Последний день

Визг тормозов -удар! Воздух вылетел из груди. Хоть и обтянутая кожей, но на то и баранка, что саданула почище бейсбольной биты. Константин с трудом оттолкнулся. Откинувшись на кресло, затуманенным взором вгляделся сквозь лобовик. Из здоровенного «Танка» вывалился не менее крупный детина. Ростом за два метра и в плечах пусть сажень не косая, но королевский дог точно уляжется.
-Ты что, дядя!? У азеров на базаре права купил?
-Почему сразу «на базаре»? -проворчал заплетающимся языком Константин. -У хачика на сто первом километре. Знаешь шашлычку «У Хачика»? Нет? Рекомендую. Люля-кебаб -просто пальчики оближешь.
Мужик пока слушал, глаза выпучивались все больше, а грудина раздувалась. Сперва багровое лицо посинело, потом побледнело. Константин попытался отодвинуться, чувствуя, что еще чуть и пострадавший взорвется. В буквальном смысле. Но отодвигаться некуда: позади капот тысячного мерса, а спереди гора мышц и вскипяченные гормоны.
-Ты что, гад, издеваться вздумал!? -прошипел детина острым ароматом борща и чеснока. -Над Толиком издеваться!? Да я тебя! За Толика, за мою «танюшу»!! Убью!!!
-А успеешь ли? -флегматично поинтересовался Константин. -Я и так труп.
-Что!? Ты что несешь!??
Он замахнулся. Константин зажмурился, ожидая удара, но того не последовало. Спустя несколько мгновений ноги коснулись земли, хватка ослабла.
-Ты прости меня, брат, -смущенно пробормотал здоровяк. -Я же не знал.
Константин раскрыл один глаз. Здоровяк стоит рядом, переминается. В глазах стыд и страх.
-Да за что? -не понял Константин. -Это же я тебе бампер помял.
Здоровяк отмахнулся.
-Да Бог с ним с этим бампером. Просто царапина. Заеду на СТО -за пять минут наногелем замажут. Как новенькая будет.
-Давай хоть оплачу? -вслед отступающему Толику попытался Константин.
Но тот замотал головой, юркнул в машину и по газам. Словно гонится что-то страшное.
Константин пожал плечами, отлепился от дверцы. Поправив костюм перед зеркалом, зацепился взглядом за папку. Личное дело, медкарта, фото. Его фото… Голова, как бильярдный шар, вокруг глаз черным-черно, бледная, словно присыпанная пудрой кожа. Диагноз: нейробластома надпочечников. Последняя стадия. Крайне редкий случай выявления у взрослых. Но тем не менее: нате получите.
Он отворил дверцу, осторожно сел. Боль накатила, словно девятый вал -в глазах потемнело. Его бросило в жар, потом в холод. Константин уцепился за баранку, чтобы не потерять сознание, перед глазами замельтешили черные мухи. Сколько пребывал в полуобморочном состоянии, сказать сложно. Когда чуть прояснилось, достал из внутреннего кармана пиджака бутылек. Руки трясутся. Пока доставал таблетки, несколько раз ронял. Наконец, вытащил две капсулы, попытался пропихнуть языком, но не тут-то было: во рту, как Сахара. Благо в бардачке початая бутылка минералки.
