Триерская ведьма

                Триерская ведьма
                В католическом Триерском епископстве, в 22-х
                деревнях, прилегающих к городу, с 1587 по
                1593 год во время епископа Иоанна сожжено
                368 человек.
                Я. Кантарович «Средневековые процессы о ведьмах»
    – Имеешь ли ты смертельных врагов и кто они?   
   – Нет, милостивый судья, не имею я врагов ни смертных, никаких… Истинная правда – у нее отродясь не было врагов.
Человек в сером полукафтане записал слова девушки. У нее было матовое лицо и необычные глаза. Спрашивал же ее облаченный властью города Триера судья по особым преступлениям. К особым преступлениям относилось колдовство. 
После первого, самого короткого допроса девушку отвели в тюрьму. В грязной камере ее руки и ноги закрепили в специальных колодках, прикрепленных к стоявшему посредине камеры столбу. Она не могла двигаться. Оставалось только вспоминать…
Хотя что вспоминать? Откуда она родом – не помнит. Из близких у нее был только Бродник, заменивший ей давно умерших отца и мать. Отыскивая земного счастья, они кочевали по Дону, и наконец решили остаться в только что рожденной на высоких холмах небольшой, но довольно мощной крепости Воронеж. Человека бывалого и немало повидавшего, Бродника записали в службу только что срубленного города. Бродник звал ее Галей, говорил, так нарекли родители.
В Воронеже ее звали Галка. Есть у русских такая птица.
Городовой затинщик* Андрей, встречая Галю, постоянно подшучивал над ее именем: – А что, Галка, обернешься, как в сказке, птицей-горлицей, я тебя на охоте пораню, домой принесу, ты хлопнешься о землю и встанешь девицей-красой. Пойдешь за меня?
От этих слов Галя всегда смущалась и убегала.
Так и прожили четыре года. Бродник нес службу, Галя хозяйничала. Казалось – вот оно, тихое счастье. Но раз теплым апрельским днем 1590 года под Воронеж пришло шестьсот казаков из Канева, Переяславля и Черкасс. Вели их атаманы Денис Селепский, Гусак и Боран. Остановившись табором в Поле, казаки прислали к городу людей, которые передали: – У государя Московского с Польшей и великой Литвой ныне мир, а пришли мы к Воронежу на Дон для крымских и азовских людей, хотим с вами вместе над татарами промышлять.
С дозорной башни пришлых спросили: – Чего сейчас надобно?
Казаки просили размещения и корма. Как велит закон и покон, их разместили в остроге, напоили и накормили.
«Вон оно как, – рассуждал народ, рассматривая мирно едущих на размещение литовских людей и черкас, – воевода-то наш, Иван Андреевич, сумел обратать их».
Действительно, князь Долгоруков год назад прибыл на Воронеж не только воеводствовать, но и замирить неспокойных казаков. Галя один раз видела воеводу – стар, суров, неразговорчив. Недаром Шибаном* кличут. 
А в недобрый предрассветный час гостюшки тайком открыли крепостные ворота и впустили основной отряд, что уже, изготовившись, стоял неподалеку во всеоружии.
Город погибал на ее глазах. При зареве пожара Галя видела зло отбивавшегося от казаков Андрюшку и смерть Бродника. «Га!» – выдохнул один ражий козачина и сабля со свистом опустилась на голову Галиного воспитателя. Воеводу Ивана Долгорукова сбросили с башни в воду и он разбился насмерть. Людей же кого побили, иных сожгли, а некоторых попленили.
Воронеж горел единым огромным костром. Из того пламени Галя выбралась – она оказалась в числе живой добычи.
По дороге девушка благодарила Бога и оплакивала родного ей Бродника, знакомого Андрюшку, и вообще всех убиенных. С обеих сторон. Ее вынужденный путь вышел через Украйну и Польшу к франкам, а уж затем она оказалась в городе Триере, что недалеко от французской земли.
Триерцы славились своими виноделами. В деревушке близ города Галю приютила одна благочестивая крестьянская семья. Работы у них всегда много, и Галю взяли с удовольствием. У хозяев имелась куча детей и девушка-работница, такая же, как и Галя, сирота по имени Гретхен. Старшим из детей был сын Диттмар – надежда и опора главы семейства.
