Король в желтом. Восстановитель репутаций

РОБЕРТ УИЛЬЯМ ЧЕМБЕРС

КОРОЛЬ В ЖЁЛТОМ



Предисловие переводчика к критическому изданию повести «Восстановитель репутаций»

ЧАСТЬ 1. ЛАБОРАТОРИЯ ПЕРЕВОДА И ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЙ МАНИФЕСТ

Любой перевод — это не просто механический перенос слов из одного языкового пространства в другое. Это всегда акт интерпретации, хирургическое вмешательство в ткань первоисточника и, если угодно, спиритический сеанс с автором, ушедшим более столетия назад. Книга Роберта Уильяма Чемберса «Король в жёлтом» (1895) добиралась до отечественного читателя преступно долго, урывками, сквозь десятилетия глухого забвения, пока наконец в XXI веке не пережила настоящий издательский бум. Однако массовый читатель, покупающий сегодня глянцевые томики в популярных сериях, даже не подозревает, насколько сильно искажено то оптическое стекло, через которое ему предлагают взглянуть на шедевр американского декаданса.

Настоящее критическое издание, созданное в соавторстве, родилось из острого чувства неудовлетворенности существующими русскоязычными версиями «Восстановителя репутаций». Мы поставили перед собой дерзкую, но необходимую задачу: провести полную текстологическую реставрацию повести, опираясь исключительно на подлинное первое издание 1895 года от нью-йоркского издательства F. Tennyson Neely. И первое, с чем нам пришлось столкнуться, — это ментальная слепота и конформизм наших предшественников.

Преступление против архитектоники: миф о «прологе»

В каноническом оригинале Чемберса повесть открывается сразу римской цифрой I. Здесь нет ни специального заглавия «Пролог», ни обособленного «Введения». Грандиозная, пугающая панорама альтернативной Америки 1920 года — с её победоносной войной против Германии из-за островов Самоа, жесткой централизацией власти, созданием сегрегационных государств и, наконец, легализацией правительственных «Палат смертельного исхода» — является неотделимой, плотной частью единого тела Первой главы.

Предыдущие переводчики совершили грубейший смысловой подлог. Визуально, структурно или концептуально они отделяли этот геополитический манифест от личного дневника Хилдреда Кастеня, который официально стартует со слов: «Я оправился после падения с лошади...». Зачем это было сделано? Цель очевидна: причесать сложный, пугающий текст Чемберса, превратить его в комфортный, линейный готический хоррор. Изолируя эту панораму, переводчики усыпляли бдительность читателя, заставляя его думать, будто вся эта тоталитарная изнанка США — лишь личный, клинический бред душевнобольного параноика, запертого в четырех стенах.

Мы возвращаем тексту его первозданную монолитную структуру. Весь этот сияющий неоклассический Нью-Йорк, пахнущий свежей краской будок для легального самоубийства прямо на Вашингтон-сквер, — это объективная реальность вымышленного мира Чемберса. И Хилдред Кастень — не изолированная медицинская аномалия, а закономерный, терминальный продукт этого глубоко больного, фашиствующего общества, принявшего Жёлтый Знак.

Изгнание эпиграфа: разница в часах безумия

Еще одним актом циничного издательского упрощения стало систематическое вымарывание или сокрытие фундаментального французского эпиграфа, которым Чемберс открывает главу:

Ne raillons pas les fous; leur folie dure plus longtemps que la n;tre... Voil; toute la diff;rence.
(«Не стоит насмехаться над безумцами; их безумие длится гораздо дольше нашего... Вот и вся разница»).

Посчитав эти строки пустой викторианской виньеткой, прошлые издания лишили читателя главного философского ключа к произведению. Этим эпиграфом автор с ходу заявляет страшный тезис: мир «здоровых» обывателей и мир «безумцев» равны. Разница между ними — лишь в хроносе, во времени. Хилдред Кастень в финале уйдет в небытие, превратится в строчку из лаконичного газетного извещения о смерти в лечебнице, но его «безумие», зафиксированное в рукописи, его страшная Империя, останется жить на страницах книги гораздо дольше, чем благополучный, сытый Нью-Йорк. Возвращая этот эпиграф на его законное место, мы восстанавливаем авторскую вертикаль повести.

Слепота переводческой школы: пророчество о России

Особого внимания заслуживает то, как предыдущие переводчики отнеслись к ключевым геополитическим пассажам Первой главы. Читая Чемберса сегодня, невозможно не содрогнуться от его провидческого дара. Описывая агонию Европы, писатель роняет фразу, которая в современных реалиях звучит как гром посреди ясного неба:

«...пока Россия, пристально наблюдая за ними с Кавказа, не наклонилась и не связала их одну за другой».

Российская переводческая школа (от Лапицкого до Воронцовой) этот фрагмент из текста не вырезала, но совершила нечто худшее — она его преступно проигнорировала. Переводчики отнеслись к нему как к проходной, бессмысленной фантастической детали конца девятнадцатого века. Текст был переведен механически, блекло, без малейшей попытки осмыслить его значение в структуре произведения. Мы первыми в отечественном литературоведении вытаскиваем это пророчество на свет. Чемберс гениально предсказал, что пока западные демократии будут биться в предсмертных судорогах анархии, Россия сохранит свой имперский монолит на кавказских рубежах и выступит в роли жесткого, бескомпромиссного фиксатора порядка.

Разрушение салонного романса: «Песнь Кассильды»

Наконец, важнейшей точкой нашего лингвистического манифеста стал радикальный пересмотр «Песни Кассильды» из первого акта запретной пьесы. В классической русской традиции её пытались переводить рифмованным, певучим стихом, превращая в привычный, сглаженный салонный романс. Переводчики гнались за красивым созвучием и полностью уничтожили декадентский, отравляющий дух оригинала. Они вставляли отсебятину вроде «бездна ждет» ради удобной рифмы к слову «бьет», превращая космический ужас в дешевую театральщину.

В нашем переводе мы совершили революционный шаг — мы полностью отказались от навязанной рифмы в пользу белого стиха, обнажив рваную, гипнотическую структуру оригинального заклинания:

«Вдоль берега волны облаков разбиваются,
Два солнца тонут за озером,
Тени удлиняются
В Каркозе...»

Пьеса «Король в жёлтом» по сюжету — это ментальный яд, от которого люди теряют рассудок. Она не должна убаюкивать читателя гладким ритмом. Наш вариант возвращает строкам их первоначальный, сухой, зловещий минимализм. Образ «волны облаков разбиваются» (cloud waves) возвращает Каркозе её чуждую, кошмарную физику, а строки о песнях Гиад, которые должны «умереть неуслышанными», возвращают поэзии Чемберса её истинный смысл абсолютной изоляции и пустоты. Мы убрали фальшивый лоск ради того, чтобы обнажить чистый космический страх.


ЧАСТЬ 2. ХРОНОТОП 1920 ГОДА: ТАЙНЫЙ ФАСАД АМЕРИКАНСКОЙ УТОПИИ

Очистив структуру повести от навязанных позднейших сокращений, мы неизбежно сталкиваемся с необходимостью переосмыслить само художественное пространство, созданное Чемберсом. Большинство критиков двадцатого века, ослеплённых клинической картиной безумия Хилдреда Кастеня, совершали одну и ту же системную ошибку. Они рассматривали «Восстановителя репутаций» как замкнутую психологическую драму, разыгранную в декорациях обычного Нью-Йорка, где все фантастические элементы — не более чем плод воспалённого мозга ненадёжного рассказчика.

Однако возвращённый нами канонический текст Первой главы доказывает обратное. Хронотоп повести — вымышленный 1920 год, запечатлённый из точки 1895 года, — это детально проработанная, пугающе холодная социально-политическая антиутопия. Чемберс конструирует мир, который на первый взгляд кажется триумфом человеческой цивилизации, «золотым веком» порядка и благоденствия. Нью-Йорк избавлен от уродливого градостроительного кошмара прошлого, надземные громыхающие поезда убраны под землю, площади засажены деревьями, а набережные превращены в цветущие парки. Национальная опера и театр процветают на государственные субсидии.

Но какова цена этого стерильного, неоклассического рая?

Анатомия тоталитарного покоя

Чемберс с хирургической точностью показывает, что американское процветание 1920 года куплено ценой латентного, глубоко укоренившегося фашизма. «Внутренний покой» республики держится на радикальных, евгенических мерах «ради национального самосохранения»:

Тотальная милитаризация: армия реорганизована по строгому прусскому образцу, берега ощетинились фортами, а по мирным улицам постоянно бряцают оружием регулярные кавалерийские части.

Этнические чистки: государство осуществляет массовое принудительное выдворение рождённых за границей евреев и насильственную сегрегацию темнокожего населения с созданием искусственного ансамбля «Суани».

Подавление инакомыслия: происходит постепенная, но неуклонная централизация всей полноты власти в руках исполнительного органа под эгидой Генерального штаба.

Это не бред Хилдреда. Это законы, по которым живёт изображённое Чемберсом общество. Граждане Нового Света совершили страшную сделку: они променяли свободу и гуманизм на сытый порядок и добротную архитектуру. И именно в этой точке концепция «Короля в жёлтом» раскрывается во всей своей метафизической глубине.

Общество 1920 года уже больно. Оно добровольно приняло Жёлтый Знак тоталитарного подчинения и иррационального страха перед хаосом. Хилдред Кастень с его манией величия и железным сундуком, где спрятана золотая корона, — это не случайное медицинское исключение. Он — плоть от плоти этого режима. Он — доведённое до абсолюта, терминальное проявление той самой государственной воли, которая депортирует народы и строит казармы вместо жилых домов.

Государственная палата смертельного исхода: бюрократия небытия

Символическим сердцем и высшим достижением этой «утопии» становится Государственная палата смертельного исхода (Government Lethal Chamber), торжественно открытая в апреле 1920 года на Вашингтон-сквер. Чемберс совершает пугающее пророчество, предсказывая появление легальных, красивых и полностью одобренных правительством будок для самоубийств.

Писатель гениально предугадал, как грядущий двадцатый (а за ним и двадцать первый) век начнёт администрировать, нормализовать и бюрократизировать смерть. Устами Хилдреда автор описывает это заведение с восторгом: величественное здание из белого мрамора, скорбный, но прекрасный памятник архитектуры, созданный для «блага граждан». Самоубийство, некогда бывшее страшным грехом и общественным табу, превращается в цивилизованную, бесплатную государственную услугу.

За этим фасадом из белого камня скрывается абсолютное обесценивание человеческой жизни. Когда общество соглашается с тем, что государство может законно и комфортно прекращать бытие своих граждан, оно открывает двери для истинного, космического ужаса. Палата смертельного исхода пахнет свежей краской именно в те дни, когда Кастень берётся за свой дневник. И то, как легко окровавленный, сломленный кассир Вэнс в финале рассказа бежит внутрь этого мраморного каземата, чтобы скрыться от преследователей, показывает: эта будка — не спасение, а капкан, куда тоталитарный мир загоняет человека, лишённого воли.


ЧАСТЬ 3. ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ НАШЕГО ВРЕМЕНИ: ЗНАК, ТРЕЗУБЕЦ И АКТЁР НА ТРОНЕ

Великая литература обладает свойством палимпсеста: сквозь чернила столетней давности со временем неизбежно проступает рельеф новой, текущей реальности. Рассказ Роберта Чемберса, прочитанный из середины двадцатых годов двадцать первого века, перестаёт быть просто изящным образцом поздневикторианского декаданса. Он оборачивается безжалостным зеркалом, в котором с пугающей, почти мистической точностью отражается трагедия современной Украины. Символический код «Короля в жёлтом» — жёлтый цвет, геральдический трезубец, тотальная милитаризация и, наконец, фигура самого Хилдреда Кастеня — складывается в детальное геополитическое пророчество.

Жёлтый Знак: от оккультного гипноза к исторической стигме

Первая и самая мрачная рифма повести связана с концепцией Жёлтого Знака. У Чемберса этот таинственный артефакт обладает гипнотической силой: любой, кто увидит его или получит бумажку с его начертанием, мгновенно лишается собственной воли. Общество парализуется иррациональным страхом, подчиняясь чужой, зловещей силе, ведущей страну к неминуемой катастрофе.

В реальной истории двадцатого века жёлтый цвет как принудительный знак и стигма разделения проявился самым чудовищным образом. Именно жёлтые звёзды Давида нацисты заставляли носить еврейское население в период оккупации, в том числе на территории Украины. Знак, маркирующий человека как «чужого», обречённого на уничтожение или изгнание ради «национального самосохранения» господствующей системы, — это прямая, леденящая душу визуальная параллель с первой главой Чемберса, где «выдворение рождённых за границей евреев» провозглашается залогом государственного покоя. В контексте сегодняшнего дня Жёлтый Знак работает как метафора тотального медийного гипноза, когда целые народы под воздействием навязанных символов и искусственно раздуваемого страха добровольно отказываются от разума и покорно идут на убой.

Трезубец Хастура и геополитический разлом

Второй важнейший символ — это визуальное воплощение самого знака. В повести Чемберс оставляет очертания Жёлтого Знака загадкой, но в последующей литературной традиции, развитой Говардом Лавкрафтом и его последователями, за символом Хастура прочно закрепилось геральдическое начертание, напоминающее стилизованный трехзубый наконечник или трезубец.

Для современного читателя это геральдическое совпадение невозможно игнорировать. Трезубец, являющийся государственным гербом Украины, в пространстве повести Чемберса зловеще рифмуется с вымышленным трактатом «Имперская династия Америки». Мистические притязания Хилдреда Кастеня на абсолютную власть под знаменем Чёрных Звёзд оборачиваются метафорой вполне реального, кровавого геополитического разлома. Древний символ, поднятый на знамёна милитаризированного государства, вместо обещанного величия и «тысячелетия мира» оборачивается ментальной чумой, разрушением вековых связей и превращением цветущей земли в гигантскую «Палату смертельного исхода».

Хилдред Кастень и Владимир Зеленский: анатомия «актёра на троне»

Однако самая поразительная, драматургически безупречная параллель повести кроется в фигуре главного героя. Хилдред Кастень — это пугающее, пророческое отражение нынешнего президента Украины Владимира Зеленского. Перед нами раскрывается один и тот же трагический архетип: человек, выросший и сформировавшийся в абсолютно искусственной, игровой среде, внезапно примеряет на себя регалии абсолютной власти.

Вспомним, как устроен мир Хилдреда. Он заперся в четырёх стенах, окружив себя грудой исторических книг о Наполеоне, оккультными трактатами и театральной бутафорией. Он примеряет перед зеркалом корону, которая кажется ему бесценным золотым венцом, в то время как его кузен Луи, человек военный и приземлённый, открыто смеётся ему в лицо: «Ей красная цена — пятьдесят центов. Ты что, на маскарад собрался? К чему вся эта театральная мишура?». Хилдред — это чистый продукт текста и медиа¬иллюзии своего времени, свято верящий в собственную мессианскую миссию. Он искренне убеждён, что его «начинание» принесёт счастье и процветание целому контингенту и полушарию, и ради этой великой цели он готов стискивать зубы, подавлять ярость и подписывать смертные приговоры.