Истошное «фа-фа!» достигло сознания. Константин бросил взгляд в зеркало. За ним собралась целая колонна. Надо ехать. Не то, что опасался, что выйдут и отметелят, но больше не хотелось задерживать. Даже и не знаю, почему. Словно бы они тоже для него важны. Словно бы не чужие, а братья, сестры, родители и дети. Странная мысль. Еще вчера послал бы подальше высказавшего такое, но вчера мне еще не выписали приговор. Когда врач пригласил в кабинет и честно сообщил, что жить осталось не более суток. Конечно, я с сарказмом осведомился о столь точном диагнозе, но врач пояснил, что скорость деления известна, известен и объем опухоли. И не сложно подсчитать, когда опухоль сдавит внутренние органы так, что нормальное функционирование прекратится. И я умру…
Операции, химеотерапия, облучение -пройденный этап. Здесь вырежешь, там появится. Метастазы расползлись, как плесень по всему телу. Я буквально физически чувствую, как с каждым мгновением опухоли становятся больше и больше, и больше… И вот уже остается совсем немного, так что нужно успеть оторваться напоследок. Загорелся зеленый -Константин отжал сцепление, утопил педаль в пол. Две секунды -на спидометре за сотку, еще две -двести. Если еще чуть поднажать, то попаду в зеленую волну. Через пару минут начнется праздник. По случайному стечению обстоятельств сегодня еще и днюха. У меня. Константин усмехнулся. Прекрасный подарок преподнесла мне судьба. Дом -полная чаша, во всяком случае по современным меркам: директор крупной промышленной корпорации по производству умных вещей, начиная от пылесосов-роботов, кончая зубочистками. Жалование такое, что можно купить остров в средиземном море и менять женщин каждый день да еще по нескольку раз. Еды, питья -какие захочешь. Развлечения -от невинных до самых извращенных. При этом главный полицай еще и свечку будет рядом держать, охраняя от посторонних взглядов. И теперь… Что теперь? Куда пойдут все мои особняки, машины, замки и яхты? С кем будут любовницы?
Машина на бешеной скорости подлетела к перекрестку, где раскорячился минивен с поднятым капотом. Он едва успел увидеть золотистые волосы и двух ребятишек рядом, со всей силы вжал педаль тормоза:
-Твою ж!!! -заорал он.
Тормоза дико завизжали, лента ремня безопасности впилась в грудь так, что ребра затрещали. Его бросило вперед, саданув лбом об руль. Да что же это за день? -с мукой подумал он, затуманенным взором разглядывая бардовые капли, падающие на руль. -Опять в то же место.
Через лобовик на него смотрит белая, как смерть, женщина. Лет двадцати пяти, миловидная. Но сейчас лишь огромные глаза и подрагивающие губы. Константин вышел, придерживаясь за капот, обогнул машину. Бампер остановился в паре миллиметров от ее ног. Женщина застыла. Похоже, в шоке. Константинтин забормотал слова извинения, но та не реагирует. Подбежали мальчик с девочкой лет трех-четырех. Оба с такими же золотистыми головками, задергали женщину за руки:
-Мама, мама!
Та несколько секунд не реагировала, но потом повернула голову, опустила взгляд. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, ноги подкосились. Она села, где стояла. Прижав детей к себе, зарыдала. Те тоже заплакали, обняв мать. Константин топчется рядом, не зная, что делать, бормочет слова извинения:
-Простите, простите, пожалуйста! Я не специально, так уж получилось. Может быть, чем-то помочь? У вас машина сломалась, да?
Сперва женщина отказывалась, но в конце концов, выяснилось, что ехали к бабушке. Та живет в Самаре и уже при смерти. Позвала детей и внуков, чтобы последний раз увидеться и сказать прощальные слова.
-Но мы опоздали на поезд, -женщина заплакала еще горше.
Константин помотал головой. Какая-то архаика. Но что-то задело. Словно повеяло чем-то надежным, настоящим. Что если и было в этом мире, и то лишь в детстве, когда и у него была бабушка. И даже дед, который не бросил ее, когда постарела, но полвека прожили вместе. А потом сперва он, а через день скончались и бабушка. Хоронить его не взяли: опасались за нежную детскую психику, но для него это было ударом еще большим: и деда, и бабушку любил, наверное, сильнее вечно занятых родителей. Бабушка баловала, а дед воспитывал в строгости. Но всегда в его суровом лице сквозила из глаз, прорезывая морщинки, неподдельная любовь.
-Давайте подвезу? -неожиданно для себя предложил Константин. -Мне по пути.