Про таких, как Диттмар, говорят: кровь с молоком. Работящий, с сильными руками и ногами – ведь он винодел. Про таких, как Гретхен – тише воды, ниже травы. Безответная и добрая, она стала хорошей подругой Гали.
                *
Перед тем, как допрашивать Галю дальше, ее подвергли испытанию водой. Для этого девушку раздели, к большому пальцу левой ноги привязали правую руку и наоборот. Затем палач трижды опустил Галю в воду. Каждый раз она тонула и ее вытаскивали обратно. Выходит, невиновна. Вот если бы подозреваемая всплывала – тогда иное дело.
Но испытание водой еще не доказательство – любому известно, что у ведьм очень легкий вес и она может не утонуть. Девушку стали взвешивать. Несмотря на то, что весы оказались очень легкими, маленькое тело Гали все же перевесило.
Однако и это мало что доказывало. Ведьмы хитры и могут внушить что угодно, даже глаза отвести. Перешли к третьему испытанию – отыскиванию на теле «пятен дьявола». Делалось это иглоукалыванием. Считалось, что подобные пятна нечувствительны и не выделяют крови.
Не отыскалось и пятен. И все же в таких случаях самое верное средство – заставить ведьму прочитать без запинки «Отче наш». Вот этого Галя сделать не смогла – она не настолько знала язык Диттмара и его односельчан…
Наверное, у человека больше шансов выбраться из городского пожара, нежели доказать свою невиновность.
На следующий день предстоял «Большой допрос». Галя стояла в комнате без окон, только свет факелов отбрасывал тени на пахнущие теплой затхлостью пол, стены в грязных разводах и сводчатый потолок. Ее подвели к столу, за которым сидели странствующий инквизитор* и светский судья Гуго. Допрос Гуго начал так: – Веришь ли ты в существование ведьм?
На это Галя ответила утвердительно.
– Верно, – подал голос инквизитор, – ибо Haeresis est maxima, opera maleficarum non credere – высшая ересь – не верить в колдовство.
Он строго посмотрел на Галю: – О том говорит и Фома Аквитанский, и канцлер Парижского университета Герсон, и известный законник Бодэн из Эльзаса.
А как Гале ответить по-другому, если на Воронеже знавала она бабу, которую считали чародейкой. Правда, та баба никому не вредила – напротив, много чего знала необычного и полезного. За это на Святой Руси не казнили.
Гуго тем временем продолжил допрос: – Почему ты отрицаешь, что ведьма?
– Потому что я не ведьма.
– Когда впервые к тебе явился дьявол?
Галя, смотря в глаза судьи, ответила: – Господин судья, когда я вас впервые увидела?
Тот от неожиданности поперхнулся, а странствующий инквизитор бросил на него взгляд, да такой, что первому стало не по себе. Далее Гуго, не глядя на Галю, заученно спрашивал:
– Отрицаешь ли Бога?
– Нет
– Ездила ли на шабаш?
– Нет
– Как ты колдуешь?
– Никак, я же не ведьма.
Зацепиться было не за что, и Гуго, покосившись на инквизитора, пробормотал: – Это все дьяволовы козни и его наваждение.
Верно, без наваждения не обошлось. Правда, совсем не дьявольского – Галя влюбилась в хозяйского сына Диттмара. Еще когда она трудилась на винограднике, местный школьный учитель каждый день проходил мимо них на занятия и, лукаво поглядывая на Галю, цитировал строки из латинской поэзии: «Щекот соловьиный / Разносится, / Сладкою истомой / В сердце просится. / Ах, я словно сад цветущий! / Плоть и душу пожирает жар желания; / От любви теряю ум и сознание».
Галя совсем не смущалась – это же не затинщик Андрюшка – Царствие ему Небесное! – зато Диттмар густо краснел и опускал голову.
Учитель-то оказался приметливый – ей никак не забыть ночи с Диттмаром в винограднике. Такой же сладкой, как и винная ягода, созревающая в том благословенном крае.
А вскоре после этой ночи из специального ящика городской церкви Святого Гондульфа извлекли донос на Галю.
