работу, на учёбу, по делам. Кто-то дремал, откинувшись в кресле. Кто-то листал новости на планшете. Кто-то смотрел в окно, думая о своём.

В третьем вагоне, у окна, сидел Лукас Мёллер, студент второго курса Берлинского технического университета. Ему было двадцать, он изучал возобновляемую энергетику и ехал домой, в Темплин, на день рождения младшей сестры. Подарок, коробка с набором для рисования, лежал на багажной полке над головой. Лукас слушал музыку в беспроводных наушниках, закрыв глаза, и не видел ни полей, ни лесов, ни серого неба. Он думал о предстоящем экзамене по термодинамике и о том, что не успел повторить третий раздел.

Парень приоткрыл один глаз и покосился на соседа напротив. Мужчина в деловом костюме храпел, приоткрыв рот, и на его коленях лежал раскрытый ноутбук с незавершённой презентацией. На слайде виднелась диаграмма какого-то квартального отчёта, и курсор мигал в пустой ячейке таблицы. Лукас усмехнулся про себя и снова закрыл глаза. В наушниках играл старый альбом Radiohead, тот самый, который отец включал в машине по дороге на дачу, когда парню было двенадцать. Отец тогда ещё жив был, и мир казался чуть более простым и понятным, как задача из школьного учебника.

Молодой человек прибавил громкость, пытаясь заглушить мысли о термодинамике, о сестре, о том, что подарок, возможно, слишком детский для её десяти лет.

Через проход от него сидела молодая женщина лет тридцати, имя которой Лукас не знал и никогда не узнает. Её звали Ханна Шмидт. Она была на девятом месяце беременности и ехала в Темплин к матери. Та обещала помочь с детской комнатой. На Ханне были лёгкие виртуальные очки, закрывавшие верхнюю половину лица. В них транслировалось интерактивное пособие «Как стать хорошей мамой: первые шаги». Голографическая проекция прямо перед глазами показывала женщину с младенцем на руках, и виртуальный инструктор объяснял, как правильно поддерживать головку ребёнка при кормлении. Ханна улыбалась, машинально поглаживая живот. Ребёнок внутри неё, она знала, что будет девочка, и уже выбрала имя, Эмма, тихо толкнулся пяткой, и она замерла, прислушиваясь к этому движению.

«И плевать на Петера. Пусть он живёт как хочет. Даже, со своей этой…»

Девушка приподняла очки и моргнула, привыкая к обычному свету вагона. Голографическая женщина с младенцем растаяла, оставив после себя лёгкое эхо чужого голоса в ушах. Ханна положила ладонь на живот и прошептала что-то, обращаясь не к кому-то конкретному, а к самой себе, к этой маленькой жизни внутри.

Ей было страшно. Нет, не то чтобы она боялась родов или бессонных ночей. Её скорее пугало другое, то смутное, не оформившееся в слова ощущение, что мир вокруг стал хрупким. Недавно исчезла Луна. Не погасла, не затмилась, а просто исчезла, и учёные по всему миру разводили руками, а в новостях говорили такое, от чего у Ханны холодело внутри. Она старалась не думать об этом. Она гладила живот и размышляла о детской комнате, о том, какого цвета будут обои, и о том, что мама уже купила кроватку.

Девушка снова надела очки и вернулась к голографическому пособию, но теперь уже не слушала инструктора, а просто смотрела, как виртуальная женщина покачивает виртуального младенца, и думала о том, что через три недели всё это станет реальным.

В соседнем кресле расположился пожилой мужчина в твидовом пиджаке, с тростью, прислонённой к подлокотнику. Его звали Клаус Фишер. Ему было семьдесят четыре. Он был пенсионером, бывшим школьным учителем истории и ехал на могилу жены. Сегодня как раз исполнялось ровно пять лет со дня её смерти. В портфеле у него лежали цветы, купленные у вокзального киоска, и старая фотография, сделанная сорок лет назад в Гарце. Он смотрел в окно и думал о том, что лето в этом году слишком тёплая и что Герта бы наверняка заметила это и сказала бы что-нибудь про изменение климата. Да, она всегда говорила про изменение климата.

Старик достал из нагрудного кармана пиджака сложенный вчетверо платок и протёр очки. Без очков мир расплывался в мягкие пятна, и это было даже приятно, потому что размывало резкость воспоминаний.