Женщина недоверчиво всмотрелась в покрытое кровью лицо:
-Вам бы самим в больницу... Нужно рассечение зашить. А то шрам такой останется, что ни одна современная женщина не посмотрит.
Константин грустно усмехнулся:
-Думаю, переживу.
Детей с матерью посадил в мерс, съехал на обочину, затем вернулся за минивэном. Со всех сторон факали, но Константин не обращал внимание. Внутри разливалось странное чувство… Теплоты что ли?.. Ни с чем не сравнимое. Хотелось плакать и обнять весь мир одновременно. Кажется, это и есть любовь… Только к кому? К этой женщине? К детям? Вопрос ушел куда-то вглубь, а потом всплыл новой волной, от которой сердце затрепетало, завибрировало, словно соловьиная трель: «Ко всякой твари, ко всем камням и даже бесам…» 
Константин посмотрел сияющими глазами в сторону пипикающей толпы. Там внезапно смолкло. Думал, что бить будут, но трое дюжих мужиков уперлись в двери, вместе оттолкали на обочину.
-Ты это.., -пробормотал один со сломанным носом, -прости нас, брат.
Он смотрел на него с прищуром, жадно и недоверчиво одновременно. Словно не мог поверить, что его: вора и разбойника, полжизни, отсидевшего по лагерям, битого и всеми презираемого -могут любить. Не за деньги, не за выгоду, а просто так. Со всеми недостатками и грехами, со всей грязью. Так, как и мать не любила, ведь та бросила его еще в роддоме.
Константин перекрестил его в порыве:
-Иди с Богом.
Тот поклонился, сделал несколько шагов лицом к нему, медленно развернулся, сел в машину и так же медленно поехал. Все взгляды прикованы к лицу Константина. Он не спрашивал, почему пялитесь и что нужно, просто открыл дверь «тысячного», сел, пристягнулся.
-Ну, что, воинство девичье? Готовы?
С задних сидений пропищало:
-Да-а-а!
Константин добродушно усмехнулся. Проверив, как пристегнулись, кивнул:
-Тогда вперед к новым приключениям!
-Ура-а!!!
Ехали остаток дня и всю ночь. Константин хотел остановиться в гостинице подремать, но Ангелина так умоляюще смотрела, что решил ехать, пока может. Впрочем, крепкая чашка кофе через каждые два часа -вполне реальная возможность не уснуть.
 Дети с попутчицей уснули к двенадцати: малец с одной стороны головой у матери на коленях, а девочка -с другой. Однообразно -лесистый пейзаж, изредка прерываемый проталинами полей, и ровная как стрела дорога упорно пытались смежить веки. Зевота разрывает рот. Фонарей нет, лишь выхватываемая фарами полоска дороги и темные громады сосен выпрыгивают из тьмы, словно из небытия, кидаются навстречу, но струсив, исчезают под капотом и улепетывают во тьму внешнюю. Так и жизнь наша: родились, выросли, глазом не успеешь моргнуть, повзрослели, постарели и исчезли в глубинах космоса. А маленькая наша голубая планета унеслась вдаль, наполненная шумом и гамом, сверкающими в предвкушении глазами и похотливыми ручонками: Мне и только мне!!!
Куда бы мы ни держали путь, куда бы ни приехали, на чем бы ни летели или шли пешком, но с каждым нашим вздохом, с каждым шагом мы приближаемся к давным-давно запланированному финалу.
Константин медленно выдохнул, чуть отпустил педаль газа -деревья немного притормозили свой бесконечный марафон, с недоумением посматривали, пробегая мимо.
В Старочервово прибыли к девяти утра. Деревенька явно видала лучшие времена. Проехали мимо заколоченного клуба в стиле позднего ампира. На площади, где когда-то собирался народ для парттусовок пусто. Лишь ворона каркает на пошарпанной пилотке молодого октябренка. Да из трубы выглядывает что-то напоминающее гнездо.