                *
И снова угрюмая Ведьмина башня. Она стояла на окраине города, подальше от людей. Страшное место. Сколько здесь было до нее? Сколько сошло с ума, призналось или, не выдержав испытаний, сами поверили в то, что они – ведьмы…
К маленькому тюремному окошку иногда прилетала горлица. Птица садилась на край окошка и девушка с ней разговаривала. Галя рассказывала пернатой о том, что скоро этому недоразумению наступит конец – она ведь не ведьма и ни в чем не виновата.
От донской бабы она знала и про Лысую гору, и про заговоренные клады, и про папоротники. Знала, что ведьмы наводят порчи, крадут младенцев и насылают неурожаи и всяческие болезни. «Но я же ничего такого не сделала…» – беседовала Галя с птицей.
А ночью ей были видны только звезды. В странах полуночных прекрасно знали, что небо есть твердь и звезды накрепко прикреплены к нему. Но баба-чародейка говорила – нет… До звезд и долететь можно. Не на метле, естественно.   
                *
И снова допрос. Когда Гуго спросил: «Ты дерзаешь долететь до звезд?», Гале стало ясно, кто опустил донос в церковный ящик. И хотя имена доносчиков и свидетелей обвиняемому не сообщались, Галя поняла, что это Гретхен, которой Галя поверяла свои тайны и делилась с ней сокровенным.  Про звезды в том числе. Бедняга Гретхен ведь тоже была влюблена в Диттмара. И какое ей дело до того, что хозяйский сын даже не смотрел в сторону Гретхен.
Галя простила Гретхен. Потому как знала, что в святые обязанности комиссаров ведьм или странствующих инквизиторов обязательно входило узнавание о ведьминых сообщниках, ведь им за это полагалась часть конфискованного имущества обвиняемого. Зачем губить невинную душу? А еще ее с детства учили прощать своего ближнего.
На всех следующих допросах Галя упорствовала и с ней проделали Territion – то есть запугивание пыткой.
Палач, окинув девушку с головы до ног, пригрозил: – Тебя будут пытать до тех пор, пока ты похудеешь и станешь прозрачной.
А следом показал орудия пыток. Затем он прикладывал орудия к телу Гали, и одно их прикосновение ввергало девушку в трепет.
Палача звали Ганс – это был совершенно тусклый человек с невыразительными чертами. Оживлялся он лишь тогда, когда вступал в свои обязанности. В такие минуты его губы влажнели и в глазах появлялся нездоровый блеск.
Перед пыткой ее в который раз раздели догола и осмотрели – не намазала ли она себя волшебной мазью, затем срезали и опалили все волосы. Во время этой процедуры палач бесцеремонно хватал девушку. Грубые руки Ганса совсем не руки Диттмара.
Потом был «испанский сапог»*, совсем не напоминавший объятия Диттмара, а примененный к ней огонь «ожерелья»* – не огонь любви. 
Во время вбивания гвоздей под ногти у Гали что-то вспыхнуло в сознании: она мысленно узрела воронежскую бабу, которая как будто шептала девушке: «Ты – сильная!»
Палач Ганс, не добившись признания и после пытки, с досадой произнес:  – Молчишь? Я знаю, почему. Вот он, дьявол, сидит под столом и запрещает тебе сознаться, он укрепляет твои силы!
А Галя не видела никого – ни дьявола, ни мучителя Ганса, ни Гуго. Она молила Бога придать ей силы…
Да, она молчала. Ведь можно все выдержать, и тогда она будет свободна. Обещал же ей господин судья долгую жизнь. Откуда ей знать, что Гуго имел в виду жизнь вечную. Ему нужно лишь признание – а для того все средства хороши.
Действительно, согласно закону, пытка могла длиться пятьдесят минут и только один раз. Если истязаемый ее выдерживал и не сознавался, его следовало освободить. Правда, во время процесса появлялись новые подозрения, что приводило не к повторению, но продолжению пыток. Закон на то и пишется, чтобы его успешно обойти.
Во время пытки «деревянной кобылой»* у Гали вновь раскрылось озарение. Расширенными от боли глазами она вперила взгляд в судью и он, подчиняясь ее воле, как во сне медленно взял перо и стал выводить на допросном листе: «Я, Гуго из Триера, признаюсь, что дьявол вошел в меня». Ганс знал грамоту. Заинтересованный странным видом судьи, подошел к нему, узрел написанное и сначала оторопел. Затем он проворно схватил написанное Гуго и поманил его. Оба вышли из пыточной в соседнюю комнату, оставив Галю мучиться на «кобыле».
