Хозяин леса. глава 6

Из рваных воспоминаний Петра Звягина вырвал стук в дверь. Все видения резко оборвались, будто в один момент у киномеханика кончилась плёнка. Резкая вспышка желтоватого света вернула капитана в реальность. Он поднял голову, посмотрел в окно, будто проверяя реальность. По-прежнему за окном шёл дождь, а в отражении было его усталое лицо. В дверь постучали снова, и вошёл дежурный.
— Товарищ капитан, разрешите.
Звягин обернулся, кивнул в ответ.
— Доставили подозреваемую. Привести?
Звягин кивнул. Дежурный удалился на несколько минут, затем дверь скрипнула, и вошёл конвоир уже с Екатериной. Она, увидев Звягина, приветливо улыбнулась.
— Здравствуйте, товарищ капитан, — сказала она, улыбаясь.
Звягин лишь кивнул её в ответ, натянуто улыбнувшись.
— Наручники снимите и можете быть свободны. Как закончу, наберу на пост, — распорядился Звягин и, встав, подошёл к Екатерине. К этому времени они остались в кабинете одни.
— Поговорим, Екатерина?
— Это снова допрос? — Екатерина посмотрела игриво на Звягина. Тот невольно улыбнулся уголком рта.
— Нет, не допрос. — Он прошагал вперёд к стулу, приглашая её присесть.
Екатерина прошла за ним и послушно присела на стул.
Екатерина сидела напротив Звягина. Здоровую руку она положила на стол, сухая рука была прижата к животу. Она смотрела на Звягина живыми, полными непонятной радости глазами и молчала, ожидая, когда он начнёт первым.
Он придвинул к ней пачку папирос.
— Куришь?
— Иногда.
— Бери, если хочешь, кури. Есть ещё чай. Будешь?
— Буду, отчего нет. Наливайте, товарищ капитан, — ответила Екатерина, взяла папиросу. Звягин зажёг спичку, помог прикурить. Екатерина затянулась, выпустила дым.
— Красиво, — сказала она, кивая головой в сторону окна. — Дождь идёт. Жалко, не летний.
— Красиво, — протянул Звягин, разливая кипяток по кружкам.
— Вы меня за этим позвали? На дождь посмотреть? Одному скучно стало в окно таращиться, решили организовать компанию для уютного чаепития? — Екатерина кокетливо подмигнула чёрными глазами.
— Нет. — Звягин сел напротив, закурил сам и подвинул ближе чай и сахар. — Завтра приговор приведут в исполнение. Ты знаешь?
— Знаю, товарищ капитан. Расстрел. — Она сказала это спокойно, как о погоде, на лице её не было ничего тревожного. — Я готова, мне уже всё равно. А вам, товарищ капитан, зачем это? Дело-то уже закрыто.
— Я хочу понять, для себя. Как всё было на самом деле. Расскажи мне всё, как было, с самого начала. И давай на «ты» перейдём. Разговор не официальный всё же, так что не перед кем чиниться.
Екатерина затянулась, округлив глаза в удивлении. Дым поплыл к лампе рыскающей лапой чудовища. Она немного помолчала. Потом усмехнулась своим заливистым голосом и начала.
— С самого начала, значит. Ну, хорошо, Пётр – она выделила имя интонацией, снимая последний налёт официоза - Что ты хочешь знать?
- Всё, с самого начала. Откуда появился Афанасий, как вы познакомились, для чего вы ему помогали совершать убийства. Но самое главное, начни с себя, кто ты и откуда, Екатерина.
Екатерина вновь затянувшись начала рассказ.
