Памяти Алексея Н

Это было в Берлине. Была осень. Он уже вышел из больницы, был исхудавший, и глаза были у него внимательные, и сам он был очень внимателен и чуток к тому, что вокруг него происходило и говорилось.

Тогда никто из нас не думал, что вот он вернется в Россию, потому что все понимали, что если один раз не получилось его убить, то будут пытаться снова, и что возвращаться ему нельзя. Это было такое естественное человеческое понимание, житейское что ли, здравомыслящее, единственно возможное, нормальное.

Мы сидели в пивной. Это была странная смешанная русская компания. О чем-то говорили, шутили, пили пиво. И был среди нас один священник. Я его не знал, видел впервые. Кто-то привел его с собой.

Мы сидели, говорили. Уже темнело. Все хотели расходиться, но пошел сильный дождь. Зонтов ни у кого не было. Поэтому продолжали говорить.

Aronich


И как-то разговор свернул на то, как жили люди в сталинские годы, про репрессии и про то, как выживали. И вот этот батюшка рассказывает нам такую историю.
- У моей жены был дед, священник на Урале. Его звали Алексей. Они жили в маленьком городке. Он был сначала просто верующим человеком, постоянным прихожанином единственной незакрытой тогда еще большевиками в городе церкви. Потом помогал в алтаре, читал, когда надо было, и пел на богослужении. А это был 1932 год. Большевики вовсю расправлялись с церковью и попами. Тучи все сгущались и сгущались, и местный батюшка, который видел, что вот архиерея очередного посадили, вот в соседнем городке священника посадили, вот еще одного, он взял однажды, прихватил с собой всю приходскую кассу и исчез. Сбежал. Его точно не посадили, органы сами его разыскивали, а он сбежал. И приход остался без священника.
А тогда по правилам, для властей это был повод: нет священника, некому служить, закрываем приход. И вот прихожане собрались и стали думать, что делать, где взять священника. И он тоже сидел и вместе со всеми думал, когда вдруг кто-то сказал:
- Так вот же. Алексей. Богослужение знает, книги по-церковно-славянски читает, опыт в алтаре большой. Чем не готовый священник?
Для Алексея, а он работал тогда бухгалтером в какой-то там потребкооперации, это был гром. Он никогда не думал быть священником. У него была тихая мирная жизнь. Жена. Трое детей. Домик. Они только кухню летнюю пристроили. Огород. Обычная жизнь. Ну и еще в субботу и воскресенье прийти помочь батюшке. А дальше та же самая обычная жизнь.
Нет, они были верующие. Они с женой постились. Молились вместе с детьми вечером. Все вместе в церковь ходили. Блины пекли на Масленицу и куличи на Пасху. Но в остальном, они были обычные люди. Как все. Ну, советский бухгалтер, представляете? Нарукавники черные, чтобы рубашку не пачкать чернилами и локти не протирать. Вообще он был такой долговязый, при этом сутулый. Лицо длинное, бороденка жиденькая, как у козлика, очечки, жилетка – жена связала, нарукавники. Бухгалтер.
Он отказывался. А прихожане настаивали. Ну как настаивали. Они просили. И по всему получалось, что больше некому. Вот некому и все. А он отказывался.
Они разошлись. Он пошел домой, сели ужинать, он, жена, дети. И он ей сказал:
- Просят прихожане меня быть священником.
А это, ну надо понимать, это и сейчас-то трудный выбор, когда ты не зеленый пацан в семинарии, и жизнь еще в розовом свете. А ему лет-то уже за сорок, наверное. И его зовут не просто профессию сменить, а поменять жизнь. И, главное, всем кругом понятно, что власть делает с попами. И что дальше лучше не будет.
Потом детей когда уложили, сели с ней.
Он встал, ходил от печки до стола, и обратно от стола к печке. Он говорил, и она ему отвечала. Он ее не уговаривал, и сам себя не уговаривал. И она его не отговаривала, и он сам себя не отговаривал. Можно было поступить так и так. Можно было отказаться. И ничего в этом бы такого не было. Ну, живут же люди. Ну, по-разному живут. Не обязательно на крест напрашиваться. Живут - греха большого не делают. Нормально, обычно, живут. Богу молятся, детей растят, любят друг друга, работа, огород, хозяйство… И вообще, почему он? Почему обязательно он?