Он помнил, как Герта в последний раз ходила в тот самый лес за домом, как собирала грибы, маленькие крепкие лисички, и складывала их в плетёную корзину, которую сама же и сплела. Помнил, как она пела при этом, тихо, фальшиво, какую-то старую песню. Также помнил, как она обернулась и сказала ему, Клаус, ты опять стоишь и смотришь, иди сюда, помоги мне. И он пошёл, помогая, и это было самое обычное, самое простое счастье, какое только бывает.

Поезд чуть качнуло на повороте, и трость Клауса звякнула о подлокотник. Он наклонился, поднял её и поставил обратно.

Колени болели. Они болели каждое утро последние лет десять, и Герта всегда мазала их какой-то мазью с запахом камфары. Запах этот до сих пор жил в его памяти, вплетённый в тысячи других запахов их общей жизни.

Клаус посмотрел на портфель у ног. Цветы внутри были завёрнуты в специализированную влажную бумагу, чтобы не завяли. Белые лилии. Герта любила белые лилии. Она говорила, что они пахнут, как детство, как летние каникулы у в Шварцвальде. Клаус не знал, пахнут ли они так на самом деле, но верил ей. Сорок лет верил всему, что она говорила.

В четвёртом вагоне группа студентов-медиков из Университета Гумбольдта возвращалась с ночной смены в клинике «Шарите». Они были уставшие и взбудораженные одновременно. Ночная смена выдалась тяжёлой, и теперь они громко обсуждали сложный случай аппендицита, который им довелось наблюдать. Один из них, высокий рыжеволосый парень по имени Фабиан, показывал на планшете схему операции, и остальные тянулись к нему, заглядывая в экран.

— Нет, смотри, — ткнул пальцем в планшет молодой человек. — Здесь аппендикс уже перфорирован. Если бы они прооперировали на два часа раньше…

— У них не было двух часов, — перебила его девушка с короткой стрижкой, сидевшая напротив. — Скорая везла его из Потсдама, там пробка, ты что, не слышал?

— Я слышал. Но факт остаётся фактом. Перфорация — это смертность тридцать процентов, даже в «Шарите».

— Тридцать процентов — это не девяносто семь, — возразила она. — Парень выживет.

Фабиан хмыкнул, не став спорить.

В конце состава, в седьмом вагоне, ехали рабочие-строители, человек двенадцать. Они были молчаливы и взволнованы. После новости об исчезновении Луны они не находили себе места. Один из них, бригадир по имени Томас, сидел, сцепив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой. Он думал о том, что мир, кажется, сошёл с ума, но ему всё равно нужно было кормить семью, и поэтому он ехал на объект, как обычно.

Рядом с Томасом сидел его помощник, Марек, поляк из Щецина, работавший в бригаде третий год. Марек крутил в пальцах незажжённую сигарету и смотрел на неё так, будто она могла дать ответ на вопрос, который мучил его с вчерашнего вечера.

— Приятель, — спросил он негромко, наклоняясь к уху бригадира. — Ты видел вчера новости? Про Луну?

— Видел, — ответил тот, не поворачивая головы. — Их теперь каждый день показывают.

— И что ты думаешь?

Томас молчал несколько секунд. Поезд мерно гудел под ними, и в этом гуле было что-то успокаивающее, привычное. Он не хотел думать о Луне. Не хотел думать о том, что говорили физики по телевизору, о каких-то разрывах, о метрике, о словах, которые он не понимал и не хотел понимать. Он хотел думать о том, что сегодня нужно залить фундамент на третьем участке, и что бетон привезут к десяти, и что если не привезут, то он позвонит поставщику и выскажет ему всё.

— Я думаю, — ответил Томас наконец, — что мне нужно кормить детей. А Луна пускай делает что хочет.

Марек хмыкнул и сунул сигарету за ухо.

В дальнем углу седьмого вагона кто-то из рабочих включил какой-то канал на телефоне и сделал звук погромче. Диктор монотонным голосом читал сводку новостей. Говорил о том, что обсерватории по всему миру фиксируют аномалии. Говорил о том, что приливы изменились. Говорил о панике на биржах. Рабочие слушали молча, и никто не выключал. Потом диктор сказал, что причин для беспокойства нет, и кто-то из бригады рассмеялся коротко, зло, но Томас не рассмеялся.

Всего в поезде находилось триста сорок два человека. Все эти люди ещё не подозревали, что произойдёт через несколько минут.