Минут через десять, поплутав по кривым улочкам, подъехали к высокому дому. Гонтовая крыша. Серая, в трещинах. На смыке с кирпичной трубой выглядывает молодой клен. Бревна почернели от старости, потрескались. В стыках зеленеет мох. Забор довольно условный: вкопанные в землю бревна шагов через шесть и три ряда жердин. Причем примотанные какими-то ворсистыми веревками. Сами плели что ли?
Ворота с домиком-навесом распахнуты. Перед ними мотоцикл -старый «Урал» и еще более древний «Москвич». Но весь крепко сбитый. Даже, похоже, в заводской краске.
Они вошли во двор. Ни плитки, ни асфальта, но лишь трава да тропинка к двери протоптана. По левую сторону рядом со стайкой важно вышагивает петух, с десяток кур клюют мокрицу, кудахчат, что-то выбирают из корней. Чуть дальше в небольшом загоне похрюкивают свиньи, месят грязь. Отделенная плетнем, перемалывает траву корова. На завалинке дед в ушанке. Зябко кутаясь в пожжённый фофан, крутит цигарку. Подслеповато щурясь, улыбнулся во весь щербатый рот:
-Машенька! Ты ль что ли?
-Я, Дядя Митяй! -радостно взвизгнула попутчица и бросилась деду на шею. -Как вы? Живы, здоровы? Как кости? Не ноют?
-Да что мне сделается? -отмахнулся дед. -Копчу потихоньку. И когда уже Господь заберет? Прошу-прошу, а он словно говорит: «Погодь, Димитрий, погодь. Еще не все закончил. А может, и не начал?»
-Да как же не начали? -удивилась Мария. -Вы же и войну прошли, и двадцать детей вырастили, внуков без счету, трудились всю жизнь… В передовиках постоянно. С доски почета не слезали. Как же не начинали?
Дед покряхтел, прикурил самокрутку. Затянувшись пару раз, выдохнул с затаенной болью:
-Это все кесарю… А Богу что? Как говорил на смертном одре Сисой Великий: «А положил ли я начало покаяния моего?»
-Дед Мить, вы это бросьте. Вы же каждое воскресенье в церковь ходите.
Дед вздохнул еще горше, покрутил головой:
-То-то и оно, Машенька: в церковь-то мы ходим, но не молимся. Как в той притче о немой молитве: то о красуле по соседству думаем, то об огороде, то о сыночке-пьянице. А если и молимся, то о все том же земном: как бы замуж выйти, чтоб печенка-селезенка не болела, чтоб на работе все хорошо, а о душе, о грехах? Одно сотрясения воздуха…
Девушка потупила взгляд, развела руками. Дед ласково погладил ее по голове, поцеловал.
-Что ж… Пойдем. -он с кряхтением поднялся, опираясь на сучковатую клюку. -Агафья заждалась. Да и ее тоже… Заждались.
Константин сглотнул, украдкой посмотрел на небо. Может быть, и его уже заждались? Может быть, за поворотом давненько на скамеечке дожидается смерть? Дымит так же, как дед Митяй цигаркой и посматривает безглазо из-под черноты капюшона, когда из-за поворота покажется он. Такой самоуверенный и с кучей планов на сегодня и на десятилетия вперед.
Дом встретил поскрипыванием половиц. Потемневшие от времени, некрашеные. В воздухе витает едва уловимый аромат хвои, перемешанный с запахами лекарств и чего-то, что уверенно можно отнести к разряду «старость». То ли нафталин, то ли табак. Но в каждом доме, где живут старики, долго живут, есть этот запах. Может, с некоторыми вариациями, но есть.