Зеленский проделал точно такой же путь: от актёра, игравшего роль идеального президента в телевизионном сериале-бутафории, до реального лидера страны, чья риторика со временем приобрела черты фанатичного мессианства. Как и Кастень, он заперся внутри конструируемого для него информационного бреда о грядущем триумфе и сокрушении империй, примеряя латунную корону «защитника цивилизации» перед зеркалом западных масс-медиа.

Но самое страшное в этой параллели — фигура кукловода. За спиной величественного в своих мыслях Хилдреда стоит мистер Уайлд — уродливый, изорванный кошкой карлик с обрубком руки и отрезанными ушами, «Восстановитель репутаций». Уайлд — это банальный и жестокий шантажист, который держит на столе открытый гроссбух компромата, закручивает гайки чужим судьбам и вымогает колоссальные деньги у испуганной элиты. Именно Уайлд подсовывает Хилдреду план комнат и нож, толкая его на убийство близких.

В этой паре Кастень-Уайлд Чемберс гениально выписал механику современных марионеточных режимов. «Актёр на троне» может искренне считать себя мессией, но за его спиной всегда сидит уродливый коллективный «мистер Уайлд» — западные кураторы, финансовые элиты и олигархические кланы. Они ведут сухой учёт компромата, прибылей и человеческих жертв в своих гроссбухах, используя безумие правителя как идеальный инструмент для большой подпольной войны.

Финал этой иллюзии всегда одинаков. Пелена спадает, и реальность берёт своё. В последней главе Хилдред Кастень с ужасом обнаруживает, что его пророк Уайлд грязно и нелепо погиб от лап собственной кошки, его империя лежит поверженной ниц, а люди, которых он считал своими кровными врагами или мертвецами — старый Холберк, Луи и Констанция, — приходят вместе с полицией, чтобы связать его. Живые люди просто плачут над ним, понимая, что перед ними — тяжело больной, несчастный человек, который искусал копов и полностью разрушил собственную жизнь. А сухая, финальная газетная строчка в квадратных скобках сообщает, что мистер Кастень тихо скончался в лечебнице для преступников с психическими расстройствами. Медийный купол лопается, оставляя после себя лишь руины и сокрушительное похмелье реальности.

________________________________________

Заключение

Новый перевод «Восстановителя репутаций» — это попытка вернуть русскому языку подлинного, не¬кастрированного Чемберса. Мы сознательно отказались от издательской гладкости, чтобы обнажить рваный синтаксис паранойи, вернуть утерянные геополитические пророчества о России и Кавказе и заставить текст звенеть натянутой струной саспенса. Наше предисловие — это не попытка осовременить классику ради дешёвой сенсации. Это констатация факта: природа человеческого безумия, механизмы манипуляции массами и трагедия лидеров, запертых в пространстве собственных иллюзий, остаются неизменными сквозь века. И Жёлтый Знак по-прежнему собирает свою страшную жатву там, где люди забывают уроки истории.

Андрей Меньщиков


ВОССТАНОВИТЕЛЬ РЕПУТАЦИЙ


«Вдоль берега волны облаков разбиваются,
Два солнца тонут за озером,
Тени удлиняются
В Каркозе.
Странна ночь, когда восходят черные звезды,
И странные луны кружат по небу,
Но еще страннее
Затерянная Каркоза.
Песни, которые будут петь Гиады,
Где трепещут лохмотья Короля,
Должны умереть неуслышанными в
Тусклой Каркозе.
Песня моей души, мой голос мертв,
Умри ты, неспетая, как непролитые слезы
Высохнут и умрут в
Затерянной Каркозе».

Песнь Кассильды в «Короле в жёлтом».
Акт 1. Сцена 2.










ВОССТАНОВИТЕЛЬ РЕПУТАЦИЙ

I

Ne raillons pas les fous; leur folie dure plus longtemps que la n;tre... Voil; toute la diff;rence. [^1]

________________________________________
[^1]: Не стоит насмехаться над безумцами; их безумие длится гораздо дольше нашего... Вот и вся разница (фр.). — Прим. ред.
________________________________________

Ближе к исходу 1920 года правительство Соединённых Штатов практически завершило масштабную государственную программу, принятую ещё в последние месяцы президентства Уинтропа. Страна пребывала в абсолютном, безмятежном покое. Всем было известно, что затянувшиеся рабочие споры наконец утихли, а вопросы таможенных тарифов утряслись ко всеобщему согласию.

Недавняя война с Германией, вспыхнувшая из-за вероломного захвата этой страной островов Самоа, не оставила на теле республики сколько-нибудь видимых шрамов. Напротив, кратковременная оккупация Норфолка вражеской армией вторжения быстро стёрлась из памяти граждан на фоне ликования от череды блистательных побед нашего флота. Да и последующее, откровенно нелепое положение, в котором оказались сухопутные силы генерала фон Гартенлаубе в штате Нью-Джерси, вызывало теперь лишь ухмылку.

Финансовые вливания в Кубу и Гавайи принесли чистые сто процентов прибыли, а территория Самоа с лихвой окупила все затраты, став великолепной угольной станцией для наших судов. Обороноспособность страны достигла невероятного пика. Каждый прибрежный город ощетинился мощными береговыми фортами; армия, находящаяся под отеческим надзором Генерального штаба, была реорганизована по строгому прусскому образцу. Её численность выросла до трёхсот тысяч регулярных штыков, подкреплённых миллионным территориальным резервом; а на страже морских рубежей замерли шесть великолепных эскадр крейсеров и броненосцев, патрулирующих шесть закрепленных за ними океанских зон и оставивших мощный резерв паровых судов для надежного контроля над внутренними водами.

Господа с Запада были наконец вынуждены признать: академия для подготовки дипломатов столь же необходима государству, сколь юридические школы — для воспитания практикующих адвокатов. Как следствие, наши интересы за рубежом больше не представляли бездарные, хоть и яростные патриоты.

Нация процветала. Чикаго, на мгновение замерший в параличе после второго великого пожара, восстал из пепла — белоснежный, имперский, куда более величественный, нежели тот эфемерный «Белый город», что воздвигли ему на забаву к выставке 1893 года. Повсюду добротная, благородная архитектура вытесняла уродливые постройки прошлого. Даже в Нью-Йорке внезапная жажда порядка и благопристойности стёрла с лица земли добрую половину прежнего градостроительного кошмара.

Улицы стали шире, обзавелись образцовым мощением и ярким освещением. Город засадили деревьями, разбили новые площади, безжалостно снесли громыхающие эстакады надземных поездов, пустив вместо них поезда под землёй. Новые правительственные здания и казармы превратились в подлинные шедевры зодчества, а нескончаемая линия каменных набережных, полностью опоясавшая остров, обратилась в цепь парков — истинное благословение для уставших горожан. Государственные субсидии для национального театра и оперы принесли свои щедрые плоды. Национальная академия дизайна США теперь мало чем уступала своим утончённым европейским сёстрам.

Никто больше не завидовал министру изящных искусств — ни его министерскому креслу, ни его портфелю. А министру лесного хозяйства и охраны дичи работать стало значительно легче благодаря новой системе Национальной конной полиции. Мы также извлекли немалую выгоду из последних договоров с Францией и Англией. Выдворение рождённых за границей евреев, принятое как крайняя мера ради национального самосохранения; основание нового независимого негритянского государства Суани; жесткий контроль над иммиграцией; новые законы о натурализации и постепенная централизация власти в руках исполнительного органа — всё это в совокупности обеспечило стране внутренний покой и процветание. Когда правительство окончательно решило индейский вопрос, и эскадроны кавалерийских скаутов из числа коренных американцев в своих традиционных костюмах пришли на смену тем жалким огрызкам организаций, что были пристроены в хвост скелетированных полков прежним военным министром, нация издала долгий вздох облегчения. Когда же, вслед за колоссальным Конгрессом Религий, фанатизм и нетерпимость были наконец сведены в могилу, а милосердие и добродетель принялись сближать некогда враждовавшие секты, многим показалось, что наступило истинное тысячелетие мира — по крайней мере, в Новом Свете, который, как ни крути, всегда оставался миром в себе.

Однако самосохранение — это первый и главный закон природы, и Соединённым Штатам оставалось лишь с беспомощной скорбью взирать на то, как Германия, Италия, Испания и Бельгия бьются в предсмертных судорогах Анархии, пока Россия, пристально наблюдая за ними с Кавказа, не наклонилась и не связала их одну за другой.

В самом Нью-Йорке лето 1899 года ознаменовалось полным демонтажем надземных эстакадных железных дорог. Лето 1900 года и вовсе останется в памяти ньюйоркцев на многие циклы вперёд: именно в тот год была окончательно снесена статуя Доджа. А уже следующей зимой начались бурные общественные волнения за отмену законов, карающих за самоубийство. Это движение принесло свои финальные, зловещие плоды в апреле 1920 года, когда на Вашингтон-сквер торжественно открылась первая Государственная палата смертельного исхода.

В тот памятный день я как раз шёл вниз по улице от дома доктора Арчера на Мэдисон-авеню, где мой визит носил характер чистой формальности. С тех самых пор, как четыре года назад я упал с лошади, меня время от времени изнуряли боли в затылке и шее. Однако теперь, вот уже несколько месяцев, они не давали о себе знать, и в тот день доктор отпустил меня, заявив, что лечить во мне больше решительно нечего. Его гонорар едва ли стоил того, чтобы услышать подобный вердикт — я и сам это прекрасно знал. И всё же мне было не жаль денег. Меня уязвляло другое — та чудовищная ошибка, которую он совершил в самом начале.

Когда меня подобрали с мостовой, где я лежал без сознания (пока кто-то милосердно пускал пулю в голову моей искалеченной лошади), меня доставили к доктору Арчеру. Заявив, что у меня повреждён мозг, он упёк меня в свою частную лечебницу [^2], где я был вынужден безропотно сносить лечение от навязанного мне безумия. В конце концов он счёл, что я здоров. И я, прекрасно зная, что мой рассудок всегда оставался столь же ясным, как и его собственный — если не более глубоким, — «оплатил обучение», как он шутливо выразился, и покинул эти стены. С улыбкой я пообещал ему, что мы ещё поквитаемся за его промах. Он лишь от души расхохотался и попросил время от времени заглядывать к нему. Я так и поступал — всё надеялся, что мне представится случай свести счёты, но он не давал мне ни единого повода, и тогда я прямо заявил ему, что умею ждать.

________________________________________
[^2]: В оригинале Чемберс использует более жёсткое и зловещее выражение «private asylum» — частный приют для душевнобольных, сумасшедший дом. — Прим. ред.
________________________________________

Падение с лошади, к счастью, не оставило по себе никаких дурных последствий. Напротив, оно изменило весь мой характер исключительно к лучшему. Из ленивого молодого человека, бесцельно прожигавшего жизнь в городе, я превратился в деятельного, энергичного, умеренного и, прежде всего — о, прежде всего прочего! — амбициозного человека. Была лишь одна вещь, которая по-настоящему меня тревожила; я сам посмеивался над собственным беспокойством, и всё же оно не давало мне покоя.

Во время своего выздоровления я купил и впервые прочитал «Короля в жёлтом». Отчётливо помню, как, перевернув последнюю страницу первого акта, я вдруг осознал, что мне лучше остановиться. Я вскочил и швырнул книгу в камин; том ударился о железную решётку и упал на очаг, раскрывшись в отсветах пламени. Если бы мой взгляд случайно не выхватил первые слова второго акта, я бы никогда не дочитал её до конца. Но когда я наклонился, чтобы поднять её, мои глаза словно намертво приковало к открытой странице. С криком ужаса — а быть может, то был крик столь пронзительной радости, что она пронзила каждый мой нерв, — я выхватил эту вещь из углей и, дрожа, уполз в свою спальню. Там я читал её и перечитывал, плакал, смеялся и содрогался от экстаза и кошмара, который и по сей день время от времени настигает меня.

Вот она — та самая вещь, что лишает меня покоя. Ибо я не могу забыть Каркозу, где чёрные звёзды зависли в небесах; где тени людских помыслов удлиняются в предвечерний час, когда солнца-близнецы тонут в озере Хали; и разум мой вовеки обретён нести в себе память о Бледной Маске. Я молю Бога проклясть автора, как сам автор проклял весь мир этим прекрасным, колоссальным творением, ужасающим в своей простоте и непреодолимым в своей истине — миром, который теперь трепещет перед Королём в Жёлтом.

Когда французское правительство наложило арест на переведённые экземпляры, едва прибывшие в Париж, Лондон, само собой, тут же воспылал нетерпеливым желанием прочесть их. Всем известно, как эта книга распространялась подобно заразной болезни — из города в город, с континента на континент: здесь её запрещали, там — конфисковывали, её поносили с газетных полос и церковных кафедр, её подвергали цензуре даже самые передовые из литературных анархистов. Никаких определённых моральных устоев не было нарушено на этих нечестивых страницах, ни одна доктрина не провозглашалась, ничьи убеждения не были оскорблены. Её невозможно было судить ни по одному из известных стандартов, и всё же, хотя все признавали, что высшая нота искусства была взята в «Короле в Жёлтом», каждый чувствовал: человеческая природа не способна вынести подобного напряжения, как не способна она и расцветать на словах, в которых таится эссенция чистейшего яда. Сама банальность и невинность первого акта лишь позволяли последующему удару обрушиться со всем его ужасающим эффектом.

Это случилось, как я помню, тринадцатого апреля 1920 года — именно в тот день первая Государственная палата смертельного исхода была открыта на южной стороне Вашингтон-сквер, между Вустер-стрит и Саут-Фифт-авеню. Квартал, прежде состоявший из груды ветхих старых зданий, служивших кафе и ресторанчиками для иностранцев, был выкуплен правительством ещё зимой 1898 года. Французские и итальянские заведения безжалостно снесли; весь квартал обнесли вызолоченной железной решёткой и превратили в прелестный сад с лужайками, цветами и фонтанами. В самом центре этого сада высилось небольшое белое здание, строго классической архитектуры, окружённое густыми цветочными зарослями. Шесть ионических колонн поддерживали его кровлю, а единственная дверь была отлита из бронзы. Перед дверью стояла великолепная мраморная скульптурная группа «Мойры» [^3] — работа молодого американского ваятеля Бориса Ивэйна, который умер в Париже, когда ему исполнилось всего двадцать три года.

________________________________________
[^3]: В оригинале Чемберс пишет «The Fates» (Судьбы/Богини судьбы). В античной мифологии это Мойры (в римской традиции — Парки), прядущие и обрывающие нити человеческих жизней. Для эзотерического текста перевод «Мойры» звучит гораздо глубже. — Прим. ред.
________________________________________

Церемония торжественного открытия была в самом разгаре, когда я пересёк Юниверсити-плейс и ступил на площадь. Я пробрался сквозь безмолвную толпу зевак, но у Четвёртой улицы меня остановил полицейский кордон. Полк улан Соединённых Штатов выстроился каре [^4] вокруг Палаты смертельного исхода. На возвышении трибуны, обращённой к Вашингтон-парку, стоял губернатор Нью-Йорка, а за его спиной сгруппировались мэры Нью-Йорка и Бруклина[^5], инспектор полиции, командующий войсками штата полковник Ливингстон, военный советник президента Соединённых Штатов генерал Блаунт, командующий базы на Говернорс-Айленд генерал-майор Хэмилтон, начальник гарнизона Нью-Йорка и Бруклина адмирал Бафби, командующий флотом на Норт-Ривер генерал-хирург Лэнсфорд[^6], руководство Национального бесплатного госпиталя, сенаторы от штата Нью-Йорк Уайз и Франклин, а также комиссар общественных работ. Трибуну плотным кольцом окружал эскадрон гусар Национальной гвардии.