— Деревня называлась Дмитровка. Не знаю, есть такая ещё или нет, без разницы. Вот там я и зародилась. Меня мать понесла от цыгана заезжего, говорят в ту пору, их много скиталось по нашим местам. В него такой жгучей красотой и уродилась, Пётр. — Екатерина подмигнула. — Отец был чёрный, говорят, как сажа прям. Табор стоял у деревни, мать ходила к ним гадать. Ну и, видимо, ****овать заодно. — Екатерина усмехнулась. — Нагадала себе любовь цыганскую. А когда ейное пузо дуть как на дрожжах стало, отец мой сказал: всё, с собой беру. Но там что-то среди своих родных они повздорили, и ранним утром снялись с места. И никогда больше их вблизи этой деревне не видели.
А потом я родилась. Калека такая. — Она указала на прижатую руку. — Мать меня не бросила, конечно, но лучше бы бросила. Бухала моя мать — у-у, как в последний раз. Да и как ей не бухать: любимый мужик кинул, дочь — калека уродливая. Ну как тут не запьёшь, ведь правда а? Жрать нечего в доме, а она знай, пьёт и мужиков водит. Спасибо хоть им: алкаши алкашами, но меня никогда не обижали, подкармливали. Смотрели так, знаешь, с сочувствием, как на щенка с перебитой лапой. Хоть так смотрели, матери-то вообще дела не было. Она же меня просто не замечала. Всю жизнь я была изгоем, Пётр. Дети дразнили: «Катька-сушёная, Катька-кривая». Но то дети. Я бы и сама дразнила, большой ли с них спрос, это я сейчас понимаю, а тогда, тогда тяжко было, что говорить. Мужики — вот кому-кому, а им бы, грязным и немытым, привередничать. Порой с такими шлюхами якшались, их не то, что хером — палкой опасно трогать. Бабы, напротив, жалели, но за стол не сажали, видать брезговали, да и тут я на них зла не держу. Еду выносили в кульке порой, бережно так подавали. Побиралась я, в общем. Травы собирала и продавала, тоже было. Гадала, бывало, всё кровь звала, наверное. А потом я пошла прочь из деревни, да там к тому времени только старики да бабы остались, почти всех мужиков на фронт призвали. Пошла бродить. И вот набрела на деревню Чащобу. Там Нину встретила, я первая к её дому пришла, стала в калитку стучать, хоть корку хлеба выпросить хотела. Но никак не ожидала, что к себе пригласит, да ещё и жить оставит. Так и сошлись на общем несчастье. — Она затушила истлевший окурок и взяла чай. Отпила немного и улыбнулась.
— А от чего у Нины глаз помутнел? – довольный началом разговора вопрошал Звягин.
— Кератит. — Попивая чай, продолжала Екатерина. — Воспаление роговицы. В детстве переболела корью, пошло осложнение, глаз помутнел. Мать-то у неё травница, да тоже с чудинкой. Лечила мочой, к врачам не вела. Думала, поможет, да только глаз так и остался белым, как луна. Когда мать Нины померла, та одна осталась. Бывало, хотели с ней местные мужики зажить. Ну, вы сами понимаете, она формами тела далеко не дурна была. Да кто-то из местных баб слухи распускать стал. Что мол глаз у неё от сифилиса побелел и прочий бред. Так и перестали на её формы засматриваться. Когда я пришла к её порогу, и мы познакомились, она сказала: «Ты — калека. Я — калека. Давай вместе жить». Так и стали жить вместе две калеки. Нина была... — Екатерина задумалась, — как бы это сказать... особенной, что ли.
— Что ты имеешь в виду?
— Она верила в лес, в духов разных, в хозяина леса. Она говорила: «Лес — он живой. Он помнит всё. Он ждёт». Я посмеивалась, конечно, над её словами, ну не верю я в это. Считала её чудной. Да и ладно, пусть говорит что хочет, человек она хороший была. А потом она начала видеть сны. — Лицо Екатерины вдруг стало каким-то мрачным. — Про поляну ту, в лесу, про чёртов пень. Про огромного волка с человеческими глазами. Я хорошо помню те ночи, Пётр. Она просыпалась в поту и говорила: «Он зовёт меня. В лес зовёт. Он воет там от тоски и голода, он скоро придёт за нами». Я думала: ну кошмары, бывает. А кому не снились кошмары, а, Пётр? Успокаивала тогда её и с ней ложилась. Да вот так, как с маленькой, гладила её волосы, и она засыпала. А когда Фанас приехал в Чащобу, Нина увидела его и сказала: «Вот он и приехал, хозяин леса из снов моих». Я не поверила ей. Да здоровый, да красивый очень мужик, увидев которого Нина что-то там надумала себе. Не более.