А потом она замолчала и заплакала. Просто тихо заплакала на стуле. И он подошел к ней сзади, взял за плечи, прижимал к себе и стоял, кусал губы.
Потом написали письмо, прихожане подписали, и поехали к владыке, несколько прихожан, письмо и он. И когда он уходил из дома, то сказал жене:
- Ничего, может, владыка еще и не рукоположит. На все воля Божья.
А Владыка принял их. Сначала нашумел. Потому что не любил самоуправства среди мирян. Потому что считал этот приход уже закрывшимся. И даже собирался для Уполномоченного включить его в список закрывшихся за отсутствием верующих. А потом что-то в нем сработало, во Владыке. Вот эти прихожане такие простые. Этот бухгалтер. Неужели он не понимает, что его дальше ждет? Да еще с Уполномоченным надо разбираться.
Но что-то в этом было, может из детства самого Владыки. Маленький городок. Небольшая церковка на окраине. И он там мальчишкой пономарит. И так ему хорошо, эти запахи, эти нестройные песнопения. Свечки. Великий пост, полутьма. Этот голос, читающий канон или Евангелие. Батюшка нескладный, вот как этот бухгалтер, надень на него жилетку вязаную, один в один будут. Как тот батюшка сам-то стал священником? Ну надо было чем-то кормиться, он и пошел в священники, и выбора какого-то особенного у него, того батюшки, не было. Но как он любил того нескладного священника и сам тоже захотел быть священником и только священником и никем иным. И чтобы быть, как тот батюшка...
Что-то, в общем, перевернулось во Владыке, он пошел к Уполномоченному и предложил ему включить в список закрывающихся приходов другой, в одной дальней деревне приход, где не было священника уже несколько лет. А сюда рукоположить бухгалтера, Алексия. И чудо, Уполномоченный согласился.
Дальше были суббота и воскресенье, и Владыка сразу его рукоположил. И когда отец Алексий вернулся домой, то матушка только посмотрела на него и сразу же все поняла, и тихо так и обреченно прямо на пороге обняла и прижалась к нему.
Так наш Алексей стал священником и служил у себя на приходе целых четыре года. Мы не знаем, каким он был священником, знаем только, что служил. А в 1936 его арестовали. Пришли ночью. Точнее, приехали на грузовике. Забрали. Церковь закрыли, сделали в ней склад химических удобрений. А он, отец Алексий, больше не вернулся. И что с ним стало, никто не знал. Матушка ездила в город. Стояла в очереди в тюрьму. Стояла напрасно. Передачи у нее не принимали. А потом бумажка – 10 лет без права переписки. Всё.
А семья его выжила. Матушка вырастила одна всех троих детей. Потом у их младшей дочери родилась моя будущая жена.
Уже в 1990-е я полез в местные архивы НКВД. Нашел там справку, что священник Алексей умер в тюрьме от дистрофии. Обычным языком – от голода.
И, знаете, я все эти годы про это думаю. Конечно, его жизнь, этого отца Алексия, могла сложиться по-разному. Его могли посадить за что-то другое. Он мог потом погибнуть на войне. Умереть просто от какой-то болезни, от несчастного случая, или потом от старости.
Но в тот момент. Он стоял перед выбором. Абсолютно свободным выбором. Он мог так пойти, а мог так. И если бы не пошел тем путем, которым пошел, греха бы не совершил. Жил бы дальше. А мог пойти тем путем, которым пошел. Был выбор, и он его сделал.


Священник окончил говорить. Все зашевелились, стали оглядываться. За окнами стемнело. Кто-то сказал:
- А дождь-то кончился.
Я смотрел на него. А он смотрел на священника. Ясными, внимательными глазами.
Мы разошлись. Больше я его не видел.

Потом, вы знаете, он вернулся в Россию.



Текст: копирайтинг из телеграм-канала Ильи Ароновича Забежинского