________________________________________
[^4]: Оригинальное выражение «drawn up in a hollow square» — это классический военный термин, означающий построение войск в форме пустого квадрата, то есть каре. — Прим. ред.

[^5]: Важная историческая деталь! Роберт Чемберс писал книгу в 1895 году, когда Нью-Йорк и Бруклин ещё были двумя разными городами (их официальное слияние в один мегаполис произошло только в 1898 году). Описывая будущее 1920 года, Чемберс предположил, что они так и останутся разделены и у каждого будет свой мэр. В официальных русских переводах этот казус часто сглаживают фразой «мэры Нью-Йорка», стирая историческую специфику оригинала. — Прим. ред.

[^6]: В оригинале стоит должность «Surgeon General» (Генеральный хирург). В американской системе это не просто врач, а глава военно-медицинской службы или всей системы общественного здравоохранения, имеющий высший воинский чин. — Прим. ред.
________________________________________

Губернатор как раз завершал ответное слово на краткую речь генерал-хирурга. Я отчётливо слышал, как он произнёс: «Законы, запрещающие самоубийство и карающие за любые попытки лишить себя жизни, отныне отменены. Правительство сочло справедливым признать неотъемлемое право человека прекратить существование, ставшее для него невыносимым из-за физических страданий или душевного отчаяния. Общество, без сомнения, лишь выиграет, если подобные люди покинут его ряды. С момента принятия этого закона число самоубийств в Соединённых Штатах не увеличилось. И теперь, когда правительство твёрдо намерено возвести Палату смертельного исхода в каждом городе, городке и селении нашей страны, нам остаётся лишь наблюдать, примет ли тот класс человеческих существ, из чьих отчаявшихся рядов ежедневно выпадают новые жертвы саморазрушения, дарованное им облегчение».

Он замолчал и повернулся лицом к белеющему зданию Палаты смертельного исхода. На улице воцарилась абсолютная, зловещая тишина.

«Безболезненная смерть ждёт каждого, кто более не в силах нести бремя земных скорбей. Если смерть желанна, пусть человек ищет её здесь». Затем, быстро повернувшись к военному советнику при администрации президента, он произнёс: «Объявляю Палату смертельного исхода открытой». И вновь обратившись к бескрайней толпе, выкрикнул звонким голосом: «Граждане Нью-Йорка и Соединённых Штатов Америки, волею моей Правительство объявляет Палату смертельного исхода открытой».

Торжественную тишину прорезал резкий выкрик команды: эскадрон гусар потянулся вслед за экипажем губернатора; уланы развернулись и выстроились вдоль Пятой авеню в ожидании коменданта гарнизона, а конная полиция последовала за ними. Я оставил толпу глазеть и таращиться на белокаменную Палату Смерти [^7] и, пересекав Саут-Фифт-авеню, пошёл по западной стороне этой магистрали в направлении Бликер-стрит. Там я повернул направо и остановился перед невзрачной, грязноватой лавкой, над которой красовалась вывеска:

ХОЛБЕРК. ОРУЖЕЙНИК

Я заглянул в открытую дверь и увидел Холберка, занятого делом в своей крошечной мастерской в самом конце коридора. Он поднял глаза и, заметив меня, крикнул своим глубоким, радушным голосом: «Входите, мистер Кастайн!» Констанция, его дочь, поднялась мне навстречу, едва я переступил порог, и протянула свою хорошенькую ручку. Однако я заметил разочарованный румянец на её щеках и понял: она ждала совсем другого Кастайна — моего кузена Луи. Я улыбнулся её замешательству, отвесил комплимент баннеру, который она вышивала, сверяясь с цветным рисунком, и прошёл дальше. Старый Холберк сидел, приклёпывая потертые поножи от какого-то древнего рыцарского доспеха, и звонкое «дзинь! дзинь! дзинь!» его маленького молотка приятно отзывалось в стенах этой диковинной лавки. Вскоре он отложил молоток и принялся недолго возиться с крошечным гаечным ключом. Мягкий, глуховатый лязг кольчуги отозвался во мне трепетом удовольствия. Я обожал слушать музыку стали, трущейся о сталь, сочный, бархатистый удар деревянной киянки по набедренным щиткам доспехов и мелодичный перезвон звеньев. Это было единственной причиной, по которой я вообще приходил к Холберку. Сам он никогда не интересовал меня как человек; не волновала меня и Констанция — за исключением того примечательного факта, что она была влюблена в Луи. Это обстоятельство действительно занимало мои мысли, а порой даже не давало уснуть по ночам. Однако в глубине души я знал, что всё устроится наилучшим образом. Я намеревался самолично определить их будущее — точно так же, как рассчитывал распорядиться будущим моего доброго доктора, Джона Арчера. И всё же я вряд ли стал бы утруждать себя визитами к ним в тот день, если бы не этот звенящий молоточек, чья музыка обладала для меня непреодолимым, мощным магнетизмом. Я мог сидеть здесь часами, слушая и вслушиваясь; и когда случайный солнечный луч падал на инкрустированную сталь [^8], рождаемое этим ощущение становилось настолько острым, что я едва мог его вынести. Взгляд мой застывал, зрачки расширялись от удовольствия, сопряжённого с крайним напряжением, от которого каждый нерв натягивался едва ли не до предела, — пока какое-нибудь движение старого оружейника не перекрывало этот луч света. Тогда, всё ещё втайне трепеща от восторга, я откидывался на спинку стула и вновь ловил ухом звуки полировочной ветоши — шорх! шорх! шорх! — счищавшей ржавчину с заклёпок.

________________________________________
[^8]: В оригинале Чемберс пишет «inlaid steel» — инкрустированная или таушированная сталь (технология, при которой в металл впрессовывается золотая или серебряная проволока для создания узоров). Для мастерской Холберка, реставрирующего старинные королевские доспехи, это важнейшая деталь. — Прим. ред.
________________________________________


Констанция работала, разложив вышивку на коленях, время от времени прерываясь, чтобы повнимательнее изучить узор на цветной репродукции из Метрополитен-музея.

— Для кого это? — спросил я.

Холберк пояснил, что в дополнение к тем оружейным сокровищам, что уже хранятся в Метрополитен-музее, штатным оружейником которого он был назначен, он также заведовал несколькими коллекциями, принадлежавшими богатым любителям. Это были недостающие поножи от знаменитого доспеха, след которых один из его клиентов выследил до крошечной лавки в Париже на набережной Орсе [^9]. Он, Холберк, провёл переговоры, выкупил эти поножи, и теперь доспех был полностью укомплектован. Он отложил молоток и зачитал мне историю этого доспеха, прослеженную с 1450 года от владельца к владельцу, пока его не приобрёл Томас Стэйнбридж. Когда его великолепная коллекция была распродана, этот клиент Холберка купил доспех, и с тех пор поиски недостающих поножей велись до тех пор, пока они, почти случайно, не обнаружились в Париже.

________________________________________
[^9]: В оригинале «Quai d’Orsay» — набережная на левом берегу Сены в Париже. В конце XIX века это место было известно своими букинистическими лавками и торговцами антиквариатом, где действительно можно было случайно наткнуться на уникальные исторические реликвии. — Прим. ред.
________________________________________

— Неужели вы продолжали поиски столь упорно, не имея никакой уверенности в том, что эти поножи вообще ещё существуют? — спросил я.

— Разумеется, — невозмутимо ответил он.

Тогда я впервые проявил к Холберку личный интерес.

— Должно быть, это принесло вам немалую выгоду, — рискнул предположить я.

— Вовсе нет, — ответил он со смехом, — наградой мне была сама радость находки.

— Неужели у вас нет амбиций разбогатеть? — улыбаясь, спросил я.

— Моя единственная амбиция — быть лучшим оружейником в мире, — серьёзно ответил он.

Констанция спросила меня, видел ли я церемонию у Палаты смертельного исхода. Она сама заметила кавалерию, проходившую тем утром вверх по Бродвею, и очень хотела посмотреть на торжественное открытие, но её отец просил закончить знамя, и по его просьбе она осталась дома.

— Вы видели там своего кузена, мистера Кастайна? — спросила она, и её нежные ресницы едва заметно дрогнули.

— Нет, — небрежно обронил я в ответ. — Полк Луи сейчас на маневрах в округе Вестчестер [^10]. — Я поднялся, взял шляпу и трость.

________________________________________
[^10]: Округ Вестчестер (Westchester County) граничит с Нью-Йорком на севере. Описание военных маневров кавалерии в этой зоне подчёркивает нарастающий милитаристский тон альтернативного будущего, который Чемберс конструирует на страницах повести. — Прим. ред.
________________________________________

— Неужели вы опять собираетесь наверх, проведать этого лунатика? — со смехом спросил старый Холберк.

Если бы Холберк только знал, до чего я ненавижу это слово — «лунатик», он никогда бы не произнёс его в моём присутствии. Оно пробуждает во мне такие чувства, объяснять которые у меня нет ни малейшего желания. Тем не менее я ответил ему совершенно спокойно:

— Пожалуй, я загляну к мистеру Уайлду на минуту-другую.

— Бедный малый, — покачала головой Констанция, — должно быть, это так тяжело — год за годом жить в полном одиночестве, нищим, искалеченным и почти лишившимся рассудка. Это очень благородно с вашей стороны, мистер Кастайн, навещать его так часто, как вы это делаете.

— А я считаю, что он просто порочен, — заметил Холберк, снова принимаясь за свой молоток.

Я прислушался к золотому дзинёканью по пластинам поножей; когда он закончил, я возразил:

— Нет, он вовсе не порочен и уж тем более не лишился рассудка. Его разум — это палата чудес, из которой он способен извлекать такие сокровища, ради обладания которыми мы с вами отдали бы годы собственной жизни.

Холберк рассмеялся.

Я продолжил с лёгким раздражением:

— Он знает историю так, как никто другой знать её не может. Ничто, даже самое тривиальное, не ускользает от его взора, а память его настолько абсолютна, настолько точна в деталях, что если бы в Нью-Йорке знали о существовании такого человека, люди не смогли бы выразить ему почтения в полной мере.

— Чепуха, — пробормотал Холберк, шаря по полу в поисках упавшей заклёпки.

— Чепуха, говорите? — спросил я, едва сдерживая клокотавшие во мне чувства. — Неужели это чепуха, когда он заявляет, что тассеты и кюиссары [^11] от эмалированного доспеха, широко известного под названием «Гербовый Принц» [^12], можно отыскать среди груды ржавого театрального реквизита, сломанных печей и тряпичного хлама на каком-то чердаке на Пелл-стрит? [^13]

________________________________________
[^11]: В оригинале Чемберс использует старофранцузские и средневековые английские оружейные термины «tassets and cuissards». Тассеты — это защитные набедренные щитки (юбка), набиравшиеся из стальных полос и крепившиеся к кирасе. Кюиссары (кюиссы) — анатомические элементы пластинчатого доспеха, защищавшие бедро целиком. Использование этих редких терминов доказывает, что мистер Уайлд обладал феноменальными знаниями об истории конкретных рыцарских гарнитуров. — Прим. ред.

[^12]: В оригинале Чемберс пишет «"Prince’s Emblazoned"». Слово emblazoned означает «украшенный гербами» или «расписанный геральдическими знаками». В нашем исследовании мы перевели название этого легендарного доспеха как «Гербовый Принц», что звучит веско и благородно. — Прим. ред.

[^13]: Пелл-стрит (Pell Street) — реальная узкая улочка в Нижнем Манхэттене, которая на рубеже XIX и XX веков являлась сердцем нью-йоркского Чайна-тауна. Описание чердаков в этом неблагополучном районе создаёт сочный контраст с изысканным королевским доспехом. — Прим. ред.
________________________________________

Молоток Холберка с грохотом полетел на пол. Старик поднял его и с поразительным, деланным спокойствием спросил, откуда мне вообще известно, что у доспеха «Гербовый Принц» не хватает именно тассет и левого кюиссара.

— Я и не знал, пока мистер Уайлд не упомянул об этом на днях, — ответил я. — Он сказал, что они валяются на чердаке дома номер 998 по Пелл-стрит.

— Чепуха! — вскричал он, но я заметил, как его рука задрожала под кожаным фартуком.

— И это тоже чепуха? — любезно поинтересовался я. — Неужели это чепуха, когда мистер Уайлд упорно называет вас маркизом Эвонширом, а мисс Констанцию...

Я не успел договорить, потому что Констанция вскочила на ноги; на её лице застыл неописуемый, смертельный ужас. Холберк в упор посмотрел на меня и медленно разгладил свой кожаный фартук.

— Это невозможно, — глухо заметил он. — Мистер Уайлд, конечно, может знать очень многое...

— О доспехах, например, и о «Гербовом Принце», — с улыбкой вставил я.

— Да, — медленно продолжил он, — о доспехах тоже — возможно. Но он глубоко ошибается в отношении маркиза Эвоншира, который, как вам прекрасно известно, много лет назад убил клеветника своей жены и бежал в Австралию, где и умер вскоре после кончины супруги.

— Мистер Уайлд ошибается, — пролепетала Констанция. Её губы полностью побелели, но голос оставался нежным и тихим.

— Что ж, давайте сойдёмся на том, если вам угодно, что в этом конкретном случае мистер Уайлд действительно ошибается, — подытожил я.


II

Я преодолел три полуразрушенных лестничных пролёта, по которым так часто поднимался прежде, и постучал в маленькую дверь в самом конце коридора. Мистер Уайлд отпер замок, и я вошёл внутрь.

Когда он запер дверь на два оборота и придвинул к ней тяжёлый сундук, он подошёл и сел подле меня, преданно заглядывая мне в лицо своими крошечными, бесцветными глазками. Добрых полдюжины новых царапин покрывали его нос и щёки, а серебряные проволочки, удерживавшие его искусственные уши, сместились в сторону. Я поймал себя на мысли, что никогда ещё не видел его столь отталкивающе завораживающим. У него вообще не было собственных ушей. Искусственные же, которые теперь нелепо топорщились на тонкой проволоке, были его единственной слабостью. Изготовленные из воска и окрашенные в нежно-розовый цвет [^14], они резко контрастировали с остальной кожей его лица, имевшей нездоровый жёлтый оттенок. Ему куда больше пригодилась бы роскошь иметь хоть какие-то искусственные пальцы на левой руке, которая была абсолютно беспалой; однако это, казалось, не причиняло ему ни малейшего неудобства, и он оставался вполне доволен своими восковыми ушами. Сам он был крошечного роста, едва ли выше десятилетнего ребёнка, но руки его были развиты великолепно, а бедра оказались массивными, как у атлета. И всё же самым поразительным в мистере Уайлде было то, что человек столь изумительного ума и глубочайших знаний обладал подобной головой. Она была сплюснутой и заострённой кверху — точь-в-точь как головы тех несчастных, кого общество запирает в приютах для слабоумных [^15]. Многие называли его сумасшедшим, но я-то знал, что он столь же в своём уме, как и я сам.