Оставшись вдвоем, Ганс со значением произнес: – А дело-то одной ведьмой не заканчивается, верно?
Он, не выпуская из рук пергамента, показал Гуго то, что тот на себя написал. Отошедший от наваждения судья прочел и его прошиб холодный пот. Он живо представил, как это животное Ганс принимается за него, уже обвиненного в пособничестве ведьме – выламывает ему руки, жжет тело каленым железом…
Сняв шапку, Гуго вытер ею свое веснушчатое и вытянутое, как у лошади, лицо. От волнения у него часто заходил кадык и это привело палача в возбуждение. Ганс, пристально глядя на судью, произнес: – У тебя красивая жена… Договорились?
Судья жалобно заговорил: – Побойся Создателя! На что ты меня толкаешь? Соблазнить замужнюю женщину для дьявола большая честь, ведь он, используя тебя как орудие, не только вводит во грех женщину, но и попирает семейные узы!
Ганс был непробиваем: – Как знаешь…
И Гуго согласился. Уже много позднее, как-то в разговоре с женой Гуго назвал палача Ганса животным, на что супруга мстительно ответила: – Животное, но сильное!
Пока шел Галин процесс, отец Диттмара заставил наследника сделать предложение Гретхен. Подумав, послушный батюшкиной воле Диттмар ответил «Да». Он решил, что Гретхен тоже хорошая девушка и будет славной женой. На очередном допросе судья не без ехидства сообщил Гале о грядущей свадьбе.
Галя простила и Диттмара. Сидя в башне, ей вспомнилась древняя песня, которую пели, работая на винограднике наемные на сезон девушки: «Приходи, мой избранный, С радостию призванный, Ах, я беспокоюся, От тоски изною вся, Если ты придешь с ключом, Без труда войдешь ты в дом».
Апрельским днем 1593 года на городской ратуше вывесили приговор с изложением подробных преступлений ведьмы. Галя так и не признала себя виновной, а таких сжигали живьем. 
К месту казни ее вели по городским улицам, привязав к телеге. За ней шла вооруженная милиция, духовенство и привычная к подобному зрелищу толпа. Миновали знаменитые Черные ворота, переделанные в XII веке в храм Святого Симеона, римский мост, базилику Константина и императорские бани. Процессия подошла к Рыночной площади. Недалеко от старинной аптеки, которой, уверяли жители, насчитывалось уже более трехсот пятидесяти лет, плотники заканчивали сооружение помоста. Рядом лежали вязанки хвороста.
Галя как-то раз побывала в аптеке – хозяйка посылала ее за лекарством для мужа. Там было так интересно! По стенам полки, стол, служивший  прилавком. На другом столе лежала раскрытая толстая книга, захватанная пальцами не одного поколения. Повсюду шкафчики с сушеными травами, склянки, кувшинчики, банки, керамические и деревянные графины и бутыли. Для особо ценных лекарств отдельная серебряная посуда.
Поначалу Галю до смерти выпугало подвешенное к потолку чучело крокодила. Она ведь не знала, что это являлось отличительной чертой заведения. В аптеках продавалось много чего: от снадобий, лечащих простуду до лекарств, помогающих от болезней, опустошавших Европу – хотя от той же чумы и сифилиса спасения не было….
В тот раз к ней вышел сам хозяин, ибо отец Диттмара пользовался в городе заслуженным уважением. Длинноволосый аптекарь был одет в бордовый балахон до пят с белым воротником навыпуск. Когда он выходил из соседней комнаты, девушка краем глаза увидела перегонные кубы, реторты и прочее химическое оборудование. Гале аптекарь показался каким-то магом. А вдруг, мелькнуло у нее, он и вправду, как перешептываются, умеет готовить волшебную мазь, натершись которой, можно летать? Вот бы мне намазаться и улететь на Русь! Интересно, а вдвоем можно, взявшись за руки?