В восемь тридцать семь состав проходил поворот у деревни Гросс-Шёнебек. Скорость, триста сорок два километра в час. Машинист в головной кабине, опытный пятидесятилетний мужчина по имени Дитер Хоффман, проверил показания приборов и отметил, что всё в норме. Напряжение в сети стабильное, зазор между днищем и направляющей, восемь миллиметров, температура сверхпроводников, минус сто восемьдесят по Цельсию. Он отпил кофе из термокружки и посмотрел на путь впереди. Рельс уходил к горизонту ровной серой линией.

В восемь тридцать восемь пространство разорвалось. Это не было похоже ни на взрыв, ни на удар. Никто в поезде ничего даже не почувствовал. Просто в одной точке маршрута, на границе между четвёртым и пятым вагонами, метрика пространства перестала быть непрерывной. Ткань реальности расступилась, и состав оказался одновременно в двух местах. Точка разрыва прошла ровно по сцепке между вагонами, четвёртый и все последующие остались в Германии, а первые четыре вагона, вместе с головной кабиной, исчезли.

Задняя часть состава, потеряв передние вагоны, автоматически активировала аварийное торможение. Сверхпроводящие катушки разомкнулись, и вагоны рухнули на направляющую. Металл ударился о металл, высекая снопы искр. Состав повело юзом. Пассажиры в пятом, шестом, седьмом и восьмом вагонах ощутили резкий толчок, от которого многие вылетели из кресел. Торможение было чудовищным, почти мгновенным. Незакреплённые предметы, сумки, телефоны, бутылки с водой, полетели вперёд, превращаясь в смертоносные снаряды. Пожилой мужчина в пятом вагоне, сидевший у прохода, получил удар ноутбуком в висок и потерял сознание. Женщина, стоявшая у туалета, упала и сломала шею. Студенты-медики в четвёртом вагоне, которых разрыв задел по касательной, успели увидеть, как пространство перед ними превратилось в зеркальную рябь, а потом погас свет, и наступила тишина. Передние вагоны исчезли, и задняя часть состава замерла посреди поля, окружённая облаком пыли и дыма. Те, кто выжил, ещё не знали, что произошло. Они понимали только, что поезд остановился. И что впереди больше ничего нет.

***

Бейсбольный стадион «Доджер-стэдиум» в Лос-Анджелесе был заполнен до отказа. Пятьдесят шесть тысяч зрителей, мужчины, женщины, дети, семьи, парочки, старики, подростки, все собрались на финальный матч сезона. «Лос-Анджелес Доджерс» принимали «Сан-Диего Падрес», и ставки были высоки. Победитель этого матча выходил в плей-офф. Калифорнийское небо сияло пронзительной голубизной. Температура, двадцать три градуса, лёгкий ветер с океана. Идеальная погода для бейсбола.

Над полем парили голографические проекторы, формируя в воздухе гигантские изображения, счёт матча (4: 2 в пользу «Доджерс», конец пятого иннинга), статистику отбивающих, лица игроков, рекламные баннеры спонсоров. Голографические эффекты были синхронизированы с реальным временем, когда питчер «Доджерс» Маркус Хейз, звезда лиги, правая рука стоимостью в сто миллионов долларов, готовился к броску. Над ним вспыхивала его статистика, двадцать два страйкаута в этом матче, лучший показатель сезона.

Зрители ревели. Маркус Хейз, двадцатисемилетний темнокожий гигант с мощными плечами и фирменной узнаваемой бородкой, стоял на питчерской горке и разминал плечо. Он был спокоен. Он всегда был спокоен. Именно за это его и ценили, за ледяное хладнокровие в критические моменты. На бите стоял Кристиан Альварес, доминиканский отбивающий «Падрес», левша с феноменальной реакцией. Дуэль между Хейзом и Альваресом была главным событием матча, и пятьдесят шесть тысяч человек затаили дыхание.

Среди зрителей, на трибуне за третьей базой, сидел Карлос Руис, пятидесятидвухлетний автомеханик из Сан-Бернардино, с женой Марией и восьмилетним сыном Мигелем. Мигель был в бейсболке «Доджерс», которая была ему чуть велика, и держал в руках программку, надеясь получить автограф после матча. Карлос болел за «Доджерс» с детства и передал эту страсть сыну. Он не мог позволить себе билеты на такой матч, но Мария, копившая деньги полгода, подарила их ему на день рождения, зная пристрастие супруга.