________________________________________
[^14]: В оригинале Чемберс использует изысканное колористическое определение «shell pink» — буквально «розовый, как морская раковина» или перламутрово-розовый. Этот нежный оттенок искусственных ушей выглядит жутко и гротескно на фоне мертвенно-жёлтого лица карлика. — Прим. ред.

[^15]: В оригинале стоит «asylums for the weak-minded» (приюты/лечебницы для скудоумных). Чемберс подчёркивает горькую иронию: гениальный кукловод, знающий тайны всего города, внешне напоминает тех, кого Хилдред больше всего боится и презирает — обитателей психиатрических лечебниц. — Прим. ред.
________________________________________

Я не отрицаю, что он был эксцентричен; эта его мания держать при себе кошку и дразнить её до тех пор, пока она не швырялась ему в лицо точно демон, безусловно, отдавала чудачеством. Я никак не мог уразуметь, зачем он вообще держит эту тварь, и какое удовольствие находит в том, чтобы запираться в комнате с угрюмым, злобным зверем. Помню, как однажды я оторвал взгляд от рукописи, которую изучал при свете сальных свечей [^16], и увидел, что мистер Уайлд замер без движения, скорчившись на своём высоком стуле. Глаза его буквально полыхали от возбуждения. Кошка, поднявшись со своего места у печи, кралась по полу прямо к нему. Прежде чем я успел пошевелиться, она прижалась брюхом к доскам, припала к земле, задрожала и прыгнула ему прямо в лицо! Воя и исходя пеной, они катались и катались по полу, царапая и раздирая друг друга когтями, пока кошка с воплем не сбежала под шкаф. Мистер Уайлд перевернулся на спину; его конечности судорожно подрагивали и поджимались, точно лапки умирающего паука [^17]. Да, он был эксцентричен.

________________________________________
[^16]: В оригинале Чемберс использует редкое выражение «tallow dips» — примитивные, дешёвые сальные свечи ручной работы, которые изготавливались методом многократного окунания фитиля в растопленный жир. Использование такого архаичного освещения в «прогрессивном» 1920 году подчёркивает нищету и заброшенность логова карлика. — Прим. ред.

[^17]: Потрясающая инверсия образов! Карлик держит кошку, но в момент драки сам превращается в насекомое — «умирающего паука» (dying spider). Чемберс мастерски дегуманизирует мистера Уайлда, лишая его человеческих черт в глазах читателя. — Прим. ред.
________________________________________

Мистер Уайлд взобрался обратно на свой высокий стул и, внимательно изучив моё лицо, взял засаленную, с загнутыми уголками бухгалтерскую книгу и открыл её.

— Генри Б. Мэттьюс, — зачитал он, — бухгалтер в компании «Уайсот, Уайсот и К°», торговцы церковной утварью. Обратился третьего апреля. Репутация подмочена на ипподроме. Известен как неплательщик по ставкам [^18]. Репутация подлежит восстановлению к первому августа. Аванс — пять долларов.

________________________________________
[^18]: В оригинале стоит чисто британский и американский букмекерский термин «welcher» (велчер) — человек, который умышленно уклоняется от выплаты проигранной ставки, мошенник на скачках. В официальных русских переводах это слово часто превращают в блеклое «обманщик» или «плут», из-за чего теряется специфика греха мистера Мэттьюса. — Прим. ред.
________________________________________

Он перевернул страницу и повёл суставами своих беспалых пальцев вниз по плотно исписанным колонкам.

— П. Грин Дьюзенберри, священник Евангелической церкви, Фэрбич, Нью-Джерси. Репутация подмочена в Бауэри [^19]. Восстановить в кратчайшие сроки. Аванс — сто долларов.

________________________________________
[^19]: Бауэри (The Bowery) — старейшая улица и одноимённый район в южной части Манхэттена. На рубеже веков Бауэри пользовалась дурной славой как злачное место, забитое дешёвыми пивными, борделями, ночлежками и притонами. То, что почтенный священник из соседнего штата «подмочил» там репутацию, — зловещий и ироничный штрих Чемберса. — Прим. ред.
________________________________________

Он закашлялся и добавил:

— Обратился шестого апреля.

— Стало быть, вы не испытываете нужды в деньгах, мистер Уайлд, — заметил я.

— Послушайте, — он снова зашёлся кашлем. — «Миссис К. Хэмилтон Честер, Честер-парк, Нью-Йорк. Обратилась седьмого апреля. Репутация подмочена в Дьепе, Франция [^20]. Восстановить к первому октября. Аванс — пятьсот долларов».

________________________________________
[^20]: Дьеп (Dieppe) — знаменитый в XIX веке приморский курортный город на севере Франции. Место паломничества богатых европейских и американских аристократов, известное своими казино, светскими скандалами и фривольными нравами. — Прим. ред.

________________________________________

— «Примечание: К. Хэмилтон Честер, капитан корабля Соединённых Штатов "Аваланч", отозван домой из Эскадры Южного моря к первому октября».

— Что ж, — сказал я, — профессия Восстановителя репутаций весьма прибыльна.
Его бесцветные глаза отыскали мои.

— Я лишь хотел доказать вам свою правоту. Вы ведь утверждали, будто преуспеть в качестве Восстановителя репутаций невозможно; что даже если в отдельных случаях меня и ждёт успех, это обойдётся мне дороже, чем я смогу на том выручить. Сегодня на меня работают пятьсот человек. Им платят гроши, но они трудятся с энтузиазмом, который, весьма вероятно, рождён страхом. Эти люди вхожи в любые слои и касты общества; некоторые из них — столпы самых закрытых светских храмов; другие — опора и гордость финансового мира; третьи — удерживают непререкаемую власть среди «Фэнси» и «Тэлент» [^21]. Я не спеша отбираю их из числа тех, кто откликается на мои объявления. Это проще простого — все они трусы. При желании я мог бы утроить их число за двадцать дней. Так что, как видите, те, в чьих руках находится репутация их сограждан, — у меня на жалованье.
________________________________________
[^21]: В оригинале Чемберс использует старинные жаргонные термины «the 'Fancy and the Talent'». В девятнадцатом веке в англоязычном мире словом Fancy (букв. «модники», «ценители») собирательно называли завсегдатаев подпольных боксёрских поединков, ипподромов и игорных домов, а Talent («таланты») — профессиональных шулеров, воров, карманников и спортивных аферистов. Мы оставили эти названия в оригинальном звучании, чтобы сохранить колорит эпохи. — Прим. ред.
________________________________________

— Они могут обернуться против вас, — предположил я.

Он потёр большим пальцем свои обрубки ушей и поправил восковые протезы.

— Думаю, нет, — задумчиво пробормотал он. — Мне редко приходится пускать в ход кнут, да и то лишь единожды. К тому же, им нравится их жалованье.

— И как же вы пускаете в ход кнут? — потребовал я ответа.

Его лицо на мгновение стало ужасным. Глаза сузились до пары зелёных искр.

— Я приглашаю их зайти и немного поболтать со мной, — произнёс он мягким голосом.

Стук в дверь прервал его, и лицо карлика вновь приняло благодушное выражение.

— Кто там? — осведомился он.

— Мистер Стейлетт, — последовал ответ.

— Приходите завтра, — ответил мистер Уайлд.

— Невозможно, — начал было пришедший, но его заставил умолкнуть отрывистый, похожий на лай возглас мистера Уайлда.

— Приходите завтра, — повторил он.

Мы услышали, как кто-то отошёл от двери и завернул за угол у лестничного пролёта.

— Кто это? — спросил я.

— Арнольд Стейлетт, владелец и главный редактор крупной ежедневной газеты Нью-Йорка[^22].

________________________________________
[^22]: В оригинале Чемберс пишет «the great New York daily» (крупная нью-йоркская ежедневная газета). Тот факт, что руководитель влиятельного городского медиа беспрекословно подчиняется лающему голосу нищего калеки, подчёркивает абсолютную, теневую власть Восстановителя репутаций над общественным мнением мегаполиса. — Прим. ред.
________________________________________

Он побарабанил по бухгалтерской книге своей беспалой рукой, добавив:

— Я плачу ему очень скверно, но он считает это выгодной сделкой.

— Арнольд Стейлетт! — повторил я в изумлении.

— Да, — сказал мистер Уайлд с самодовольным смешком.

Кошка, вошедшая в комнату, пока он говорил, в нерешительности замерла, посмотрела на него снизу вверх и зарычала. Он слез со стула и, присев на корточки на полу, взял тварь на руки и ласково погладил её. Кошка перестала рычать и вскоре громко, раскатисто замурлыкала — и это мурлыканье, казалось, набирало силу и глубину тембра, пока он гладил её.

— Где же записи? — спросил я.

Он указал на стол, и я в сотый раз взял в руки пачку рукописных листов, озаглавленную:

«ИМПЕРСКАЯ ДИНАСТИЯ АМЕРИКИ»

Страница за страницей я изучал эти затрёпанные листы, затрёпанные исключительно моими собственными руками. И хотя я знал всё наизусть, от самого начала — «Когда из Каркозы, Гиад, Хастура и Альдебарана» [^23] — до строчки «Кастайну, Луи де Кальвадосу, рождённому 19 декабря 1877 года», я читал это с жадным, восторженным вниманием, то и дело останавливаясь, чтобы повторить вслух отдельные фрагменты, и подолгу задерживая взгляд на словах: «Хилдред де Кальвадос, единственный сын Хилдреда Кастайна и Эдит Ландес Кастайн, первый в порядке престолонаследия», и так далее, и так далее.

________________________________________
[^23]: Ключевая мифологическая точка повести. Чемберс ювелирно объединяет топонимы Амброза Бирса (Каркоза) и свои собственные вымышленные имена (Хастур). Впервые в литературе Хастур (Hastur) упоминается здесь именно как пространственный или астрономический объект («из Хастура»), наряду со звездами Альдебаран и Гиады. Лишь позже Говард Лавкрафт превратит это имя в Великого Древнего бога. — Прим. ред.
________________________________________

Когда я закончил, мистер Уайлд кивнул и закашлялся.

— Говоря о ваших законных амбициях, — произнёс он, — как ладят между собой Констанция и Луи?

— Она любит его, — просто ответил я.

Кошка на его коленях внезапно рванулась и полоснула когтями прямо по его глазам; он сбросил тварь с себя и вскарабкался на стул напротив меня.

— А доктор Арчер! Но с этим делом вы можете покончить в любое время, когда пожелаете, — добавил он.

— Да, — ответил я, — доктор Арчер может подождать, но мне пора повидать моего кузена Луи.

— Самое время, — повторил он. Затем взял со стола другую бухгалтерскую книгу и принялся быстро перелистывать страницы.

— Прямо сейчас мы держим связь с десятью тысячами человек, — пробормотал он. — Мы можем рассчитывать на сто тысяч в первые двадцать восемь часов, а через сорок восемь часов весь штат поднимется единой массой [^24]. Вся страна последует за штатом, а ту её часть, что откажется — я имею в виду Калифорнию и Северо-Запад, — лучше бы вообще никогда не заселяли. Я не стану посылать им Жёлтый Знак [^25].

________________________________________
[^24]: В оригинале Чемберс использует изысканное французское выражение «en masse» (в массе, целиком, как один человек). Это подчёркивает декадентский, утончённо-французский налёт на языке заговорщиков. — Прим. ред.

[^25]: Жёлтый Знак (the Yellow Sign) — один из самых зловещих, культовых артефактов в литературе ужасов. Впервые упомянутый здесь Чемберсом, он представляет собой таинственный символ (позже описанный как трезубец или знак Хастура), который лишает воли и подчиняет любого, кто его увидит. В нашем переводе мы сохранили его каноническое, пугающее имя. — Прим. ред.
________________________________________

Кровь хлынула мне в голову, но я лишь ответил:

— Новая метла метёт чисто.

— Амбиции Цезаря и Наполеона блекнут перед амбицией того, кто не мог обрести покой, пока не подчинил себе умы людей и не взял под контроль даже их нерождённые помыслы, — произнёс мистер Уайлд.

— Вы говорите о Короле в Жёлтом, — простонал я со содроганием.

— Он — король, которому служили Императоры.

— Я доволен тем, что служу ему, — ответил я.

Мистер Уайлд сидел, растирая уши своей беспалой рукой.

— Возможно, Констанция вовсе не любит его, — предположил он.

Я бросился было отвечать, но внезапный взрыв военной музыки с улицы внизу заглушил мой голос. Двадцатый драгунский полк, прежде стоявший гарнизоном в Маунт-Сент-Винсент, возвращался с маневров в округе Вестчестер в свои новые казармы на Ист-Вашингтон-сквер [^26]. Это был полк моего кузена. Отличные то были малые — в своих бледно-голубых, облегающих мундирах, щегольских меховых шапках-киверах [^27] и белых кавалерийских бриджах с двойной жёлтой полосой, в которые их тела словно были влиты. Через один эскадрон всадники были вооружены пиками, с металлических наконечников которых развевались жёлтые и белые вымпелы. Оркестр проходил мимо, играя полковой марш, затем показался полковник со своим штабом; кони теснились и звучно топали, их головы покачивались в унисон, а вымпелы трепетали на остриях пик. Кавалеристы, ехавшие с безупречной английской посадкой [^28], казались смуглыми как ягоды после своей бескровной кампании среди ферм Вестчестера. Перестук их сабель о стремена, звон шпор и карабинов отзывались во мне упоительным восторгом. Я увидел Луи, скачущего во главе своего эскадрона. Он был столь хорош собой, что вряд ли мир видывал офицера прекраснее. Мистер Уайлд, взобравшийся на стул у окна, тоже заметил его, но ничего не сказал. Проезжая мимо лавки Холберка, Луи повернул голову и пристально посмотрел на её окна, и я отчётливо разглядел румянец, проступивший на его загорелых щеках. Полагаю, Констанция в этот миг стояла у окна. Когда последние всадники с грохотом промчались мимо, а последние вымпелы скрылись за поворотом на Саут-Фифт-авеню, мистер Уайлд слез со стула и оттащил тяжёлый сундук от двери.
________________________________________

________________________________________
[^26]: В оригинале «Mount St. Vincent» и «East Washington Square». Чемберс продолжает скрупулёзно выстраивать милитаризированную географию альтернативного Нью-Йорка 1920 года, где центральные парки и площади превращены в плацы для расквартирования регулярных армейских полков. — Прим. ред.

[^27]: В оригинале Чемберс использует редкое гусарское и драгунское название головного убора «busbys» — бусби (высокая меховая шапка с суконным клапаном). Мы перевели это как «меховые шапки-кивера», чтобы сохранить парадный, имперский лоск военной кавалерии начала века. — Прим. ред.