— А как вы познакомились с Афанасием? Ну, с Фанасом?
Лицо Екатерины вновь засияло, она, будто вспомнило поистине хорошее.
— Он вернулся в деревню три года назад. Из армии прибыл. В тот день солнечно было. Мы шли к дороге, ведущей в город. С леса возвращались, травы собирали. Там грузовик подъехал к остановке. Как сейчас помню, он спрыгнул с машины, солнце светит, пыль дорожная, а он стоит в этом облаке дорожной пыли, сияет. Огромный, плечистый, в гимнастёрке, выглаженный весь, как с парада. Признаюсь честно – лицо Екатерины стало совсем томным - Я увидела его и поняла: всё, конец тебе, дурная, пропала.
— Влюбилась? Или что-то другое поняла? – спросил Звягин, попивая чай.
— Влюбилась сразу. — Она оставила чай, взяла ещё папиросу. — Мы тогда ещё не знали, кто он. Он шёл по деревне, а мы так и стояли, смотрели ему вслед.
— Как вы познакомились-то с ним?
— Да мы вроде никак не планировали знакомиться с ним. Да куда нам, тут местные раскрасавицы толпами вились, а он только улыбался в ответ приветливо и всё. Я ничего не знала тогда о намерениях Нины. А та как-то раз пошла к нему в кузницу. Мазь от ожогов его дядька попросил. Хороший мужик, добрый. Я не пошла. Стеснялась своего уродства. Дура влюблённая, что сказать. Нина пошла одна, к вечеру. Потом, как пришла, рассказала, что произошло. Сияла вся как блаженная ну, совсем, думаю, головой поехала. Когда она мазь дяде его отдала и вышла с дома их во двор видит, в кузне дверь приоткрыта и работает кто-то, она и прошла туда. Сначала она ему говорила про аконит — волчью траву. Положила траву на стол в кузне и сказала: «Ты — Хозяин леса. Я знаю. Мы будем служить тебе, если пожелаешь». Он смотрел на неё, поначалу рассмеялся. Потом долго так смотрел, говорит, глаза его загорелись жёлтым. А потом он кивнул. Сказал, зайдёт к нам в полную луну.
— Ну и? Зашёл Фанас к вам?
— Да. Всё, как обещал. Только луна полной стала — пришёл. Постучал так еле слышно. Час ночи тогда было. Мы уже в ночном одеянии были. Уже подумали, не придёт никто. Да и я не надеялась я, по правде сказать. Думала, посмеялся он над Ниной он. Но как оказалось, нет. Еле слышим — стук в дверь раздался. Мы сбежали с кроватей и к двери. Помню, как сердце пойманной птицей забилось у меня. Нина дверь открыла, а на пороге — он. В белой рубахе. Стоит красивый, здоровьем пышет и улыбается нам. Тогда он только равно поутру от нас ушёл.
— Вы спали с ним?
— В ту же ночь. — Она улыбнулась. — Ты не думай, Пётр, что мы были просто сообщницами. Нет. Мы были его женщинами. Все три года мы делили его. Ревновали страшно вспомнить. Бывало, так сильно вздорили на этот счёт, что Нина плакала ночами, я била посуду. Случилось однажды так, что мы царапали друг другу лица. — Она вновь как-то блаженно улыбнулась. — А он садился между нами, клал руки на плечи и говорил: «Вы обе мои. Обе — мои волчицы лесного хозяина». И мы затихали. Он умел успокаивать. Он вообще всё умел.
