Заметки на кинополях. Персона Ингмара Бергмана

Вчера решила посмотреть «Персону» И. Бергмана. И первое впечатление было почти физическим: фильм с самого начала не столько рассказывает историю, сколько выбрасывает на экран какие-то обрывки образов, как это бывает во сне или в бессознательном.

Пролог сразу показался мне важным. Проектор, вспышки плёнки, странные изображения, паук, убийство овцы или ягнёнка, а затем гвоздь, который вбивают в человеческую руку. Первой моей ассоциацией был Христос: жертвенный агнец и Распятие. То есть ещё до появления героинь возникает тема жертвы, страдания, тела и роли, которая требует этой жертвы.

Некоторые короткие, почти непонятные кадры и особенно странный, тревожный звук неожиданно напомнили мне «Твин Пикс», сцену с человеком (Woodsman), который снова и снова спрашивает: «Got a light?» Там тоже в какой-то момент обычный язык повествования перестаёт работать. Остаются повторения, звуки, образы, которые не столько понимаешь, сколько воспринимаешь почти бессознательно. «Персона» вообще очень быстро начала ощущаться для меня фильмом, разговаривающим не сюжетом, а языком сна.

Особенно меня зацепил мальчик в начале фильма. Он лежит среди образов смерти, потом читает «Героя нашего времени» Лермонтова. Я даже специально искала перевод со шведского, чтобы понять, что за книга у него в руках. А затем он смотрит на огромное расфокусированное женское лицо, проецируемое на стене, и касается его рукой. В конце фильма этот образ возвращается.

Сначала я не понимала, кто этот мальчик и почему он здесь. Но если воспринимать его как сына Элизабет, сцена приобретает совсем другой смысл. Ребёнок пытается прикоснуться к матери, но вместо живого человека перед ним оказывается изображение. Причём лицо неустойчиво: в нём смешиваются Элизабет и Альма. Он будто пытается понять, кто находится за этим лицом.

Да и «Герой нашего времени» в его руках теперь кажется мне не случайным. В произведении Лермонтова есть мысль где Печорин говорит о существовании в себе двух личностей . Одна живет, а другая анализирует, наблюдает и судит живущего. Это удивительно перекликается с тем, что дальше происходит с Альмой и Элизабет.

Первоначально я прочитала их довольно буквально: Элизабет -Персона, Альма - душа.

Элизабет - актриса. Вся её профессия состоит в том, чтобы надевать лица и становиться другими людьми. Но однажды что-то ломается: она замолкает, отказывается дальше участвовать в представлении. Мне показалось, что душа объявила конфликт Персоне и просто перестала исполнять её требования.

Имя Альма только усиливало эту ассоциацию: alma в испанском означает «душа». Я не думаю, что это обязательно нужно воспринимать как буквальный ключ Бергмана, но символически совпадение красивое, чтобы его совсем проигнорировать.

Однако в середине фильма моя первоначальная схема понимания замысла фильма начала разваливаться. Одновременно с тем, как начинают смешиваться сами женщины.

Особенно важной для меня стала сцена, где Альма говорит, что она могла бы стать Элизабет, а Элизабет могла бы стать ею. Но при этом Альма сама признаёт, что не смогла бы вместить Элизабет полностью, потому что та слишком велика и всё равно начала бы проступать, сочиться сквозь её трещинки.

И здесь у меня возник вопрос: а почему я вообще решила, что Персона это Элизабет?

В начале фильма гораздо больше на Персону похожа сама Альма.

Она точно знает, кто она. Она по-деловому сообщает, сколько ей лет, что она медсестра. У неё есть жених. Есть представление о будущем, о браке, семье, профессии. Есть понятная биография и понятная социальная идентичность. Она хорошо функционирует и, кажется, совершенно уверена в собственной цельности.

А потом появляется Элизабет. И именно рядом с ней эта цельность начинает разрушаться.

Альма обнаруживает в себе то, что не помещалось в её представление о самой себе. Она рассказывает о сексуальном эпизоде на пляже и последовавшем аборте, испытывает желание, стыд, агрессию, жестокость, зависть. Чем больше она говорит, тем менее очевидным становится ответ на вопрос: «Кто такая Альма?»

Элизабет при этом почти ничего не говорит. Она становится экраном, на который Альма проецирует себя. Одна говорит за двоих, другая молчит за двоих.

Поэтому постепенно мне стало казаться, что искать простую формулу «эта женщина - Персона, а эта - истинное Я» неправильно.

Персона - обе.

И, возможно, одна из самых важных идей фильма заключается именно в том, что под снятой маской вовсе не обязательно обнаруживается прекрасное, цельное, настоящее Я. Снимаешь одну маску, а под ней оказывается следующий слой.

И тогда название фильма становится гораздо интереснее.

Персона сама по себе не является ложью. Сам Юнг взял слово persona из античного театра, так называлась маска актёра. Персона - это интерфейс, который нам необходим, чтобы показать миру: «Вот какой я среди других людей».

Я - хорошая мать.
Я - компетентный специалист.
Я - воспитанный человек.
Я - интеллектуал.
Я - человек, который всегда со всем справляется.
Я - приятный и удобный человек.

И всё это действительно может быть правдой.