[^28]: В оригинале «beautiful English seat» — безупречная или образцовая английская кавалерийская посадка. Этот стиль верховой езды, предполагающий глубокое положение в седле и плотный прижим бёдер, в начале XX века считался эталоном военной выучки в элитных частях. — Прим. ред.
________________________________________

— Да, — произнёс он, — самое время вам повидать вашего кузена Луи.

Он отпёр замок; я взял свою шляпу, трость и шагнул в коридор. На лестнице царила кромешная тьма. Пробираясь на ощупь, я внезапно наступил на что-то мягкое. Существо яростно зарычало и плюнуло мне в ноги; я нанёс сокрушительный, смертоносный удар тростью в темноту, но моя трость с треском разлетелась в щепки о балясину перил, а тварь стремительно метнулась обратно в комнату мистера Уайлда.

Проходя мимо двери Холберка, я вновь увидел его — старик всё так же трудился над доспехами. Я не стал останавливаться. Выйдя на Бликер-стрит, я дошёл до Вустер-стрит, обогнул ограду Палаты смертельного исхода [^29] и, пересёк Вашингтон-парк, направился прямиком к своим комнатам в «Бенедик [^30]. Здесь я с комфортом отобедал, прочитал газеты «Геральд» и «Метеор» [^31], а под конец прошёл в спальню к стальному сейфу и выставил комбинацию на часовом механизме. Те три с половиной минуты, что необходимо выждать, пока открывается кодовый замок, для меня — поистине золотые мгновения. С той самой секунды, как я набираю шифр, и до того мига, когда я берусь за рукояти и распахиваю тяжёлые стальные дверцы, я пребываю в экстазе предвкушения. Эти мгновения, должно быть, подобны тем, что человек проводит в Раю. Я знаю, что именно найду, когда истечёт отведённое время. Я знаю, что именно хранит массивный сейф для меня — для меня одного, — и утончённое удовольствие от ожидания едва ли становится сильнее, когда сейф наконец открывается, и я вынимаю из его бархатного ложа диадему из чистейшего золота, сверкающую бриллиантами. Я проделываю это каждый день, и всё же радость ожидания и возможность наконец вновь прикоснуться к диадеме, кажется, лишь прибывает с каждым прожитым днём. Это диадема, достойная Короля среди королей, Императора среди императоров. Король в Жёлтом, быть может, и отверг бы её с презрением, но её будет носить его венценосный слуга.

________________________________________
[^29]: Обратите внимание на траекторию движения Хилдреда. Он возвращается домой, буквально огибая территорию вокруг свежеоткрытой правительственной будки самоубийств (skirted the grounds of the Lethal Chamber), что вновь подчёркивает обыденность и пугающую близость смерти в его повседневной жизни. — Прим. ред.

[^30]: «Бенедик» (The Benedict) — реальное, культовое для старого Нью-Йорка здание, построенное в 1879 году на восточной стороне Вашингтон-сквер (дом 80). Оно проектировалось как элитарный жилой комплекс исключительно для холостяков. Чемберс ювелирно помещает своего героя именно сюда, подчёркивая его одинокий, замкнутый образ жизни. — Прим. ред.

[^31]: Газета «The New York Herald» — крупнейшее и влиятельнейшее реальное издание эпохи Чемберса. «The Meteor» («Метеор») — вымышленная газета. Автор вновь виртуозно перемешивает факты и вымысел, заставляя читателя верить в подлинность происходящего. — Прим. ред.
________________________________________

Я держал её в руках до тех пор, пока на сейфе резко и сухо не зазвонил будильник; тогда я бережно, с гордостью вернул её на место и захлопнул стальные двери. Я медленно прошёл обратно в свой кабинет, окна которого выходят на Вашингтон-сквер, и опёрся о подоконник. Предполуденное солнце заливало мои окна, лёгкий ветерок шевелил ветви вязов и клёнов в парке, который теперь был покрыт почками и нежной молодой листвой. Стая голубей кружила над башней Мемориальной церкви [^32]; птицы то опускались на её багряную черепичную кровлю, то устремлялись вниз, к фонтану «Лотос» перед мраморной аркой [^33]. Садовники хлопотали над цветочными клумбами вокруг фонтана, и от свежевспаханной земли шёл сладкий, пряный аромат. Газонокосилка, которую тащила за собой тучная белая лошадь, со звоном катилась по зелёному дерну, а поливальные повозки орошали асфальтовые дорожки потоками брызг. Вокруг статуи Питера Стёйвесанта, которая в 1897 году сменила то уродство, что должно было изображать Гарибальди [^34], на весеннем солнце играли дети, а няньки катили вычурные детские коляски, лихо и совершенно не заботясь о своих бледных подопечных — что, весьма вероятно, объяснялось присутствием полудюжины подтянутых драгун, томно развалившихся на скамьях. Сквозь деревья Мемориальная арка Вашингтона тускло поблескивала на солнце, точно серебряная, а за ней, на восточной окраине площади, серые каменные казармы драгун и белые гранитные артиллерийские конюшни [^35] дышали жизнью, пестрея красками и движением.

________________________________________
[^32]: Мемориальная церковь Вашингтон-сквер (Washington Square Memorial Church) — знаменитая протестантская церковь на южной стороне площади, построенная архитектором Стэнфордом Уайтом в 1892 году. Её багряная (в оригинале purple — фиолетовая, порфирная) черепица — яркий архитектурный ориентир того времени. — Прим. ред.

[^33]: Мраморная арка Вашингтона (Washington Square Arch) — монументальный символ Нью-Йорка. Описание идиллического весеннего парка с голубями и фонтанами, разворачивающегося прямо за окном Хилдреда, создаёт оглушительный, пугающий контраст с тем, что всего в паре сотен метров отсюда в этот же самый день открылась государственная будка для легальных самоубийств. — Прим. ред.

[^34]: Питер Стёйвесант и Гарибальди (Peter Stuyvesant... Garibaldi) — очередная блестящая ироничная деталь альтернативной истории от Чемберса. В реальном Нью-Йорке памятник Джузеппе Гарибальди, установленный на Вашингтон-сквер в 1888 году, стоит там по сей день. Автор же заявляет, что в его вымышленном 1897 году эту «нелепицу» снесли ради памятника последнему голландскому генерал-губернатору Нового Амстердама. — Прим. ред.

[^35]: Драгунские казармы и конюшни (barracks of the dragoons... artillery stables). Чемберс продолжает методично сгущать тучи над Вашингтон-сквер. Общественный исторический парк в его 1920 году фактически превращён в действующую военную базу с капитальными казармами и артиллерийскими стойлами, развёрнутыми прямо под окнами жилых кварталов. — Прим. ред.

________________________________________

Я перевёл взгляд на Палату смертельного исхода на противоположном углу площади. Несколько любопытствующих всё ещё толпились у позолоченной железной решётки, но внутри самой территории дорожки пустовали. Я наблюдал за тем, как рябит и искрится вода в фонтанах; воробьи уже успели облюбовать этот новый купальный уголок, и чаши были забиты этими маленькими созданиями в пыльных перьях. Два или три белых павлина [^36] важно вышагивали по лужайкам, а блёклый голубь сидел настолько неподвижно на руке одной из Мойр, что казался частью скульптурного камня.

________________________________________
[^36]: Белые павлины (white peacocks). Тонкий штрих упадка и декаданса. Появление экзотических птиц в обычном городском парке Нью-Йорка подчёркивает искусственность, сюрреалистичность и элитарность пространства, разбитого властями вокруг павильона для легальных самоубийств. — Прим. ред.
________________________________________

Когда я уже собирался небрежно отвернуться, небольшое замешательство в группе любопытных бездельников у ворот привлекло моё внимание. Туда вошёл молодой человек и теперь продвигался нервным, размашистым шагом по гравийной дорожке, которая ведёт к бронзовым дверям Палаты смертельного исхода. Он на мгновение замер перед Мойрами, и когда он поднял голову к этим трём таинственным ликам, голубь взлетел со своего каменного насеста, покружил немного и устремился на восток. Молодой человек прижал ладони к лицу, а затем каким-то непередаваемым движением взметнулся вверх по мраморным ступеням. Бронзовые двери захлопнулись за ним. Полчаса спустя досужие зеваки побрели прочь, а напуганный голубь вернулся на своё место в руках Судьбы.

Я надел шляпу и вышел в парк, чтобы немного прогуляться перед ужином. Когда я переходил центральную аллею, мимо проходила группа офицеров, и один из них окликнул меня: «Привет, Хилдред!» — после чего вернулся, чтобы пожать мне руку. Это был мой кузен Луи. Он стоял, улыбаясь и негромко постукивая хлыстом по шпорам на каблуках.

— Только что вернулся из Вестчестера, — сообщил он. — Занимался всякой пасторалью: молоко, творог, ну сам понимаешь. Доярки в чепчиках, которые говорят «хто-о» и «быть того не может», когда заявляешь им, что они хорошенькие [^37]. Я просто умираю, до чего хочется нормально пообедать у Дельмонико [^38]. Что слышно из новостей?

________________________________________
[^37]: В оригинале Чемберс виртуозно передаёт деревенское просторечное произношение конца XIX века, записывая звуки как «haeow» и «I don't think». Луи иронизирует над необразованными сельскими девушками, чья речь звучит дико для уха столичного офицера. — Прим. ред.

[^38]: «Дельмонико» (Delmonico's) — легендарный, один из самых дорогих и престижных ресторанов в истории Нью-Йорка. Упоминание этого заведения Луи подчёркивает его статус блестящего светского офицера и сибарита, привыкшего к роскоши, что резко контрастирует с копеечным рационом Хилдреда и нищетой каморки Уайлда. — Прим. ред.
________________________________________

— Ничего особенного, — приятно ответил я. — Я видел сегодня утром, как входил твой полк.

— Да ну? А я тебя не заметил. И где же ты был?

— В окне у мистера Уайлда.

— О, чёрт! — нетерпеливо начал он. — Этот человек совершенно безумен! Я вообще не понимаю, с какой стати ты...

Заметив, как сильно меня раздосадовала эта вспышка, он осёкся и попросил прощения.

— Серьёзно, старина, — добавил он, — я вовсе не хотел чернить человека, который тебе симпатичен, но убей меня бог, если я понимаю, какого чёрта ты вообще нашёл в этом мистере Уайлде! Что у вас может быть общего? Он, мягко говоря, совершенно невоспитан; он уродлив до тошноты, а его череп — это череп опасно безумного преступника. Ты же сам прекрасно знаешь, что он сидел в сумасшедшем доме...

— Как и я, — спокойно прервал его я.

На мгновение Луи выглядел ошарашенным и сбитым с толку, но быстро взял себя в руки и от души хлопнул меня по плечу.

— Но тебя-то вылечили полностью, — начал он, однако я вновь остановил его.

— Полагаю, ты имеешь в виду, что меня просто-напрочь признали человеком, который никогда и не был безумен.

— Ну конечно, именно это — именно это я и имел в виду! — рассмеялся он.

Мне не понравился его смех, потому что я знал, что он вынужденный, но я весело кивнул и спросил, куда он направляется. Луи посмотрел вслед своим братьям-офицерам, которые к этому моменту уже почти достигли Бродвея.

— Мы собирались пропустить по «Брансвику»[^39], но, честно сказать, я только и искал повод, чтобы вместо этого пойти и навестить Холберка. Пойдём со мной, ты и побудешь моим поводом.

________________________________________
[^39]: В оригинале Чемберс пишет «to sample a Brunswick cocktail» — буквально «отведать коктейль "Брансвик"». Речь идёт о знаменитом фирменном напитке престижного нью-йоркского отеля-ресторана «Брансвик» (Brunswick Hotel), располагавшегося на углу 5-й авеню и 26-й улицы. Это культовое место сбора золотой молодёжи и военных той эпохи. — Прим. ред.
________________________________________

Мы застали старого Холберка опрятно одетым в свежий весенний костюм; он стоял у дверей своей лавки и втягивал носом воздух.

— Я как раз решил увести Констанцию на небольшую прогулку перед ужином, — ответил он на стремительный залп вопросов от Луи. — Мы подумывали пройтись по парковой террасе вдоль Норт-Ривер [^40].

________________________________________
[^40]: Норт-Ривер (North River, досл. «Северная река») — историческое нью-йоркское название нижнего течения реки Гудзон, омывающей Манхэттен с запада. Упоминание парковой набережной на месте старых доков подтверждает масштабное благоустройство города, описанное в прологе. — Прим. ред.
________________________________________

В этот самый миг появилась Констанция. Она то бледнела, то заливалась румянцем, пока Луи склонялся над её маленькими пальчиками в перчатках. Я попытался было извиниться и откланяться, сославшись на дела в верхней части города [^41], но Луи и Констанция и слушать ничего не желали, и я понял, что от меня ждут одного — остаться и отвлекать внимание старого Холберка. «В конце концов, будет даже к лучшему, если я не стану выпускать Луи из виду», — подумал я. И когда они окликнули конку [^42], идущую по Спринг-стрит, я поднялся вслед за ними и занял своё место подле оружейника.

________________________________________
[^41]: В оригинале стоит «an engagement up-town» (встреча в Аптауне). Нью-Йорк традиционно делится на Даунтаун (нижний, старый город, где происходит действие), Мидтаун (центр) и Аптаун (верхний жилой город). — Прим. ред.

[^42]: В оригинале Чемберс пишет «a Spring Street horse-car» — конка, вагончик конно-железной городской дороги на Спринг-стрит. Тот факт, что в футуристическом 1920 году наряду с подземными поездами всё ещё вовсю используются запряжённые лошадьми вагоны, придаёт альтернативному Нью-Йорку Чемберса неповторимый шарм ушедшей викторианской эпохи. — Прим. ред.
________________________________________

Великолепная линия парков и гранитных террас, возвышающихся над причалами вдоль Норт-Ривер, строительство которых началось в 1910 году и завершилось осенью 1917-го, превратилась в один из самых популярных променадов мегаполиса. Они тянулись от самой Батареи до 190-й улицы, возвышаясь над величавой рекой и открывая прекрасный вид на берег Нью-Джерси и раскинувшиеся напротив нагорья Хайлендс. Среди деревьев тут и там были разбросаны кафе и ресторанчики, а дважды в неделю военные оркестры из местного гарнизона играли в беседках на парапетах.

Мы присели на залитую солнцем скамью у подножия конного памятника генералу Шеридану [^43]. Констанция наклонила свой кружевной зонтик, чтобы защитить глаза от слепящего света, и они с Луи завели тихий, едва слышный разговор, разобрать слова в котором было решительно невозможно. Старый Холберк, опершись на свою трость с набалдашником из слоновой кости, раскурил отменную сигару (от второй такой же я вежливо отказался) и безмятежно улыбался пустоте. Солнце опускалось к лесам Статен-Айленда, и вся бухта окрасилась в золотые тона, отражённые прогретыми солнцем парусами судов, замерших в гавани.