— А как появились первые жертвы? Кто их находил? Кто приводил?
— Да он. Фанас. — Она потушила папиросу. — Сначала мы с Ниной думали: всё, конец. Поиграл да бросил. Но он не бросил, он сказал, что голоден, очень голоден. А они просто пища, а мы — лесного хозяина жёны. Вы — мои навсегда, говорил он. И мы поняли. Перестали паниковать. Они приходят и уходят, а мы останемся.
Звягину нравилось, что Екатерина так легко всё говорит. Он слегка поёрзал на стуле и продолжил углубляться в эту историю.
— Понятное дело, мужик молодой, красавиц, можно сказать богатырь. Где тут женщинам не влюбиться, вот ты и Нина влюбились в Афанасия. Но была ли это и в самом деле любовь? Возможно, он вас запугал, заставив тем самым стать его игрушками в его секте. Вы его боялись?
— Боялись ли мы Фанаса? — Екатерина вернулась к чаю. — Это не то слово, Пётр. Мы им, можно сказать, дышали. Он был для нас всем, мужем, другом, хозяином. Когда он входил в комнату, мы трепетали. Не от страха, нет, мы его не боялись. Да и не бил он нас и не унижал, чтобы мы бояться стали. Всегда нежный, добрый. Когда он говорил, мы замолкали. Нравилось его слушать. Когда он прикасался к нам, мы текли. Вы понимаете? Текли, обе, сразу.
— И ни ты, ни Нина не ревновали его к девушкам? Ну к тем что он обольщал для дальнейшего поедания.
— К девушкам — нет. Он же всё объяснил. Они были никто, мясо не более. — Екатерина указала взглядом на опустевший стакан. Звягин всё понял и налил ей чаю. Она взяла пряник, откусила и запила чаем. Не прожевав, она продолжила: — А вот друг к другу — да. Ревновали. Особенно поначалу ну, я говорила. – она прожевала пряник и улыбнулась, ехидно, так обычно улыбается человек знающий правду во время разговора с лжецом.
- Нина думала, что он любит её больше, потому что она красивее. Хоть я её и любила, но в такие моменты я её ненавидела. Несмотря на всю свою простоту, она начала считать себя главой женщиной Фанаса. Наивная дура, знай, она, что говорил мне Фанас, знала бы она как он ко мне относился, она бы окончательно умом тронулась. Сколько раз меня подмывало сказать ей в очередную ссору правду, но я молчала, ради Фанаса молчала, нельзя было всё испортить. В конечном счете, она всё и испортила. – Екатерина посмотрела в окно, лик её стал в секунду тоскливым.
 - У неё лицо было как у святой с иконы. Даже с бельмом она была великолепной красоты женщина – продолжила Екатерина тоскливым тоном  - А я кто? Калека. Такой дефект прядью волос не скрыть. Я думала, было ночами: зачем я ему? И вот однажды, он отправил Нину в логово своё, не знаю для чего, а сам ко мне пришёл. И после, когда мы лежали в кровати, взял мою сухую руку. Поднёс к губам и поцеловал. Нежно так, будто я барыня какая. И сказал: «Эта рука — мёртвая. Но она моя. Как и ты». И я заплакала тогда. Первый раз за много лет. Представляете, я заплакала. — лицо её вдруг стало совсем ясным, тоска испарилась, а глаза её едва налились слезами но она сияла от счастья, как ребёнок. Она потянулась к чаю и стала пить его вприкуску с пряником.
- Получается так, - Звягин взял папиросу и откинулся на кресле - Нина фанатично прониклась его идеей, о якобы оборотне, на полном серьёзе думала что Афанасий хозяин леса. А ты, просто хотела, что бы Афанасий был твоим мужчиной. Так я понимаю?