Напротив, за первой базой, в корпоративной ложе, расположилась группа топ-менеджеров из Кремниевой долины, четверо мужчин в дорогих, но небрежно расстёгнутых рубашках и одна женщина в тёмных очках и лёгком платье. Они пили пиво, обсуждали венчурные сделки и почти не смотрели на поле. Бейсбол был для них фоном, поводом для встречи. Один из них, сорокалетний инвестор по имени Джош Бреннер, отвечал на письмо в телефоне, когда Хейз сделал бросок, и даже не заметил страйка.

На скамейке запасных «Доджерс» сидел Тайлер Джексон, молодой шорт-стоп, звёздочка команды, всего два года как из колледжа, но уже с контрактом на тридцать миллионов. Он жевал резинку, болтал с соседом и ждал своего выхода на биту. Рядом с ним находился ветеран команды, сорокаоднолетний кэтчер Роберт «Бобби» Санчес, который играл в лиге дольше, чем некоторые из зрителей жили на свете. Для него этот матч мог стать последним в карьере.

— Бобби, глянь на третий ряд за нашей скамейкой, — лениво потянулся Тайлер и кивнул в сторону трибун. — Вон те брюнетки. Похоже, они пришли посмотреть на мои тридцать миллионов. Слушай, а каково это играть, зная, что для тебя девушки на трибунах — это уже просто зрители, а не афтерпати?

Бобби даже не повернулся. Он методично обматывал рукоять биты свежей лентой, проверяя натяжение каждым пальцем.

— Красивые, — спокойно согласился тот, отрезая край ленты. — Только они смотрят на питчера, Тайлер. Он как раз изучает твою статистику ударов против слайдеров. И судя по его улыбке, сегодня вечером эти брюнетки пойдут спать с ним, а не с парнем, который за тридцать миллионов умеет только красиво махать мимо мяча. Кстати, твой выход, звезда. Постарайся не сделать им больно своим страйк-аутом.

Хейз сделал бросок. Альварес замахнулся и промахнулся. Страйк. Стадион взревел.

В этот момент в паре метрах над полем, прямо между питчерской горкой и линией второй базы, ткань реальности разошлась. Из ниоткуда возник поезд.

***

Передняя часть состава «Берлин — Темплин» материализовалась в воздухе на высоте двух метров над землёй, сохранив полную скорость, триста сорок километров в час. Четыре вагона и головная кабина выпали из разрыва и понеслись над полем, как выпущенный из пушки снаряд. Машинист Дитер Хоффман успел увидеть не серое бранденбургское небо, а голубое калифорнийское, и в этом небе парили голограммы с чужими буквами и цифрами. Он не понял. Он вообще ничего не понял. Его мозг не успел обработать информацию. Через ноль целых три десятых секунды после материализации головная кабина ударилась о землю, и Дитер Хоффман перестал существовать вместе с кабиной.

Поезд, разрезанный пространством, состоял теперь из трёх пассажирских вагонов и головной секции. Он двигался по инерции, параллельно земле, и его траектория проходила ровно через питчерскую горку. Маркус Хейз не увидел приближающейся смерти. Он всё ещё смотрел на кэтчера, готовясь к следующему броску, когда многотонная масса металла, движущаяся со скоростью курьерского поезда, ударила его в грудь. Тело Хейза разорвало на части мгновенно. Руки, ноги, голова разлетелись в разные стороны, смешавшись с обломками кабины. Кристиан Альварес, стоявший на бите, попытался отшатнуться, но инерция поезда была неумолима. Ближайший вагон задел его по касательной, и тело отбросило на двадцать метров, впечатав в ограждение поля с такой силой, что металлическая сетка лопнула.

Судья за домом, пожилой мужчина по имени Дуглас Коул, даже не успел вскрикнуть, когда он исчез под колёсами, вернее, под днищем вагона, которое, хоть и не имело колёс, весило десятки тонн. Его тело превратилось в кровавую кашу, смешанную с размолотым грунтом поля.