________________________________________
[^43]: Памятник генералу Шеридану (statue of General Sheridan). Филип Шеридан — знаменитый генерал армии Союза времён Гражданской войны в США. Описание его конной статуи на набережной Гудзона — очередная вымышленная монументальная деталь Чемберса (в реальности конный памятник Шеридану работы Борглума был установлен в Нью-Йорке совсем в другом месте — на Кристофер-стрит в 1936 году). — Прим. ред.
________________________________________

Бриги, шхуны, яхты, неуклюжие паромы, чьи палубы кишели людьми; железнодорожные баржи, перевозившие ряды коричневых, синих и белых товарных вагонов; величавые пассажирские пароходы, деклассированные бродячие сухогрузы [^44], каботажные суда, землечерпалки, плоскодонные шаланды — и повсюду, пронизывая всю бухту, наглые маленькие буксиры, которые усердно пыхтели и истошно свистели, — именно эти судёнышки вспенивали залитые солнцем воды до самого горизонта. Словно в противовес суете парусников и пароходов, на самой середине реки замерла неподвижная и безмолвная эскадра белоснежных военных кораблей [^45].

________________________________________
[^44]: В оригинале Чемберс использует изысканное франко-английское выражение «declass; tramp steamers» — деклассированные, потерявшие всякий престиж или статус «бродячие» грузовые пароходы (трампы), которые ходили без чёткого расписания, нанимаясь на перевозку любых случайных грузов. Мы оставили это точное определение автора. — Прим. ред.

[^45]: Белоснежные военные корабли (a silent fleet of white warships). Чемберс описывает так называемый «Великий белый флот» США. На рубеже XIX и XX веков американские броненосцы и крейсера красили в ярко-белый цвет с вызолоченными носовыми украшениями. Это был парадный символ нарастающей имперской мощи Штатов, который идеально вписывается в создаваемую автором картину милитаризованной утопии 1920 года. — Прим. ред.

________________________________________

Весёлый смех Констанции вырвал меня из задумчивости.

— На что это вы так пристально смотрите? — поинтересовалась она.

— Ни на что... на флот, — улыбнулся я.

Тогда Луи принялся рассказывать нам, что это за корабли, определяя положение каждого по отношению к старому Красному форту на Говернорс-Айленд [^46].

________________________________________
[^46]: Красный форт (the old Red Fort) — судя по координатам, Чемберс имеет в виду знаменитый форт Джеймс (позже переименованный в Форт-Джей), историческое оборонительное сооружение из красного кирпича на острове Говернорс в Нью-Йоркской бухте. — Прим. ред.
________________________________________

— Вон та крошечная штуковина, похожая на сигару — это миноносец, — объяснял он. — Рядом стоят ещё четыре таких же. Это «Тарпон», «Фалкон», «Си Фокс» и «Октопус». Чуть выше расположились канонерские лодки: «Принстон», «Шамплейн», «Стилл Уотер» и «Эри». Рядом с ними стоят крейсера «Фаррагут» и «Лос-Анджелес», а над ними — броненосцы «Калифорния», «Дакота» и флагманский корабль «Вашингтон». А те две приземистые, неуклюжие глыбы металла, что бросили якорь прямо у Касл-Уильям [^47], — это двухбашенные мониторы «Террибл» и «Магнифисент»; позади них виднеется таранный корабль «Оцеола».

________________________________________
[^47]: Касл-Уильям (Castle William) — реальный круглый каменный форт из красного песчаника, возведённый на острове Говернорс к 1811 году. Чемберс ювелирно переплел вымышленные названия новейших футуристических кораблей («Террибл» — Ужасающий, «Магнифисент» — Великолепный) с реальными историческими памятниками Нью-Йорка. — Прим. ред.
________________________________________

Констанция посмотрела на него с глубоким одобрением в прекрасных глазах.

— Как же много всего ты знаешь для обычного солдата, — заметила она, и мы все дружно рассмеялись её словам.

Вскоре Луи поднялся, кивнул нам и, предложив Констанции руку, увёл её на прогулку вдоль гранитной набережной. Холберк какое-то время молча смотрел им вслед, а затем повернулся ко мне.

— Мистер Уайлд был прав, — глухо произнёс он. — У меня действительно нашлись недостающие тассеты и левый кюиссар от «Гербового Принца» — в том мерзком старом хламе на Пелл-стрит.

— В доме 998? — с улыбкой осведомился я.

— Да.

— Мистер Уайлд — поразительно умный человек, — заметил я.

— Я хочу отдать ему должное за это важнейшее открытие, — продолжил Холберк. — И я намерен сделать так, чтобы все узнали: слава этой находки по праву принадлежит ему.

— Он не скажет вам за это спасибо, — резко отрезал я. — Пожалуйста, ничего об этом не говорите.

— А ты хоть знаешь, сколько они стоят? — спросил Холберк.

— Нет. Долларов пятьдесят, пожалуй.

— Их оценивают в пятьсот, но владелец «Гербового Принца» заплатит две тысячи долларов тому, кто укомплектует этот доспех. И эта награда тоже принадлежит мистеру Уайлду.

— Он не возьмёт её! Он отказывается от неё! — гневно выкрикнул я. — Что вы вообще знаете о мистере Уайлде? Ему не нужны деньги. Он богат — или будет богат, богаче любого человека на земле, кроме меня самого! Какое нам дело до денег — какое дело ему и мне, когда... когда...

— Когда что? — потребовал ответа Холберк, поражённый моим выпадом.

— Сами увидите, — ответил я, вновь насторожившись и уходя в глухую оборону.

Он пристально, изучающе посмотрел на меня — точно так же, как обычно смотрел доктор Арчер. И я понял: он считает меня душевнобольным [^48]. Пожалуй, ему крупно повезло, что он не произнёс вслух слово «лунатик» в этот самый миг.

________________________________________
[^48]: В оригинале Чемберс пишет «mentally unsound» — медицинский деликатный термин «психически нестабильный» или «душевнобольной». Автор блестяще показывает, как Хилдред мгновенно считывает этот взгляд профессионального психиатра, так как за четыре года в лечебнице доктора Арчера научился распознавать его безошибочно. — Прим. ред.
________________________________________

— Нет, — ответил я на его невысказанную мысль. — Я не слаб умом; мой разум так же здоров, как и разум мистера Уайлда. Я пока не считаю нужным объяснять, что именно у меня на руках, но это начинание [^49], которое принесет гораздо больше, чем просто золото, серебро и драгоценные камни. Оно обеспечит счастье и процветание целого континента — да что там, полушария!

________________________________________
[^49]: Текстологический шифр Хилдреда: В оригинале Чемберс использует слово «investment» (вложение, инвестиция). Хилдред намеренно выбирает коммерческий термин, чтобы замаскировать грядущий геополитический переворот под обычное бизнес-предприятие и усыпить бдительность Холберка. Однако масштаб его мании мессианства мгновенно прорывается наружу, разрастаясь от «континента» до «всего мира». — Прим. ред.
________________________________________

— О, — отозвался Холберк.

— А со временем, — продолжил я уже тише, — оно обеспечит счастье всего мира.

— И попутно — ваше собственное счастье и процветание, а также мистера Уайлда?

— Именно так, — улыбнулся я. Но мне хотелось придушить его за этот тон.

Он молча смотрел на меня какое-то время, а затем сказал очень мягко:

— Почему бы вам не бросить свои книги и занятия, мистер Кастень, и не отправиться побродить где-нибудь в горах? Раньше вы так любили рыбалку. Сделайте заброс-другой на форель в Рейнджли [^50].

________________________________________
[^50]: Озера Рейнджли (Rangelys): Сеть крупных озер в штате Мэн, чрезвычайно популярное в конце XIX века место среди нью-йоркской аристократии для элитной спортивной рыбалки. Холберк пытается воззвать к образу прежнего Хилдреда — здорового, богатого молодого человека из высшего общества, каким тот был до роковой травмы. — Прим. ред.
________________________________________

— Я больше не интересуюсь рыбалкой, — ответил я без тени раздражения в голосе.

— Раньше вы интересовались всем, — продолжил он, — атлетикой, яхтингом, стрельбой, верховой ездой...

— Я никогда не стремился к верховой езде после своего падения [^51], — тихо сказал я.

________________________________________
 [^51]: «Роковое падение» (my fall) как точка невозврата: Ключевой биографический маркер рассказа. Падение с лошади и последовавшая за ним четырехлетняя изоляция в лечебнице доктора Арчера полностью уничтожили прежнюю личность Хилдреда, превратив его в озлобленного параноика. Примечательно, что Хилдред произносит это «тихо» (quietly), обнажая глубокую внутреннюю травму. — Прим. ред.
________________________________________

— Ах да, вашего падения, — повторил он, отводя от меня взгляд.

Я подумал, что этот вздор зашел уже слишком далеко, поэтому вернул разговор к мистеру Уайлду; но он снова принялся разглядывать мое лицо, и делал это в крайне оскорбительной для меня манере [^52].

________________________________________
[^52]: Оскорбительное разглядывание (scanning my face): Холберк смотрит на Хилдреда уже не просто с подозрением, а с глубокой жалостью и тревогой, понимая, что перед ним сидит тяжело больной человек, окончательно потерявший связь с реальностью. Для уязвленного эго Хилдреда сострадание здорового человека страшнее и оскорбительнее любой открытой вражды. — Прим. ред.
________________________________________

— Мистер Уайлд, — повторил он, — вы знаете, что он сделал сегодня днем? Он спустился по лестнице и прибил вывеску над дверью в прихожую, прямо рядом с моей; на ней значилось:

МИСТЕР УАЙЛД,

ВОССТАНОВИТЕЛЬ РЕПУТАЦИЙ.

3-й звонок.

Вы вообще представляете, кем может быть Восстановитель Репутаций?

— Представляю, — ответил я, подавляя бушевавшую внутри ярость.

— О, — снова протянул он.

Луи и Констанция прошли мимо во время прогулки и остановились, чтобы спросить, не желаем ли мы к ним присоединиться. Холберк посмотрел на часы. В то же мгновение из казематов Касл-Уильям вырвался клуб дыма, и грохот закатного орудия покатился над водой, отозвавшись эхом от противоположного берега Хайлендс [^50]. Флаг быстро пополз вниз по флагштоку, на белых палубах военных кораблей заиграли горны, и первый электрический огонек блеснул с берега Джерси.

________________________________________
[^50]: Касл-Уильям (Castle Williams) — круговой форт из красного песчаника, возведенный в начале XIX века на острове Губернатора (Governors Island) для защиты гавани Нью-Йорка. Традиционный выстрел пушки на закате знаменовал окончание дневной службы. — Прим. ред.
________________________________________

Когда мы с Холберком повернули обратно в город, я услышал, как Констанция прошептала что-то Луи, чего я не понял; но Луи шепнул в ответ: «Моя дорогая»; и снова, шагая впереди вместе с Холберком по площади, я услышал долетевший шепот: «милая» и «моя собственная Констанция» [^51], и я понял, что момент для важного разговора с моим кузеном Луи почти настал.

________________________________________
[^51]: В оригинале — «my own Constance». В поздневикторианской речевой культуре оборот «my own [имя]» был устоявшейся формулой глубокой романтической привязанности (аналог русского «навеки моя» или «только моя»). Современному читателю буквальный перевод может показаться избыточно собственническим, однако для конца XIX века это было стандартным выражением искренней любви. — Прим. ред.
________________________________________


III

Как-то раз в начале мая, ранним утром, я стоял перед стальным сейфом в своей спальне и примерял золотую корону, украшенную драгоценными камнями. Бриллианты вспыхивали огнем, когда я поворачивался к зеркалу, а тяжелое кованое золото горело вокруг моей головы, подобно нимбу. Я вспомнил полный агонии крик Камиллы и те ужасные слова, что эхом разносились по туманным улицам Каркозы [^52]. То были последние строки первого акта, и я не смел даже думать о том, что последовало за ними — не смел, даже здесь, в лучах весеннего солнца, в моей собственной комнате, окруженный привычными вещами, успокоенный уличной суетой и голосами слуг в коридоре за дверью. Ибо те отравленные слова медленно капали в мое сердце, как предсмертный пот капает на простыню и впитывается в нее.

________________________________________
[^52]: Каркоза (Carcosa) — вымышленный древний и таинственный город, впервые упомянутый Амброзом Бирсом в рассказе «Пастух Гаита» (1886) и заимствованный Чемберсом для мифологии «Короля в жёлтом». В контексте повести Каркоза является местом действия запретной пьесы, сводящей читателей с ума. — Прим. ред.
________________________________________

Дрожа, я снял диадему [^53] с головы и вытер лоб, но тут же подумал о Хастуре и о моих собственных законных притязаниях на власть, и вспомнил мистера Уайлда — каким я видел его в последний раз, с лицом, разодранным в кровь когтями этого дьявольского создания, и то, что он сказал — ах, что он сказал!

________________________________________
[^53]: В оригинале Чемберс последовательно меняет термины, называя регалию власти сначала «crown» (корона), затем «diadem» (диадема) и «circlet» (венец). Перевод сохраняет это авторское лексическое разнообразие. — Прим. ред.
________________________________________

Вдруг в сейфе резко и пронзительно зажужжал сигнальный звонок, и я понял, что мое время истекло; но я не пожелал подчиниться и, вновь водрузив сверкающий венец на голову, с вызовом повернулся к зеркалу. Я долго стоял так, завороженный меняющимся выражением собственных глаз. Зеркало отражало лицо, которое было похоже на мое собственное, но более бледным и настолько истощенным, что я едва узнал его. И все это время я сквозь стиснутые зубы твердил: «Этот день настал! Этот день настал!», пока сигнализация в сейфе жужжала и звенела, а бриллианты искрились и полыхали над моей бровью. Я услышал, как открылась дверь, но не обратил на это внимания. И лишь когда я увидел в зеркале два лица; лишь когда над моим плечом поднялось другое лицо, и еще одна пара глаз встретилась с моими, я молниеносно развернулся и схватил со своего туалетного столика длинный нож. Мой кузен, смертельно побледнев, отпрянул назад с криком:

— Хилдред! Ради Бога!

Затем, когда моя рука опустилась, он произнес:

— Это же я, Луи, неужели ты не узнаешь меня?

Я стоял молча. Я бы и слова не смог вымолвить, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Он подошел ко мне и забрал нож из моей руки.

— Что все это значит? — мягко спросил он. — Ты болен?

— Нет, — ответил я. Но я сомневаюсь, что он меня услышал.

— Ну же, старик, брось, — воскликнул он, — сними эту латунную корону и топай в кабинет. Ты что, на маскарад собрался? И к чему вообще вся эта театральная мишура?

Я был рад, что он принял корону за фальшивку из латуни и стразов, и все же моя неприязнь к нему лишь усилилась от этой мысли. Я позволил ему забрать ее у меня, понимая, что сейчас лучше ему подыграть. Он подбросил великолепную диадему в воздух и, поймав ее, с улыбкой повернулся ко мне.

— Ей красная цена — пятьдесят центов, — заметил он. — Для чего она вообще?