Проблема заключается не в наличии Персоны. Проблема возникает тогда, когда одна из масок, одна из ролей поглощает всё остальное. Либо когда человек настолько отождествляется с собственным социальным лицом, что уже не понимает, существует ли что-нибудь за ним: «Я и есть только это».

Здоровая Персона это способность сказать: «Я знаю, какую роль сейчас исполняю, но ещё я знаю, что я гораздо больше этой роли».

Именно поэтому для меня неожиданно сильным оказался монолог о материнстве Элизабет.

Не потому, что я узнала себя в её отношении к ребёнку. Как раз эта часть её истории мне внутренне чужда. Но первая часть монолога оказалась очень узнаваемой. Это представление о том, что женщина может быть образованной, состояться профессионально, иметь отношения и собственную жизнь и …
И при этом всё равно считаться «не состоявшейся», если она не стала матерью.

Мне и самой когда-то доводилось слышать формулировки примерно такого рода, вплоть до совершенно чудовищного «пустоцвета». Поэтому этот общественный механизм мне хорошо знаком.

Получается довольно жестокая конструкция: сначала женщине говорят, что без материнства она неполноценна, а затем требуют, чтобы, став матерью, она растворилась в этой роли настолько, что потребность сохранить остальные части собственной личности уже является чем-то подозрительным. (
*С поправкой на современный менталитет запада в этом отношении, где тема личных границ гораздо более определена даже в отношении членов семьи).

И здесь тема Персоны неожиданно переворачивается.

Обычно мы думаем о маске как о чём-то фальшивом, что мешает человеку быть собой. Но роли не обязательно являются ложными. Женщина, профессионал, жена, мать, подруга, дочь - всё это может быть совершенно настоящими проявлениями одной личности.

Страшным становится другое: ситуация, когда одна роль разрастается настолько, что вытесняет все остальные.

Тогда проблема уже не в том, что эта роль ненастоящая. Проблема в том, что она заняла всю сцену.

И здесь у меня возникает ещё один вопрос: а где среди всех этих ролей та, в которой я принадлежу самой себе?

Наверное, поэтому неожиданно сильно отозвалась небольшая деталь-  письмо Элизабет врачу с моря. Она пишет, что могла бы провести так всю жизнь: жить у моря, пока Альма заботится о ней и балует её, и просто чувствовать себя хорошо.

В этой фразе я услышала очень понятное мне желание. Когда какая-то жизненная роль долго требует практически непрерывной включённости, мечта постепенно может стать предельно простой: чтобы от тебя некоторое время ничего не требовалось. Море. Одиночество. Молчание. Отсутствие необходимости о ком-то заботиться, что-то организовывать, объяснять, решать.

Не отказ от тех, кого любишь, и не бегство от собственной жизни. Скорее желание хотя бы ненадолго оказаться в пространстве, где ты никому не принадлежишь.  Простоанство, где тебе позволено просто быть.

Возможно, человеку вообще необходимо такое пространство, чтобы помнить, что он больше своих ролей. Потому что иначе однажды становится трудно понять, кто ты, когда никто тебя не зовёт.

И, возможно, поэтому мне понятен сам жест Элизабет-  не её отношение к ребёнку, а момент внутреннего: «Я больше не могу продолжать играть так, как от меня требуют».

Интересно и то, что её кризис происходит во время «Электры». Пришлось освежить в памяти известный древнегреческий миф, чтобы сделать вывод, Элизабет играет дочь, находящуюся в мучительном конфликте с матерью. При этом сама она затем раскрывается перед нами как мать, не способная принять собственное материнство. Получается странное зеркало: на сцене она ребёнок травмирующей матери, а в собственной жизни оказывается по другую сторону баррикад.

Но даже её молчание не освобождает её от Персоны.

Она просто создаёт новую.

Теперь она - молчащая Элизабет. Женщина, которая якобы отказалась лгать. Но она продолжает наблюдать, оценивать, улыбаться, писать о признаниях Альмы врачу. Отказ от игры сам становится игрой.

И здесь фильм для меня становится особенно сильным: невозможно просто отказаться от всех ролей и тем самым автоматически добраться до «настоящего Я».

Мы существуем через множество лиц. Некоторые навязаны нам, некоторые мы выбираем, некоторые действительно выражают нас. И, наверное, задача не в том, чтобы уничтожить Персону, а в том, чтобы не принять ни одно из своих лиц за всего/всю себя.

Поэтому мальчик в начале и конце теперь кажется мне почти образом зрителя перед самим фильмом.

Он касается огромного женского лица и пытается разглядеть человека за изображением.

Но лицо расплывается.

Элизабет становится Альмой, Альма становится Элизабет.

И окончательного лица за ними Бергман нам так и не показывает.

Возможно, потому что его просто нет в том виде, в каком нам хотелось бы. Единственного, чистого, неизменного «настоящего человека», которого достаточно обнаружить под всеми масками.

И тогда первые кадры с агнцем и распятием неожиданно соединяются для меня со всем остальным фильмом. Жертва, роль, страдание, лицо, которое человек предъявляет миру, и цена попытки соответствовать тому, кем он должен быть.

Наверное, поэтому «Персона» после первого просмотра оставила у меня не столько ощущение, что я её «поняла», сколько ощущение, что она поставила очень близкий мне вопрос:

Сколько во мне моих ролей? И самое главное: где среди них я сама?