— Нина... — Екатерина замолчала. — Нина была фанатичкой, да. Она верила в него так, как я не могла поверить. Иногда мне думалось, что они оба совсем головой тронулись. Такую чушь несли про лес, про волков. Но я не могла из-за этого перестать его любить.
— А вы сами видели, как он зверем становился?
— Хозяином леса-то? Я не видела. Что глаза у него светились — да, видела. Ночью, когда мы были на поляне в лесу. Нина говорила, что видела его, разок всего, говорила в истинном обличии ещё прекраснее. Сам Фанас нам говорил, что не надо нам его таким видеть. Можем рассудка лишиться, испугаться. Когда один он, ночами по лесу бродил, — вот там мог быть собой.
— А знаешь, что он нам рассказывал? Про то, как стал оборотнем. Мы сидели у костра, и он говорил. Это была для меня как сказка, как легенда. Хочешь, расскажу, Пётр?
— Конечно, рассказывай. — Звягин оживился.
— Дело было во время войны. Под Кенигсбергом тогда они стояли. Зима тогда была, шёл сорок пятый год. Фанас служил в пехоте. Его часть попала в окружение. Немцы в лесах — не главный страх для них тогда был. Главное было то, что в лесу жило. Их дозорные нашли трупы немецкие, но растерзанные зверски. Горла вырваны, внутренностями весь лес усеян. Командир сказал: медведь проснулся или волки. Но среди их отряда старый солдат покачал головой. «Это не волки, — сказал. — Это чёрный егерь. А потом поведал историю об отряде фашистов. Был такой отличающийся оккультностью отряд. Они нашивали волчью шкуру на одежду, так и ходили. Пили кровь людей, на оккупированных территориях ели их сердца. Перебили их партизаны значит да так и оставили в лесу гнить. Да только не знали, что те после смерти становились зверями. Они и сейчас там. В лесу. Ждут».
Ну, естественно, старому никто не поверил. Сбрендил от войны старый хрыч, что сказать. Афанасий сам тоже не поверил. А ночью на их пост напали. Всех мёртвыми нашли, точнее, то, что осталось. Всех, кроме Фанаса. Увидел его, говорит, высокий. Немецкая шинель на нём по швам пошла, а где совсем разошлась — видно шерсть свалявшуюся. Лицо — вытянутая морда, как будто наспех слепили вперемешку из человеческой и звериной. Глаза жёлтые, блестят. А улыбка человеческая. Тварь бросилась на Фанаса, а тот выстрелил. Не попал. Тварь вцепилась в плечо. Вот сюда. — Она показала на своё плечо. — Ну, Фанас-то не хилый малый. Вцепился руками в шею и душить стал, стиснул, говорит, от боли и страха пальцы свои. А то существо не ожидало. Биться стало, вырвалось и убежало в зимний лес. Он от борьбы с ней потерял сознание. Очнулся в санчасти. Рана зажила, но с тех пор он стал другим. Сны всё покоя не давали, запахи. Голод ночами мучил, сколько ни ел он. Тогда он решил: тварь передала ему что-то, укусив. Как эстафету. Вот так он стал оборотнем и хозяином леса.
— Красиво, — сказал Звягин, вальяжно сидевший на стуле.
— Правда, понравилось?
— Нет. — Он закурил. — Не было Кенигсберга, Екатерина. Как не было и немецких чёрных егерей. Я проверял всё, отправлял запросы в часть и военкомат.  Афанасий ваш служил в стройбате под Архангельском в сорок шестом году. А со слов его, так описывают его происшествие с плечом, он сам в рапорте. Он стоял в карауле у продовольственного склада. Ночью из леса вышла тварь — то ли волк, то ли собака, то ли что-то ещё. Местные звали её «полуночник». Ну, тварь возьми да к складам метнись. Афанасий решил, что это расхититель социалистической собственности. Ну и туда. Она, тварь эта, рылась в крупе, когда он подошёл. Он закричал, мол, руки вверх. Она бросилась на него. Он даже выстрелить не успел. Ударил её потом наотмашь. Тварь укусила в плечо его и ушла.  На этом всё. Никаких немецких войск, склад и стройбат.