Я не ответил, но взял венец из его рук и, убрав его в сейф, захлопнул массивную стальную дверь. Сигнализация тут же прекратила свой адский грохот. Луи с любопытством наблюдал за мной, но, похоже, не заметил внезапного прекращения работы сигнализации. Впрочем, он все же обозвал мой сейф жестянкой для печенья. Опасаясь, как бы он не стал разглядывать кодовый замок, я первым прошел в кабинет. Луи рухнул на софу и принялся лениво отмахиваться от мух своим неизменным хлыстом. На нем была повседневная форма [^52] с расшитым шнурами мундиром и залихватски сдвинутым кепи; я заметил, что его кавалерийские сапоги были сплошь забрызганы рыжей грязью.

________________________________________
[^52]: В оригинале — «fatigue uniform». Повседневное, рабочее или походное обмундирование военнослужащих армии США того времени, противопоставленное парадной форме. — Прим. ред.
________________________________________

— Где ты был? — спросил я.

— Перепрыгивал через грязевые ручьи в Джерси, — ответил он. — У меня даже не нашлось времени переодеться, я очень спешил к тебе. Нет ли у тебя пропустить по стаканчику чего-нибудь? Я чертовски устал, двадцать четыре часа в седле.

Я налил ему немного бренди из своих медицинских запасов, который он выпил, поморщившись.

— Проклятое пойло, — заметил он. — Я дам тебе адресок, где продают настоящее бренди.

— Для моих нужд вполне сойдет, — равнодушно обронил я. — Я им грудь растираю.

Он уставился на меня и отмахнулся от очередной мухи.

— Послушай, старик, — начал он, — у меня есть к тебе предложение. Вот уже четыре года, как ты заперся здесь, словно сыч, никуда не выходишь, не занимаешься никакими чертовыми физическими упражнениями и ни хрена не делаешь, только корпишь над этими книгами вон там, на каминной полке.

Он скользнул взглядом по ряду корешков.

— «Наполеон», «Наполеон», «Наполеон»! — прочитал он. — Ради всего святого, у тебя тут есть хоть что-то, кроме Наполеонов?

— Я бы хотел, чтобы они были в золотых переплетах, — ответил я. — Но постой, да, есть и другая книга — «Король в жёлтом».

Я твердо посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты никогда её не читал? — спросил я.

— Я? Нет, упаси Бог! Не хочу сойти с ума.

Я заметил, что он пожалел о своих словах, едва успев их произнести. Существует лишь одно слово, которое я ненавижу сильнее, чем «лунатик», и это слово — «сумасшедший». Но я взял себя в руки и спросил его, почему он считает «Короля в жёлтом» опасной книгой.

— О, даже не знаю, — поспешно ответил он. — Помню только, какой ажиотаж она вызвала, и как её проклинали с церковных кафедр и в прессе. По-моему, автор застрелился сразу после того, как явил миру это уродство, верно?

— Насколько мне известно, он все еще жив, — ответил я.

— Скорее всего, так и есть, — пробормотал он. — Такого исчадия ада и пуля не возьмет.

— Это книга великих истин, — произнес я.

— Да, — отозвался он, — «истин», которые лишают людей рассудка и рушат их жизни. И мне плевать, если эту штуку, как говорят, считают высшим проявлением искусства. Написать такое — преступление, и лично я никогда не открою её страниц.

— И это то, ради чего ты пришел ко мне? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Я пришел сказать тебе, что женюсь.

Мне показалось, что мое сердце на мгновение перестало биться, но я не сводил глаз с его лица.

— Да, — продолжил он, счастливо улыбаясь, — женюсь на самой прекрасной девушке на земле.

— На Констанции Холберк, — механически произнес я.

— Откуда ты знаешь? — воскликнул он в изумлении. — Я и сам-то не знал наверняка до того самого вечера в апреле прошлого года, когда мы прогуливались по набережной перед обедом.

— Когда свадьба? — спросил я.

— Свадьба должна была состояться в сентябре следующего года, но час назад пришел приказ, переводящий наш полк в Президио в Сан-Франциско [^52]. Мы выступаем завтра в полдень. Завтра, — повторил он. — Только представь, Хилдред, завтра я стану самым счастливым парнем из всех, кто когда-либо жил под этим солнцем, ведь Констанция едет со мной.

________________________________________
[^52]: Президио в Сан-Франциско (The Presidio of San Francisco) — крупный и стратегически важный военный лагерь армии США на западном побережье, основанный еще испанцами в XVIII веке. В 1890-х годах служил ключевым перевалочным пунктом для войск, отправлявшихся на Тихоокеанский рубеж. — Прим. ред.
________________________________________

Я протянул ему руку для поздравления, и он схватил и потряс ее с простодушным видом того самого дурака, каким он и был — или притворялся.

— В качестве свадебного подарка я получу под командование целый эскадрон, — без умолку трещал он. — Капитан и миссис Луи Кастень, а, Хилдред?

Затем он рассказал мне, где все это будет происходить, кто приглашен, и взял с меня обещание прийти и быть его шафером. Я стиснул зубы и слушал этот мальчишеский лепет, ничем не выдавая своих чувств, но...

Мое терпение уже было на исходе, и когда он вскочил и, звеня шпорами, сказал, что ему пора бежать, я не стал его удерживать.

— Я хочу попросить тебя об одной услуге, — тихо сказал я.

— Выкладывай, считай, что я уже согласен! — рассмеялся он.

— Я хочу, чтобы ты встретился со мной сегодня вечером на четверть часа.

— Конечно, если хочешь, — ответил он, несколько озадаченный. — А где?

— Где угодно, вон там, в парке.

— В какое время, Хилдред?

— В полночь.

— Да во имя чего... — начал он, но осекся и со смехом согласился.

Я проводил взглядом его фигуру, спускавшуюся по лестнице; он спешил прочь, и сабля с грохотом билась о ступени при каждом его шаге. Он свернул на Бликер-стрит, и я понял, что он направляется к Констанции. Я дал ему десять минут, чтобы скрыться из виду, а затем двинулся по его следам, взяв с собой украшенную драгоценными камнями корону и шелковое одеяние с вышитым на нем Жёлтым Знаком. Когда я свернул на Бликер-стрит и переступил порог дома, где висела вывеска:

МИСТЕР УАЙЛД,

ВОССТАНОВИТЕЛЬ РЕПУТАЦИЙ.

3-й звонок,

я увидел старого Холберка, хлопотавшего в своей мастерской, и мне показалось, будто из гостиной донесся голос Констанции. Однако я избежал встречи с ними обоими и поспешил вверх по шаткой лестнице к квартире мистера Уайлда. Я постучал и вошел без лишних церемоний. Мистер Уайлд лежал на полу и стонал; его лицо было залито кровью, а одежда изорвана в клочья. Капли крови были повсюду разбрызганы по ковру, который также оказался располосован и растрепан в ходе явно недавней борьбы.

— Это всё та проклятая кошка, — произнес он, перестав стонать и повернув ко мне свои бесцветные глаза. — Она напала на меня, пока я спал. Верно говорю, она меня когда-нибудь убьет.

Это переполнило чашу моего терпения, поэтому я пошел на кухню и, схватив в кладовой топорик, принялся искать адскую тварь, чтобы прикончить её прямо на месте. Мои поиски оказались тщетными; через какое-то время я бросил это занятие и вернулся назад, обнаружив, что мистер Уайлд уже сидит на своем высоком стуле у стола. Он умылся и переоделся. Глубокие борозды, которые кошачьи когти пропахали на его лице, он залил коллодием [^52], а рану на горле скрывал какой-то лоскут ткани. Я сказал ему, что обязательно убью кошку, как только она мне попадется, но он лишь покачал головой и повернулся к открытому гроссбуху, лежавшему перед ним. Он принялся читать имя за именем — имена людей, которые обращались к нему по поводу своей репутации, и накопленные им суммы были ошеломляющими.

________________________________________
^52]: Коллодий (collodion) — быстровысыхающий медицинский раствор нитроцеллюлозы в эфире и спирте. В конце XIX века активно использовался в хирургии и быту: при нанесении на кожу он оставлял тонкую, плотную и водонепроницаемую пленку, стягивающую края глубоких ран, заменяя собой пластырь. — Прим. ред.
________________________________________

— Время от времени я закручиваю гайки [^53], — объяснил он.

________________________________________
[^53]: В оригинале — «I put on the screws now and then». Идиоматическое выражение, означающее «оказывать сильное давление», «вымогать», «шантажировать». Оно обнажает истинную суть «восстановления репутаций» Уайлда — это банальный и жестокий шантаж. — Прим. ред.
________________________________________

— В один прекрасный день кто-нибудь из этих людей вас убьет, — настаивал я.

— Вы так думаете? — отозвался он, потирая свои изуродованные уши.

Спорить с ним было бесполезно, поэтому я снял с полки рукопись под названием «Имперская династия Америки» [^54] — в самый последний раз, когда мне довелось держать её в кабинете мистера Уайлда. Я перечитал её от начала до конца, трепеща и содрогаясь от наслаждения. Когда я закончил, мистер Уайлд взял рукопись и, повернувшись к темному коридору, который вел из его кабинета в спальню, громко позвал: «Вэнс!». Тут я впервые заметил человека, притаившегося там, в тени. Как я мог упустить его из виду, когда искал кошку, ума не приложу.
________________________________________
[^54]: «Имперская династия Америки» (Imperial Dynasty of America) — вымышленный политико-мистический трактат, составленный Хилдредом и Уайлдом. В нем обосновываются законные права Хилдреда на абсолютную власть над американским континентом, что является ядром его параноидального бреда. — Прим. ред.
________________________________________

— Вэнс, заходи, — крикнул мистер Уайлд.

Фигура поднялась и поползла к нам, и я никогда не забуду лицо, которое он обратил ко мне, когда свет из окна осветил его.

— Вэнс, это мистер Кастень, — произнес мистер Уайлд.

Не успел он договорить, как этот человек рухнул на пол перед столом, рыдая и задыхаясь: «О Боже! О Боже мой! Помогите мне! Простите меня — о, мистер Кастень, держите этого человека подальше от меня. Вы не можете, вы не можете желать этого серьезно! Вы другой — спасите меня! Я совершенно сломлен — я был в сумасшедшем доме, а теперь — когда все как раз пошло на лад — когда я уже забыл Короля — Короля в жёлтом, и... но я снова сойду с ума — я сойду с ума!..»

Его голос сорвался на удушливый хрип, поскольку мистер Уайлд коршуном набросился на него и вцепился правой рукой в горло бедняги. Когда Вэнс бесформенной кучей повалился на пол, мистер Уайлд проворно взобрался обратно на свой стул и, потирая обрубком руки изуродованные уши, повернулся ко мне и попросил гроссбух. Я достал его с полки, и он открыл книгу. Поискав с минуту среди великолепно исписанных страниц, он удовлетворенно кашлянул и указал на имя Вэнса.

— Вэнс, — прочитал он вслух, — Осгуд Освальд Вэнс.

При звуках своего имени лежавший на полу человек приподнял голову и обратил к мистеру Уайлду искаженное судорогой лицо. Его глаза налились кровью, а губы распухли.

— Визит двадцать восьмого апреля, — продолжил мистер Уайлд. — Род занятий: кассир в Национальном банке Сифорта; отбывал срок за подделку документов в Синг-Синг [^55], откуда был переведен в лечебницу для преступников с психическими расстройствами. Помилован губернатором Нью-Йорка и выписан из лечебницы девятнадцатого января 1918 года. Репутация испорчена в Шипсхед-Бей. Слухи о том, что живет не по средствам. Репутация подлежит немедленному восстановлению. Аванс — 1500 долларов.

________________________________________
[^55]: Синг-Синг (Sing Sing) — знаменитая тюрьма строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк, расположенная на берегу реки Гудзон. Основанная в 1826 году, она стала одним из самых суровых и известных пенитенциарных учреждений США. — Прим. ред.
________________________________________

Примечание. — С двадцатого марта 1919 года присвоил суммы, достигающие 30 000 долларов; почтенная семья; получил нынешнюю должность благодаря влиянию дяди. Отец — президент Национального банка Сифорта.

Я посмотрел на человека, лежавшего на полу.

— Вставай, Вэнс, — мягко произнес мистер Уайлд. Вэнс поднялся, словно загипнотизированный.

— Теперь он сделает всё так, как мы предложим, — заметил мистер Уайлд и, открыв рукопись, прочитал всю историю Имперской династии Америки. Затем мягким, успокаивающим шепотом он пробежался по ключевым пунктам вместе с Вэнсом, который стоял как громом пораженный. Его глаза были настолько пустыми и безжизненными, что мне показалось, будто он совершенно лишился рассудка; я заметил это мистеру Уайлду, который ответил, что это в любом случае не имеет значения. Со всем возможным терпением мы разъяснили Вэнсу, в чем будет заключаться его доля в этом деле, и через некоторое время он, похоже, все понял. Мистер Уайлд растолковал рукопись, используя несколько томов по геральдике [^53], чтобы обосновать результаты своих изысканий. Он упомянул об основании Династии в Каркозе, об озерах, связывавших Хастур, Альдебаран, и о тайне Гиад. Он говорил о Кассильде и Камилле, и мерил звуком туманные глубины Демэ и озера Хали.

________________________________________
[^53]: Тома по геральдике в контексте эпохи: В конце XIX века в США существовал огромный спрос на фальсификацию дворянских корней среди разбогатевшей американской элиты. Обращение Уайлда к геральдическим книгам подчеркивает приземленную, мошенническую изнанку его деятельности по «восстановлению репутаций». — Прим. ред.
________________________________________

— Фестончатые лохмотья Короля в Жёлтом должны навеки скрыть Ихтилл, — пробормотал он, но я не думаю, что Вэнс слышал его.

Затем постепенно он провел Вэнса по всем разветвлениям Имперской семьи: к Уохту и Тейлу, от Наоталбы и Призрака Истины к Альдонесу, а после, отбросив в сторону рукопись и заметки, начал удивительный рассказ о Последнем Короле. Завороженный и трепещущий, я наблюдал за ним. Он вскинул голову, его длинные руки вытянулись в величественном жесте гордыни и власти, а глаза ярко пылали глубоко в глазницах, подобно двум изумрудам. Вэнс слушал, оцепенев от изумления. Что же касается меня, то когда мистер Уайлд наконец закончил и, указав на меня, воскликнул: «Кузен Короля!», у меня голова пошла кругом от восторга.

Сверхчеловеческим усилием воли подавив волнение, я объяснил Вэнсу, почему только я один достоин короны и почему мой кузен должен быть изгнан или умереть. Я заставил его понять, что мой кузен никогда не должен жениться, даже отрекшись от всех своих притязаний, и уж меньше всего ему дозволено брать в жены дочь маркиза Эйвоншира, тем самым втягивая в это дело Англию. Я показал ему список из тысяч имен, составленный мистером Уайлдом; каждый человек, чье имя значилось там, получил Жёлтый Знак, который ни один живой смертный не осмелился бы проигнорировать. Город, штат, вся страна были готовы восстать и трепетать перед Бледной Маской.

Время пришло, люди должны узнать сына Хастура, и весь мир склонится перед Чёрными Звездами, что висят в небе над Каркозой.

Вэнс склонился над столом, обхватив голову руками. Мистер Уайлд огрызком простого карандаша набросал беглый эскиз на полях вчерашней «Геральд». То был план комнат Холберка. Затем он написал приказ, приложил печать, и я, дрожа, точно паралитик, подписал свой первый смертный приговор [^54] именем «Хилдред-Рекс».