Поезд прошёл сквозь инфилд, как нож сквозь масло. Но он не мог двигаться по прямой вечно. Земля под ним была неровной, специально подготовленной для бейсбола, а не для маглева. Отсутствие направляющей означало отсутствие стабилизации. Через секунду после контакта с землёй передний вагон начало заваливать набок. Металл взвыл. Вагон перевернулся, кувыркаясь, подняв тучу песка и гравия, и врезался в скамейку запасных «Доджерс». Тайлер Джексон, молодой шорт-стоп, сидевший на краю скамейки, был раздавлен мгновенно. Вагон весом в сорок тонн буквально расплющил его. Бобби Санчес, ветеран, сидевший рядом, пытался вскочить, но кусок обшивки, оторвавшийся при крушении, ударил его в голову, снеся верхнюю часть черепа. Тело рухнуло обратно на скамейку, заливая кровью соседей.

Второй вагон, следуя за первым, перевернулся в воздухе и влетел в зрительские трибуны за третьей базой. Он ударил плашмя, всей массой, по сектору, где сидели семьи с детьми. Карлос Руис успел увидеть надвигающуюся тень. Он инстинктивно прижал Мигеля к груди, и в этот момент вагон накрыл их. Тела Карлоса, Марии и их сына спрессовало с креслами, бетоном и металлом в единую массу. Когда позже спасатели разбирали завалы, они не могли определить, где заканчивалось одно тело и начиналось другое.

Третий вагон, самый дальний от головной кабины, протащило по краю поля, и он врезался в корпоративную ложу, где сидели топ-менеджеры из Кремниевой долины. Джош Бреннер, который отвечал на письмо в телефоне, не увидел ничего. Он просто перестал быть. Его тело, кресло и телефон превратились в однородную субстанцию, размазанную по бетону. Женщина в тёмных очках погибла от удара металлической балкой, которая пробила ей грудь и вышла через спину, пригвоздив её к обломкам ложи, как диковинное насекомое.

Четвёртый вагон, тот самый, в котором ехали Лукас Мёллер, Ханна Шмидт и Клаус Фишер, оторвался от состава при ударе о землю и кувыркался дольше остальных. Внутри люди кричали. Лукас, студент-энергетик, вылетел из кресла, потому что не был пристёгнут, и его тело мотало по салону, ударяя о стены, потолок и других пассажиров. Он сломал шею при втором ударе и умер быстро. Ханна Шмидт, беременная женщина, успевшая сдёрнуть с лица виртуальные очки, увидела, как мир за окном превратился в мешанину синего неба и серого металла. Она закрыла живот руками, пытаясь защитить будущую Эмму, но когда вагон ударился о трибуны, то её тело разорвало на части вместе с телом нерождённого ребёнка. Клаус Фишер, старый учитель, сидевший в нескольких креслах от неё, погиб от удара обломком багажной полки, который пробил ему висок. Он умер мгновенно, так и не успев понять, что случилось.

Из трёхсот сорока двух пассажиров передней части состава не выжил никто.

***

Когда движение прекратилось и грохот смолк, на стадионе повисла тишина. Не абсолютная. Где-то кричали раненые, где-то плакали дети, где-то гудели аварийные сирены, но поверх всего этого лежала плотная, удушающая тишина, которая бывает только после катастрофы. Пятьдесят шесть тысяч человек, ещё минуту назад ревевших от восторга, теперь молчали, пытаясь осознать увиденное.

Поле было изуродовано до неузнаваемости. Там, где только что зеленела трава инфилда, теперь зияла глубокая борозда, пропаханная поездом. В борозде лежали обломки металла, куски пластика, кресла, багаж, человеческие останки. Кровь смешалась с песком и гравием, образуя грязную, вязкую жижу, которая медленно впитывалась в землю.

Кто-то закричал. Не просто вскрикнул, а закричал долгим, высоким, почти животным воплем. Женщина в десятом ряду, у которой на глазах раздавило мужа. Это был её крик.

Звук нарастал, превращаясь в какофонию. Плач детей, отчаянные мольбы о помощи, нецензурная брань, молитвы на нескольких языках, а над всем этим сирены, которые ещё не приблизились, но уже слышались где-то вдалеке, бесполезные и запоздалые.

Мужчина в ковбойской шляпе, сидевший в пятом ряду, вскочил и с безумными глазами побежал к выходу, расталкивая людей локтями. Его жена, оставшаяся на месте, смотрела на поле и не двигалась. Она видела, как из-под обломка вагона торчит чья-то рука, большая, мужская, с часами на запястье. Рука дёргалась. Она была ещё жива. Женщина хотела крикнуть, чтобы кто-нибудь помог, но у неё внезапно пропал голос.