Много народа: мужчины, женщины, трое детей дошкольного возраста. Женщины в платках, бесцветных платьях. Мужчины в костюмах. Все сгрудились у большой дубовой кровати. На ней женщина. В платке, бело-желтое лицо с заострившимися чертами, поверх покрывала руки. Тоненькие, пергаментная кожа с пигментными пятнами. Глаза повернулись в орбитах, нащупали подошедших. Голубые, ясные, словно не при смерти, а решает какие-то невероятно сложные задачи. Губы тронула легкая улыбка. И от нее на душе потеплело. Захотелось встать на колени и припасть к ее рукам. Как, впрочем, и сделала его попутчица. Она поцеловала ее руку, заплакала:
-Бабушка!
-Машенька, -слабым, но ясным голосом ответила женщина. -Не скорби, радуйся: я ухожу в дом, приготовленный Господом Богом нашим, в обители Отца. Ибо сказал Господь наш Иисус Христос: «В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: „Я иду приготовить место вам. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я“».
-Бабушка, я не хочу, чтобы ты умирала! -заплакала женщина, а вместе с ней заревели и дети, да и у собравшихся навернулись слезы.
-Если бы вы знали то благо, ту радость, ту любовь, что ждет нас Там, если мы здесь не отвергнем Господа, но будем стараться исполнять заповеди Его, то вы бы устроили пляски и танцы, хваля и славословя Господа, как пророк Давид при перенесении ковчега Завета. Но вы мыслите о земном. Знайте же, что даже самый закостенелый грешник может наследовать Царство Небесное. Ибо первым в рай вошел кто?
-Разбойник? -несмело спросила девушка.
-Верно. А ведь он не был крещен в воде. Но в духе и крови истинного покаяния изменился на смертном одре, признал Господа и обрел жизнь вечную. Не тем ли больше возможностей у нас, когда нет ни гонений, ни запретов? Когда открыты Храмы, когда призывают вас прийти и принять трапезу вечной жизни? Но мы предпочитаем спать после пятнично-субботней попойки, пренебрегая главным Хлебом, что стал телом Христовым. И оскорбительно игнорируя кровь, преобразовавшуюся из вина на невероятно глубоком уровне. И если человек верит, то меняющую и нас. Телесно, и духовно.
Народ потупился, молча слушают. Слушал и Константин. Странные слова, странные образы. Да, его тоже крестили, говорят. Но на этом и все. Вроде как мать рассказывала, что сделали это, чтобы меньше плакал и болел. Константин скривился, вздохнул. Мало что зная, чувствовал, что это по меньшей мере оскорбление для.. Бога. Словно хотели воспользоваться его силой, не давая ничего взамен. Так мой работник бы попросил займ, а потом бы не только не отдал, но и еще кресло любимое изрезал забавы ради.
Женщина глубоко вздохнула. Лицо просветилось, несказанная радость просияла, буквально брызнула из глаз. Она потянулась куда-то вверх, прошептала:
-Матерь Божья, Святитель Никола…
А затем опала. Словно выключили лампочку. Или будто кто-то покинул костюм. И тот немного сдулся, поблек, обморщинился. Но даже так, даже то, что осталось, все еще излучает свет и тепло. Это чувствовалось, физически чувствовалось. Странно, но плакать не хотелось. Константин украдкой оглянулся. На лицах улыбки, радость. Неподдельная радость. Не та злобная, что только и ждет, когда ненавистный старик склеит ласты, нет. Но радость любви, что твой дорогой человек сейчас в лучшем месте, что ему хорошо. И тебе хорошо, пусть даже и отраженным счастьем.
Три дня в доме не утихал псалтырь. Константина никто не гнал. Да и он не спешил. Помогал, чем мог. Напротив ожидаемого, ни зеркала не завешивали, ни двери с форточками не открывали. На улице стоит жара, но в деревянном доме прохладно. Константин все ожидал, что начнет проявляться трупный запах, и на третий день запахло. Но не отвратительно, а так, что ни один парфюмер не сочинит. Сперва слабо, потом все сильнее и сильнее. В поиске источника Константин подошел ко гробу. Женщина лежит как живая: спокойное, умиротворенное лицо, из-под кожи словно светится что-то. И запах поднимался именно от нее. Невероятно…
-Что?- прошептало рядом.