Через несколько недель после посещения аптеки она с Гретхен шла по узким улицам в толпе, когда аптекаря вели на сожжение. Правда, аптекарь сознался в ведовстве и его на площади сначала умертвили, и только потом сожгли. Идя в толпе и тесно прижавшись к одетой в красно-белую чемизу* Гретхен, Гале было так страшно! Она еще думала, Боже упаси оказаться вот так, самой, отдельно от толпы… Тогда Гале вдруг стало трудно дышать – то ли от терпкого запаха кострового дыма, то ли от многочисленных нечистот, выбрасываемых прямо на улицу, а может, из-за едкой пыли – день-то выдался жаркий.
И вот сейчас та же толпа, одетая в такие же пестрые длинные платья, кафтаны и полукафтаны, высокие шляпы с завитушками, платки, береты и получепцы.
Но Галя уже впереди толпы, как тот аптекарь. Ее обрядили в темный просторный балахон и люди, тыча пальцами в ее направлении, сравнивали девушку с вороной. 
Вот и площадь. «Время сбросило одеянье / Ветра, холода и дождей / Как парча, на природе всей / Солнца радостное сиянье. // Всюду жизнь, везде ликованье – / Щебет птиц и крики зверей. / Время сбросило одеянье / Ветра, холода и дождей. // Струй серебряных трепетанье / И река несет, и ручей / В каждой капле – отблеск лучей, / Полон снова мир обаянья! / Время сбросило одеянье / Ветра, холода и дождей»*.
Перед казнью зачитали приговор. Уже на костре она в третий раз услышала голос бабы: «Оборотись птицей-горлицей…»
Хотя руки ее были крепко привязаны к столбу, Гале показалось, что у нее получилось взмахнуть ими, словно крылами. Она узрела далекую-предалекую землю.
Собравшиеся на казнь горожане видели, как огонь и дым охватил кострище, как над ним кружилась горлица. Крик птицы заглушал треск пламени и монотонное пение церковного хора.
Через два года после казни «ведьмы из Триера» на городской площади по приказу правителя города архиепископа Триерского был сооружен фонтан Святого Петра. И поставили его там, где сожгли Галю. Так получилось, она стала последней сожженной женщиной в Триере. Фонтан вышел красивым, с четырьмя скульптурами-аллегориями, изображавшими Власть, Правосудие, Ум и Умеренность.
                *
В день казни странствующий инквизитор не уехал из города. К вечеру разыгралась непогода, подул холодный, совсем не весенний ветер. Люди сидели по домам или коротали время в кабачках. В один из них странствующий инквизитор и заглянул.
Как и везде, грязь, посетители ели и пили, тихо переговаривались и вытирали сальные руки о штаны и рубахи, а то и просто о волосы. У стены, слабо освещаемой сжигаемой соломой, сидел жених Гретхен Диттмар и с вдохновением рассказывал приятелям, как видел Галю на шабаше. От красочного рассказа Диттмара у слушавших стыла в жилах кровь.
Когда Диттмар окончил рассказ и обвел присутствующих торжествующим взглядом, у него за спиной раздалось: – Ты видел ее на шабаше? Значит, был там?
Рука странствующего инквизитора властно опустилась на плечо сына винодела.


                **
Затинщик – Воин при затинной пищали – длинном крепостном орудии, устанавливаемом в особом месте внутри крепостной ограды – затине.
Шибан – Драчун, буян. Прозвище воеводы Ивана Андреевича Долгорукова.
Странствующий инквизитор – или Комиссар ведьм. На основании допросов, доносов и слухов собирал на местах сведения о ведьмах.
«Испанский сапог» – Орудие пытки посредством сжатия коленного и голеностопного суставов, а также мышц и голени.
«Ожерелье» – Орудие пытки. Кольцо-ошейник с железными гвоздями вовнутрь. При пытке надевали на шею и начинали поджаривать пятки.
«Деревянная кобыла» – Орудие пытки, представляющая собой треугольную перекладину с остроконечным углом. Истязаемого сажали на него, подвешивая к ногам тяжести. Под большим весом причиняла нестерпимую боль.
Чемиза – род женской одежды, представляющий из себя соединение сарафана и юбки.
Время сбросило одеянье…  – строки стихотворения из Карла Орлеанского.