Рядом с ней, двумя рядами ниже, мать закрывала лицо дочери руками, но девочка всё равно видела. Она видела слишком много. Ей было семь лет, и она запомнит эту картину на всю жизнь, если жизнь вообще продолжится после такого.

Кто-то на верхних трибунах начал снимать происходящее на телефон. Сначала один, потом ещё несколько, потом десятки. Люди, ещё не осознавшие до конца случившегося, пытались зафиксировать реальность, которая только что перестала быть понятной. Их трясущиеся руки наводили камеры на обломки, на тела, на лужи крови, и эти записи через пару часов облетят весь мир, добавляя кошмару новое измерение.

На питчерской горке, вернее, на том месте, где она когда-то была, не осталось ничего, кроме разорванных останков Маркуса Хейза. Его правая рука, та самая, которая принесла ему сто миллионов долларов, лежала в двадцати метрах от тела, всё ещё сжимая бейсбольный мяч. Голова откатилась к линии второй базы и замерла лицом вверх. Глаза были открыты. На лице застыло выражение удивления. Он так и не понял, что случилось.

Скамейка запасных «Доджерс» превратилась в братскую могилу. Тела игроков, молодых, талантливых, знаменитых, были перемешаны с обломками вагона. Тайлер Джексон, шорт-стоп, был буквально размазан, и опознать его можно было только по бутсам с вышитой фамилией. Бобби Санчес, ветеран, умер с открытыми глазами, и его лицо, вернее, то, что от него осталось, выражало вселенское спокойствие. Он просто не успел испугаться.

Трибуна за третьей базой, куда врезался второй вагон, напоминала свалку. Бетонные секции кресел вырвало с корнем. Металлические конструкции смяло, как бумагу. Среди обломков виднелись руки, ноги, головы. Отдельно лежала женская рука с обручальным кольцом. Отдельно детская бейсболка, та самая, что была на Мигеле Руисе, пропитанная кровью и присыпанная бетонной пылью. Спасатели позже найдут её и передадут родственникам, единственное, что уцелело от семьи Карлоса Руиса.

Корпоративная ложа, где сидели инвесторы, была уничтожена полностью. От Джоша Бреннера, отвечавшего на письмо, не осталось ничего, что можно было бы опознать визуально. Его коллегу, женщину в тёмных очках, спасатели извлекали из-под обломков почти час, так как балка, пробившая ей грудь, прошла насквозь и застряла в бетонной плите позади неё.

На поле и на трибунах царил хаос. Зрители, которые не пострадали физически, находились в состоянии шока. Кто-то бежал к выходам, давя упавших. Кто-то сидел на месте, не в силах пошевелиться. Кто-то кричал. Кто-то пытался помочь раненым, но раненых было слишком много. Врачи скорой помощи, дежурившие на стадионе, не справлялись. Они просто не были готовы к катастрофе такого масштаба. Один из них, молодой фельдшер по имени Дэвид, обходя поле, споткнулся обо что-то мягкое, опустил взгляд и увидел человеческий торс без ног и без головы. Он отошёл на три шага, и его вырвало прямо на траву, рядом с обломком поезда.

Среди обломков пассажирских вагонов картина была ещё страшнее. Тела выбросило из окон. Некоторые были целыми, но просто мёртвыми, с остекленевшими глазами и вывернутыми конечностями. Другие, разорванными. Повсюду валялись сумки, телефоны, ноутбуки, детские игрушки. Розовый рюкзак лежал в луже крови. Планшет с треснувшим экраном всё ещё показывал схему операции по удалению аппендицита. Студент Фабиан так и не закончил свой рассказ. Портфель Клауса Фишера, старого учителя, раскрылся при ударе, и из него выпали цветы, белые лилии, теперь залитые кровью и присыпанные песком.

***

Когда спустя несколько часов журналисты со всего мира наводнили Лос-Анджелес, слово «Обмен» ещё не вошло в обиход. Его придумают позже, через несколько дней, когда станет ясно, что это была не единичная катастрофа, а часть процесса, у которого нет названия. Пока же репортёры CNN, BBC и десятков других каналов стояли у развороченного стадиона и пытались подобрать слова, чтобы описать неописуемое.