Екатерина молчала.
— Но тварь была, Пётр. — Помолчав, сказала она. — А какая разница, как её называть? Главное — что после неё он стал другим. Он сам себе зубы спиливал. Клыки растут говорил. Это как назовёшь? Психосоматика?
— Ты хочешь сказать, что веришь, что Афанасий был оборотнем?
— А вы? — Она смотрела ему в глаза. Звягин не ответил, молча вмял окурок в пепельницу.
— Вот и я не знаю, — сказала она. — Я с ним три года прожила и не знаю. Может, тварь укусила. Может, он просто сумасшедший. Какая разница? Если человек делает звериные вещи, Пётр, — он зверь. Если женщина ест человечину — она волчица. Мы сами стали теми, в кого верили. Может, это и есть оборотничество. Не в теле, а в душе.
Звягин пожал плечами и продолжил.
— Скольких девушек вы съели? — спросил он.
— Вы про тех, кого нашли в овраге? Троих. Они были сильные духом. Слабых Фанас в обличии зверя в лесу раздирал себе на потеху. Кто такие и откуда — не знаю.
— А те, кого нашли? Чем они сильные были?
— Те были сильные духом. Фанас говорил: только их плоть для еды пригодная. Особенно одна из них. Она была беременна, недавно узнала, что на сносях, живота не видно ещё было. Ошивалась с мужиками на скирдах, да и залетела. Она не боялась. Легла на шкуру у чёртового пня и сказала: «Я хочу, чтобы мой ребёнок стал твоим. Чтобы он переродился волком». И Афанасий начал ублажать её. А она кричала, но не от боли — от счастья. А когда он закончил и уже рвал её на куски, она ещё дышала и улыбалась. Вот это сила духа.
Звягин посмотрел на Екатерину. Её вид никак не бился с тем, что она описывала. На разговоре, вот так наедине, ничем не отличимая гражданка. На деле — соучастница убийств и каннибалка.
— Как проходили обряды? Можешь рассказать? Что вы вообще делали на этом чёртовом пне?
— Так ты уже спрашивал, Пётр. — Она усмехнулась, отодвинула пустой стакан. — Но ладно, слушай ещё.
Не в каждое полнолуние, конечно, мы ходили на поляну в лесу. Но всё же дело всегда происходило, когда луна была полной. Мы разводили костёр. На чёрном пне лежали ножи, горшки и прочие атрибуты. Мы с Ниной в масках волчьих. Нам их Фанас лично сделал. Ну, та, что ты с Нины снял. Помнишь? Такая, из черепа волка.
Звягин кивнул, он помнил.
- На тело мы надевали белые рубахи, почти прозрачные, расшитые красным по белому. Обережный орнамент Нина шила.
Девушка приглашённая сидит у костра. После того как мы облачались в свои наряды, мы раздевали её. Поили медовухой с мухоморами. Она выпивала — и мир раскрывался для неё иначе. Деревья начинали дышать, тени плясали в безумном танце. Мы кружились и танцевали, распивая медовуху с мухоморами, и хохотали, пока девушка не падала от усталости. И тогда выходит он.
— Афанасий, — перебил её Звягин.
— Хозяин леса. — Она поправила жёстко. — Он выходит из леса в овечьей шкуре, на руках перчатки с когтями. И она понимает: вот оно. То, ради чего она жила. То, о чём шептали старухи. Сам лесной хозяин. Мы стелили волчьи шкуры, сшитые в покрывало, а он занимался сексом с новой жертвой.
— А что делали в этот момент вы?