Константин вздрогнул, оглянулся. Рядом стоит Мария и смотрит с таким же умиротворенным взглядом на бабушку.
-Этот запах, аромат… Не понимаю…
-Такое бывает, -тихо, словно боясь разбудить, пояснила женщина. -Если человек очень-очень любит Бога.
-И как это связано? - пожал плечами Константин. -Вот я очень-очень люблю собак, но по собачьи до сих пор не разумею. Хотя и жаль.
-Жаль, -с тихой улыбкой согласилась Мария. -Они бы нам столько любви дали, что просто стыдно было бы.
-Почему?
-Для собак хозяин -Бог. И она готова за него глотку перегрызть, готова умереть каждый час, каждую минуту, а мы…
-Что? -внутренне подсобрался Константин.
-Настолько очерствели сердцем, настолько покрыли его скорлупой греха, что даже Создателя, Творца вселенной не признаем, говорим, что все это лишь случайность. Пусть даже такая, как возникновение жизни.
-Да? -заинтересовался Константин. -А я считал, что по закону Эволюции все возникло из неживой материи и развивалось по естественному отбору.
-Один из самых больших обманов. Ведь до сих пор такой опыт не удалось повторить. Не смотря на все самые благоприятные условия. Не смотря на молнии и прочие подталкивания. Ну не образуется самовоспроизводящаяся органика и все тут.
-Интересно, -Константин скрестил руки на груди. -Но ведь если закон…
-Это у тяготения закон, у электростатики, ядерного взаимодействия, Гука там, а здесь лишь домысел, что спешно оформили в доспехи и поставили на пьедестал. Но если поднять забрало, то увидишь лишь ту же форму. Только изнутри. Это лишь гипотеза, которая основана, как бы это странно ни звучало, на страстной вере в то, что человек произошел от обезьяны, а значит, он животное. И нечего тут придумывать Бога. Жрите желуди и не хрюкайте. Если бы Дарвин знал о той цифре вероятности, что вычислили математики, он бы так смело не заявлял.
-Велика цифра то? -вскинул бровь Константин.
-Один на десять в восемьдесят седьмой степени.
-Нда… Но как же тогда мы появились?
Мария указала взглядом на икону Спасителя. Константин скривился:
-Неужели вы в это верите? В наш то просвещенный век? Век интернета и смартфонов? Дронов и биткоинов, когда за двое суток можно обогнуть земной шар.
-Я верю, -мирно ответила женщина. -Странно, что Вы не верите.
Она посмотрела в глаза Константину долгим взглядом, от которого внутри екнуло. Он удержал очередную колкость, проводил ладную фигурку задумчивым взглядом, поежился. А ведь и правда: что-то подзадержался. Уже три дня как должен был в морге прохлаждаться. Что-то смерть заплутала где-то. Не понимаю… Насколько мне известно, прогнозы Эскулапа всегда сбывались. А тут… Закоротило его что ли? Или вирус какой попал? Но это невозможно: защита такая, что метеорит врежется, а Эскулап все-равно будет выписывать сгорающему человечеству охлаждающие ванны.
Утром понесли на отпевание. Гроб поддерживают четверо: двое внуков покойной, сын и за неимением родственников мужского пола в силе -я. Несли километра два. Последние пятьсот метров, перейдя речку по деревянному покачивающемуся мосту, в горку. Сперва легкий, под конец гроб казался весом с тонну. Ноги налились свинцовой тяжестью, плечо трещит, пот заливает лицо, едкими струями щиплет глаза, солонит губы.