— То, что мы видим здесь сегодня, не поддаётся рациональному объяснению, — говорил в камеру корреспондент CNN, мужчина с ошеломлённым видом, который освещал войны и землетрясения, но сейчас выглядел так, будто впервые в жизни не знал, что сказать. — Поезд, который, по предварительным данным, следовал по маршруту Берлин — Темплин, каким-то образом оказался здесь, на стадионе «Доджер-стэдиум» в Лос-Анджелесе, во время финального матча сезона. Власти пока не комментируют случившееся. Число жертв уточняется, но уже сейчас ясно, что речь идёт о сотнях погибших.

В Германии, в сорока километрах от Берлина, у деревни Гросс-Шёнебек, стояла задняя часть состава. Четыре вагона, замершие посреди поля. Внутри, раненые, убитые, контуженные. Те, кто выжил, выбирались наружу через разбитые окна и кричали о помощи. Среди них были рабочие-строители, которых смерть обошла стороной лишь потому, что они сидели в седьмом вагоне, а не в четвёртом. Бригадир Томас, шатаясь, вышел на мокрую траву и оглянулся. Он увидел ровный срез между четвёртым и пятым вагонами, как будто кто-то отсёк переднюю часть поезда гигантским скальпелем. Металл на срезе был гладким, почти зеркальным, и в этом зеркале отражалось серое небо Бранденбурга. Томас перекрестился и заплакал.

Марек вылез из вагона следом за бригадиром. Лицо его было в крови, порез на лбу саднил, но он не обращал внимания. Он стоял рядом с Томасом и смотрел на срез. На гладкий, зеркальный срез, в котором отражалось небо.

— Томас, — спросил Марек хрипло. — Что это было?

Мужчина не ответил. Он не мог ответить. Он смотрел на срез и пытался найти в нём логику, объяснение, хоть что-то, за что можно зацепиться рассудком. Но логики не было. Был только гладкий металл и серое небо в нём.

Из шестого вагона доносились жуткие крики. Кто-то кричал, звал на помощь. К нему присоединился другой голос, а потом третий. Вопли нарастали, будто чья-то невидимая рука прибавляла постепенно звук.

Ещё один выживший, мужчина из пятого вагона, сидел на траве и держался за голову. Кровь текла между его пальцев. Он раскачивался из стороны в сторону и повторял одно и то же слово, снова и снова, как молитву. Томас подошёл к нему, присел рядом и положил руку ему на плечо.

— Тише, тише, — попытался ободрить Томас. — Помощь уже едет.

Мужчина поднял на него глаза. В них не было ничего. Ни мысли, ни страха, ни надежды. Только пустота.

— Там ничего нет, — прошептал он. — Впереди. Там ничего нет. Поезд просто кончился. Как будто его отрезали. Как будто его никогда не было.

Томас кивнул. Он видел этот срез. Он знал. И не знал, что ответить.

Вдали, со стороны шоссе, уже слышались сирены. Много сирен. Они приближались, нарастали, и в их вое было что-то бессильное, запоздалое. Как будто весь мир опаздывал. Как будто весь мир узнал слишком поздно.

В Лос-Анджелесе наступал вечер. Над стадионом кружили вертолёты, подсвечивая руины прожекторами. Спасатели продолжали разбирать завалы, извлекая тела. Счёт погибших рос с каждым часом. Триста сорок два пассажира передней части поезда. Сорок семь игроков и тренеров обеих команд. Восемьсот тридцать четыре зрителя, по предварительным данным, но цифра будет уточняться и в итоге превысит тысячу.

Мир, ещё не оправившийся от исчезновения Луны, получил новую травму. Травму, которая показала, что аномалии — это не только космические загадки, волнующие астрономов. Это кровь, плоть, разорванные тела и крики, которые не утихают до утра.

Когда Виктор Ковальский на следующий день откроет сводку происшествий, он прочитает об этом случае. Прочитает, закроет глаза и несколько минут будет сидеть неподвижно. Он поймёт раньше многих, что это только начало. И следующая аномалия может ударить где угодно. Может быть, прямо по строящемуся ковчегу.

А пока, над развороченным стадионом в Лос-Анджелесе садилось калифорнийское солнце, и его лучи окрашивали в багровый цвет лужи крови, ещё не успевшей впитаться в землю. На поле, среди обломков поезда, лежала забытая кем-то бейсбольная перчатка. Она была целой. Только вся в крови.