— Мы смотрели. Били в бубен. Выли на луну. И нас это заводило. Думаешь, мы просто стояли и смотрели? Нет. Мы трогали себя. Мы трогали друг друга. Мы были мокрыми насквозь. А когда он заканчивал с ней, он поворачивался к нам. И мы шли к нему. Медленно, как богини. И после он брал и нас. По очереди или обеих сразу. И это было... как смерть. Будто он выпивал нас, а мы хотели, чтобы он выпил нас до дна.

— А девушки? Они тоже хотели, чтобы он их выпил?
— А ты разве ещё не кончил, Пётр? — Екатерина расхохоталась. Заливисто. Звягин чуть было не вздрогнул — настолько это было резко и неожиданно.
— Некоторые — да. — Голос её стал тише. — Они лежали на шкуре, смотрели на него и шептали: «Съешь меня, хозяин. Я хочу быть твоей. До конца. До костей». И он ел. Потому что стать частью Хозяина — это высшая честь. Высшая любовь. Они умирали в экстазе. Мы все умирали в экстазе. Кто-то буквально, кто-то фигурально.
— Как он их убивал?
— Когтями, зубами. Драл как настоящий зверь. А потом резал мясо, снимал его с костей.
— И вы ели.
— Ели. С радостью ели. — Она улыбнулась. — Ты думаешь, это было страшно? Нет. Это было как причастие. Мы вкушали плоть, которая познала Хозяина леса. Мы принимали его силу. Он брал самые лакомые куски — ягодицы, мясо с бёдер. Печень вообще была деликатес.
Звягин молчал.
— Кровь сливали в горшок. Наносили ею символы перед оргией на будущий раз. Хлорку воровали в колхозе, чтобы собаки и звери останки не тащили. Остатки прятали в лежбище. Фанас говорил: страх пустить надо, чтобы знали и чуяли. Нина потому останки и раскидала, чтобы люди нашли, что бы боялись, что бы знали.
Она усмехнулась.
— А знаешь, что самое смешное? После всего этого — после крови, после мяса, после танцев — мы возвращались в деревню. Утром. Как ни в чём не бывало. Нина доила коров, я пекла хлеб, Фанас шёл в кузницу. Мы были добропорядочными советскими гражданами. И никто не знал. Никто.
— Но ты рассказываешь это мне.
— Потому что завтра меня расстреляют. — Она улыбнулась. — А вам с этим жить.
Звягин закурил новую папиросу.
— А знаешь, Пётр, ты бы раньше всех нашёл и Фанаса, и нас. Если бы один человек не испугался и вам рассказал. Он был с нами там, на поляне, у Чёртова пня. Был — и ушёл живым. Он всё знал и видел.
Екатерина захохотала.
— Знаешь, кто это был? Знаешь, а? Егорыч, старый дурак. Он выследил нас, шёл по следу и вышел к поляне. Прямо во время обряда припёрся. Мы девку раздели только, а он тут как тут нарисовался, хрен сотрёшь. Стоял за деревьями и смотрел. Фанас хотел убить его — заметил и притащил на поляну. Но Нина не дала. Сказала: «Не надо. Он — лесник. Лес его примет. Давай сделаем его нашим».
— И что вы сделали?
— Связали, притащили к костру. Он плевался, матерился, кричал: «Вас всех расстреляют!» А мы ему: «Выпей, старче». И дали медовухи с грибами. Много дали, Нина тогда дозировку не рассчитала. Он потом блевать стал. И ещё трав дали, у Нины настойка специальная была афродизиак. Такой настой Нина сделала, что у мертвеца встанет.
— И что вы сделали с бедным стариком?