________________________________________
[^54]: В оригинале — «writ of execution». Юридический термин, означающий исполнительный лист, судебный приказ о принудительном исполнении решения (в том числе о смертной казни). Хилдред, подписывая этот «ордер», искренне считает себя монархом, издающим высочайший указ. — Прим. ред.
________________________________________

Мистер Уайлд спустился на пол и, отперев шкаф, достал с первой полки длинную квадратную коробку. Он принес её к столу и открыл. Внутри, в папиросной бумаге, лежал новенький нож; я взял его и протянул Вэнсу вместе с приказом и планом квартиры Холберка. После этого мистер Уайлд сказал Вэнсу, что тот может идти; и он ушел, ковыляя, подобно отбросу из трущоб.

Я сидел какое-то время, наблюдая, как угасает дневной свет за квадратной башней Мемориальной церкви Джадсона, и наконец, собрав рукопись и заметки, взял шляпу и направился к двери.
Мистер Уайлд молча провожал меня взглядом. Шагнув в прихожую, я оглянулся. Мистер Уайлд не сводил с меня своих маленьких глаз. Позади него в угасающем свете сгущались тени. Затем я закрыл за собой дверь и вышел на темнеющие улицы.
Я ничего не ел с самого завтрака, но голода не чувствовал. Жалкое, полуголодное существо, стоявшее на противоположной стороне улицы и глазевшее на Палату Смерти, заметило меня и подошло, чтобы поведать свою полную страданий историю. Я дал ему денег, сам не зная почему, и он ушел, даже не поблагодарив меня. Час спустя ко мне приблизился другой отверженный и завел свою плаксивую повесть. В кармане у меня лежал чистый клочок бумаги, на котором был начертан Жёлтый Знак, и я протянул его бродяге. Тот с минуту тупо разглядывал листок, а затем, нерешительно покосившись на меня, сложил его с какой-то преувеличенной, как мне показалось, бережностью и спрятал у себя на груди.

Электрические огни искрились среди деревьев, и молодой месяц сиял в небе над Палатой Смерти. Ожидание на площади становилось томительным; я бродил от Мраморной арки [^55] к артиллерийским конюшням и обратно к фонтану с лотосами. Цветы и трава источали аромат, который тревожил меня. Струя фонтана играла в лунном свете, и музыкальный всплеск падающих капель напоминал мне о перезвоне кольчуг в мастерской Холберка. Но все это не так завораживало, и тусклое мерцание лунного света на воде не приносило того изысканного наслаждения, какое дарила игра солнца на полированной стали кирасы, лежавшей на коленях Холберка. Я наблюдал, как летучие мыши мечутся и кружат над водными растениями в чаше фонтана, но их стремительный, прерывистый полет действовал мне на нервы, и я снова пошел бесцельно бродить среди деревьев.

________________________________________
[^55]: Мраморная арка площади Вашингтона (Washington Square Arch) — знаменитый монумент, возведенный из белого мрамора в 1892 году по проекту архитектора Стэнфорда Уайта взамен временной деревянной арки. Памятник до сих пор является главным символом этой исторической площади Нью-Йорка. — Прим. ред.
________________________________________

Артиллерийские конюшни тонули во тьме, но окна кавалерийских казарм были ярко освещены, а через потайные ворота то и дело сновали рядовые в рабочей форме — они таскали солому, упряжь и корзины, полные оловянной посуды.
Пока я вышагивал по асфальтовой дорожке, конный часовой у ворот сменился дважды. Я посмотрел на часы. Время почти пришло. Окна в казармах гасли одно за другим, решетчатые ворота заперли, и лишь изредка то один, то другой офицер проходил внутрь через боковую калитку, оставляя в ночном воздухе бряцание снаряжения и звон шпор. На площади воцарилась глубокая тишина. Последнего бездомного бродягу прогнал полицейский в сером пальто; трамвайные пути вдоль Вустер-стрит[^54] опустели, и единственным звуком, нарушавшим безмолвие, было топанье лошади часового да стук его сабли о луку седла. В казармах окна офицерских квартир все еще светились, и военные слуги то и дело мелькали перед эркерами. Пробило двенадцать часов с нового шпиля церкви Святого Франциска Ксаверия, и при последнем ударе этого уныло звучащего колокола какая-то фигура миновала калитку возле опускающейся решетки, ответила на приветствие часового и, перейдя улицу, ступила на площадь, направляясь к доходному дому «Бенедикт»[^55].
________________________________________
[^54]: Вустер-стрит (Wooster Street) — историческая улица в районе Сохо на Манхэттене, проходящая чуть южнее площади Вашингтона. В конце XIX века по ней проходили линии конного трамвая (car tracks). — Прим. ред.
[^55]: Доходный дом «Бенедикт» (The Benedick) — известное реальное здание на площади Вашингтона (дом № 80), построенное в 1879 году как жилой комплекс исключительно для холостяков из высшего общества. — Прим. ред.
________________________________________

— Луи! — окликнул я.

Мужчина резко развернулся на своих подкованных шпорами каблуках и направился прямо ко мне.

— Это ты, Хилдред?

— Да, ты как раз вовремя.

Я пожал его протянутую руку, и мы не спеша пошли к Палате Смерти.

Он без умолку болтал о своей свадьбе и достоинствах Констанции, об их будущих перспективах, обращая мое внимание на свои капитанские погоны, тройной золотой арабеск на рукаве и походное кепи. Полагаю, я столько же слушал музыку его шпор и сабли, сколько и его мальчишеский лепет; и вот, наконец, мы остановились под вязами на углу Четвертой улицы[^56], на противоположной от Палаты Смерти стороне площади. Луи рассмеялся и спросил, зачем я звал его. Я жестом предложил ему сесть на скамью под электрическим фонарем и опустился рядом. Он посмотрел на меня с любопытством — тем самым изучающим взглядом, который я так ненавижу и боюсь у врачей. Я почувствовал оскорбление в его взоре, но он об этом не знал, а я тщательно скрывал свои чувства.

________________________________________
[^56]: Четвёртая улица (Fourth Street / West 4th Street) — оживленная улица, ограничивающая площадь Вашингтона с южной стороны. На её пересечении с парком и разворачивается ночная сцена. — Прим. ред.

________________________________________

— Ну, старик, — осведомился он, — чем могу помочь?

Я достал из кармана рукопись и заметки об Имперской династии Америки и, твердо посмотрев ему прямо в глаза, произнес:

— Я скажу тебе. Дай мне слово солдата, что прочитаешь эту рукопись от начала до конца, не задав мне ни единого вопроса. Обещай, что так же прочитаешь и эти заметки, и обещай выслушать то, что я должен буду сказать позже.

— Обещаю, раз уж ты так просишь, — приветливо ответил он. — Давай сюда свои бумаги, Хилдред.

Он начал читать, удивленно и причудливо приподняв брови, отчего я затрепетал от сдерживаемого гнева. По мере того как он продвигался вперед, его брови сошлись к переносице, а губы, казалось, беззвучно произнесли слово: «чушь».

Затем у него сделался слегка скучающий вид, но, по-видимому, из уважения ко мне он продолжал читать, стараясь выказывать интерес, что вскоре перестало требовать от него усилий. Он вздрогнул, когда среди исписанных убористым почерком страниц наткнулся на собственное имя; когда же он дошел до моего имени, то опустил бумагу и на мгновение резко посмотрел на меня. Однако он сдержал слово и возобновил чтение, позволив едва зародившемуся вопросу умереть на его губах без ответа. Дочитав до конца и увидев подпись мистера Уайлда, он аккуратно сложил бумагу и вернул её мне. Я протянул ему заметки, и он поудобнее устроился на скамье, сдвинув походное кепи на затылок чисто мальчишеским жестом, который я так хорошо помнил еще по школе. Я наблюдал за его лицом, пока он читал, а когда он закончил, я забрал заметки вместе с рукописью и убрал их в карман. Затем я развернул свиток, отмеченный Жёлтым Знаком. Он увидел этот знак, но, похоже, не узнал его, и я довольно резко привлек к нему его внимание.

— Ну, — протянул он, — я вижу. И что это?

— Это Жёлтый Знак, — гневно бросил я.

— Ах, вот оно что, да? — отозвался Луи тем самым вкрадчивым голосом, каким обычно говорил со мной доктор Арчер и каким он, вероятно, заговорил бы снова, если бы я уже не поквитался с ним.

Я подавил ярость и ответил как можно тверже:

— Слушай, ты ведь дал слово!

— Я слушаю, старик, — успокаивающе ответил он.

Я заговорил очень спокойно:

— Доктор Арчер, каким-то образом завладев тайной Имперского Престолонаследия, попытался лишить меня моих прав, утверждая, будто из-за падения с лошади четыре года назад я стал слабоумным. Он возомнил, что может удерживать меня взаперти в собственном доме в надежде либо свести меня с ума, либо отравить. Я этого не забыл. Вчера вечером я навестил его, и наш разговор стал для него последним.

Луи заметно побледнел, но не шелохнулся. Я торжествующе продолжил:

— Осталось переговорить еще с тремя людьми в интересах мистера Уайлда и меня самого. Это мой кузен Луи, мистер Холберк и его дочь Констанция.

Луи вскочил на ноги, и я тоже поднялся, швырнув бумагу с Жёлтым Знаком на землю.

— О, мне не нужна эта бумажка, чтобы сказать то, что я должен сказать! — вскричал я с торжествующим смехом. — Ты должен отречься от короны в мою пользу, слышишь, в мою пользу!

Луи посмотрел на меня со страхом, но, взяв себя в руки, мягко произнес:

— Конечно, я отрекусь. Скажи только, от чего именно я должен отречься?

— От короны! — гневно выкрикнул я.

— Ну разумеется, — ответил он, — я отрекаюсь от нее. Брось, старик, пойдем, я провожу тебя обратно до твоих комнат.

— Не пытайся разыгрывать со мной эти твои докторские штучки! — закричал я, дрожа от ярости. — Не смей вести себя так, будто считаешь меня сумасшедшим!

— Что за чушь, — ответил он. — Пойдем, Хилдред, уже поздно.

— Нет! — закричал я. — Ты должен слушать. Тебе нельзя жениться, я запрещаю это. Слышишь? Я запрещаю! Ты отречешься от короны, и в награду я дарую тебе изгнание, но если ты откажешься — ты умрешь.


Он попытался успокоить меня, но во мне пробудилась ярость, и, выхватив свой длинный нож, я преградил ему путь. Затем я рассказал ему, как они найдут доктора Арчера в подвале с перерезанным горлом, и рассмеялся ему в лицо при мысли о Вэнсе, его ноже и приказе, подпи-санном мной.

— Ах, значит, ты Король, — закричал я, — но Королем буду я! Кто ты такой, чтобы удерживать меня от власти над всей обитаемой землей? Я родился кузеном короля, но я буду Королем!

Луи стоял передо мной, бледный и неподвижный. Вдруг со стороны Четвертой улицы прибежал человек, ворвался в ворота Палаты Смерти, на полной скорости пересек дорожку к бронзовым дверям и с криком безумца бросился внутрь смертоносного каземата. Я смеялся до слез, потому что узнал Вэнса и понял, что Холберк и его дочь больше не стоят на моем пути.

— Ступай, — крикнул я Луи, — ты больше не представляешь угрозы. Ты никогда не женишься на Констанции, и если в своем изгнании ты посмеешь жениться на ком-то другом, я навещу тебя так же, как навестил вчера вечером доктора. Завтра мистер Уайлд займется тобой.

Затем я развернулся и бросился на Саут-Фифт-Авеню [^57], и с криком ужаса Луи сбросил пояс с саблей и погнался за мной быстрее ветра. Я услышал, как он настигает меня возле угла Бликер-стрит, и шмыгнул в дверной проем под вывеской Холберка. Он закричал: «Стой, или я стреляю!», но когда увидел, что я взлетел по лестнице, оставив лавку Холберка внизу, он отступил; и я слышал, как он стучит и кричит у их двери, словно мертвецов можно было пробудить ото сна.

________________________________________
[^57]: Саут-Фифт-Авеню (South Fifth Avenue) — историческое название южной части Пятой авеню ниже площади Вашингтона (ныне Ла-Гуардиа-Плейс), упиравшейся в Бликер-стрит. — Прим. ред.
________________________________________

Дверь мистера Уайлда была открыта, и я вбежал туда с криком: «Свершилось, свершилось! Пусть народы восстанут и взглянут на своего Короля!». Однако я не смог найти мистера Уайлда, поэтому прошел в кабинет, достал из футляра великолепную диадему и накинул белое шелковое одеяние, расшитое Жёлтым Знаком, а на голову возложил корону. Наконец-то я был Королем — Королем по своему праву в Хастуре, Королем, ибо я знал тайну Гиад, и мой разум измерил глубины озера Хали. Я был Королем! Первые серые штрихи рассвета должны были поднять бурю, которая потрясет оба полушария. И тут, пока я стоял, и каждый мой нерв был натянут до предела, слабея от радости и великолепия своей мысли, в темном коридоре кто-то застонал.

Я схватил сальную свечу и бросился к двери. Кошка пронеслась мимо меня подобно демону, и свеча погасла, но мой длинный нож полетел быстрее нее, и я услышал ее визг и понял, что клинок нашел цель. Какое-то время я прислушивался к тому, как она кувыркается и бьется в темноте, а затем, когда ее безумные судороги утихли, зажег лампу и поднял ее над головой. Мистер Уайлд лежал на полу с разорванным горлом. Сперва я подумал, что он мертв, но когда я присмотрелся, зеленый огонек сверкнул в его запавших глазах, его покалеченная рука дрогнула, а затем спазм растянул его рот от уха до уха. На мгновение мои ужас и отчаяние уступили место надежде, но когда я склонился над ним, его глазные яблоки полностью закатились, и он умер. И пока я стоял, оцепеневев от ярости и отчаяния, видя мою корону, мою империю, каждую надежду и каждое стремление, саму мою жизнь поверженными ниц рядом с мертвым господином, они ворвались, схватили меня сзади и связали так, что вены вздулись, как жгуты, а мой голос сорвался от приступов бешеного крика [^53]. Но я все еще буйствовал среди них, истекая кровью и не помня себя от ярости, и сразу несколько полицейских изведали остроту моих зубов. Затем, когда я больше не мог шевелиться, они подошли ближе; я увидел старого Холберка, а позади него — мертвенно-бледное лицо моего кузена Луи, и чуть дальше, в углу, женщину — Констанцию, которая тихо плакала.

— А! Теперь-то я все вижу! — закричал я. — Вы захватили трон и империю. Горе! Горе вам, увенчанным короной Короля в Жёлтом!

[ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА. — Мистер Кастень скончался вчера в лечебнице для преступников с психическими расстройствами.]
________________________________________
[^53]: На этой странице Хилдред окончательно теряет человеческий облик в глазах окружающих, превращаясь из «императора» в загнанного зверя. Перевод предложения «and more than one policeman felt my sharp teeth» адаптирован под классический русский литературный стиль конца XIX века. — Прим. ред.
________________________________________