— И встало у него. — Она улыбнулась. —  в тот день на поляне как раз девушка была, — мы же пьяные, дурные — начали на него залезать. По очереди. Он и рад бы сопротивляться, а тело не слушается. Мы скакали на нём, как на жеребце. Хохотали и скакали. А мы с Ниной и девица та, а Фанас на шкуре сидел и смеялся. Это было... смешно и страшно. Он орал поначалу, а потом уже не орал. Просто лежал и смотрел в небо. А когда всё кончилось, Фанас подошёл к нему и сказал что-то на ухо. И тот аж остекленел весь. Не служил он Фанасу. Просто боялся. Боялся, что мы расскажем. Что его засмеют, убьют или чёрт пойми чего он боялся. Он стал молчать. И, как видно по твоему лицу, Пётр, молчал до сих пор.
Потому-то он и пальнул в Нину тогда, — дошло до Звягина. Наверняка, чтобы не рассказала.
— Вот вам и Егорыч, товарищ капитан. — Екатерина улыбнулась. — Тоже волк. Только стыдливый.
Звягин потушил папиросу. Екатерина смотрела на него. Взгляд её изменился — стал масляным, тяжёлым.
— Пётр, — сказала она. — Можно вопрос?
— Можно.
— У тебя женщина есть?
— Это-то тебе зачем?
— Екатерина откинулась на стуле. Здоровая рука легла на стол. Сухая осталась прижатой к животу. — Меня завтра расстреляют. А я хочу напоследок. По-человечески или по-звериному. Как захочешь.
— Ты о чём?
— О сексе, Петя. — Екатерина смотрела прямо на Звягина. — Мы тут одни. За окном ночь. Дождь. Конвоир в дежурке. Я же смертница, Петя, а ты капитан. Никто не услышит, я буду тихой как мышка. Никто не узнает.
Звягин молчал. Он не понимал, как эта дрянь, людоедка и убийца, может его привлекать. Он что-то чувствовал в себе. Чувство желания переступить черту, нарушить течение своих принципов и взглядов. Но в то же самое время он хотел достать табельное и пустить этой твари пулю. Аккуратно, промеж её чёрных глаз.
Екатерина медленно, не сводя с него глаз, спустила ногу с табурета. Повела бедром. Подол платья — ситцевого, в цветочек, того самого, в котором её взяли, — пополз вверх.
— Смотри, Пётр.
Она задрала подол выше колен. Выше. На свет показалась кожа смуглая и гладкая. Бедро. Белья на ней не было. Она подняла выше.
Звягин, до последнего момента смотревший на Екатерину и её попытку соблазнить, отвёл глаза.
— Не нравлюсь? — Она захохотала. Громко. Заливисто. — Нет. Ты противишься. Ты же чувствуешь эту энергию. Она идёт от меня, как от костра. Я же вижу.
Она опустила подол. Медленно. С улыбкой.
— Ладно, Пётр. Не хочешь — не надо. Но я предлагала. От чистого сердца и от других мест. — Она засмеялась вновь, но уже не так громко. — А вы, товарищ капитан, крепкий орешек. Фанас бы оценил. Он таких любил.
Звягин закурил. Руки не дрожали. Но в горле пересохло от необъяснимых мыслей.
— Зачем ты это сделала?
— Чтобы вы запомнили. — Екатерина улыбнулась. — У тебя будет много женщин, Пётр. Но та, что предлагала тебе себя перед расстрелом, будет сниться тебе до смерти. И когда ты проснёшься в поту, ты вспомнишь меня. И вой. И его. — Последнее она проговорила почти злобно. В глазах на мгновение блеснул огонёк гнева. — Уже поздно. Я хочу выспаться что бы запомнить последние минуты. Спокойной ночи, товарищ капитан.
Она встала, подошла к двери. Звягин вызвал конвой.
— Кстати, — сказала она через плечо. — У меня давно не было мужчины. С тех пор как Фанас ушёл. А он ушёл давно. Так что вы многое потеряли, товарищ капитан. Очень многое.
И она исчезла за дверью. Звягин остался один. Осенний монотонный дождь барабанил в окно. На столе лежала папка с делом. Он открыл её. Перечитал последнюю страницу. И впервые за двадцать лет службы в его голову закрался червь сомнения.