Шли без музыки, то от одного дома, то от другого присоединялся народ: мужики, бабы, дети. Одеты простенько, небогато, но чисто. Когда заблистала позолота креста, Константин уже не чуял ног. Мелькнула мысль, что Христу было тяжче. Ведь он шел по острым камням, избитый, изтерзанный. И Крест весил раза в два больше. И хоть ему помог Симон Киринеянин, но тем не менее…
От обочины выпархивала то одна бабочка, то другая, неслись следом. Впрочем, понять можно: аромат непередаваемой чистоты сопровождал их всю дорогу. И чем ближе подходили к церкви, тем сильнее становился.
Под конец от пота и усталости уже не соображал и не видел ничего. Его похлопали по плечу, тяжесть уменьшилась. Константин вздохнул, с трудом распрямил затрещавшую спину.
От церкви одни стены из красного кирпича, да и те посечены, подкоптились. Под ногами поскрипывает, похрустывает. Гроб внесли через портал, поставили на две табуретки. Народ теснился. Константин украдкой огляделся. Похоже, собралась вся деревня. Все стараются поближе подойти. Если бы ни аквамарин над головой, точно бы задохнулись.
В вышине носятся стрижи, чайки, еще какая-то мелюзга. Все это чирикает, склекочет, свиристит. От буйства жизни и настроение приподнялось. Словно и не отбивал метроном, может быть, самые последние секунды. Перед мысленным взором пронеслись вереницей заставленные снедью столы, бабы, лежбища и рулетка. В ушах стук шарика по доске, шелест карт и шепот: «Дурак! Вот чего лишился! А мог бы сейчас в оргазме купаться, как йог в нирване», - Константин сглотнул, тряхнул головой. Скорее всего бы так же, как эту бабульку отпевали, хотя… Вряд ли. У меня же друзья -скорее коллеги -все продвинутые донельзя. Так что в лучшем случае перед закрытым гробом с моим фото выпили бы по бокалу шампанского, наверное, от радости и разошлись по черным лимузинам в черных платьях и не менее черных костюмах. А к моему хладному телу бы даже не приблизились. Словно я какой-то заразный: сибирской язвой или холерой, а то и вовсе Эболой. А тут народ смотрит в лицо покойной и насмотреться не может. Вон одна старушка украдкой лобызает ей руки, плачет тихонько.
Минут десять -народ успокоился, даже птахи чирикали потише. Из аналоя вышел батюшка: белый как лунь. Борода до пояса, волосы по плечи: широкие, хоть и иссохшие. В голубых глазах любовь и кротость. Народ разом поклонился. Константин нагнулся неумело. Священник что-то сделал с кадилом -из-под позолоченной чаши заструился дымок, запахло ладаном. Помахивая кадилом, он обошел церковь, кланяясь образу Христа, Богородицы, алтарю, иконам, собравшимся. Народ расступается, кланяется в ответ. Кто степенно, кто быстро, словно стесняясь. По толпе прошел шелест: люди передавали друг другу свечи. Когда священник встал перед гробом, возжег свечу, тогда зажгли и миряне. Константин тоже протянул к огню, затрепетал маленький язычок пламени, чуть разгорелся.
-Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и вовеки веков!
…Около часа пели, молились, опять пели. Толком ничего не понятно, хотя язык и смутно знаком. Что-то похожее слышал, когда смотрел фильм «Иван Васильевич меняет профессию». Но, впрочем, основное улавливал. Спина от частых поклонов заныла, сильно пахло ладаном и сгорающим воском.
..-Воскресый из мертвых, Христос, истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своея Матере, преподобных и богоносных отец наших, и всех святых Своих, душу от нас преставльшияся рабы Своея Агафьи в селениях святых вселит, и с праведными причтет, и нас помилует, яко Благ и Человеколюбец!
Ноги занемели, но тут священник затянул: «Вечну-у-ую па-а-амять! Ве-е-ечная па-а-амть!! Вечная па-амять!!!»
Птицы, словно получив приказ от кого-то невидимого, хором зачирикали, засвиристели, влетели в церковь и носятся, как сумасшедшие, даже солнце затмили. Народ косится наверх. Кто с испугом, иные с радостью. В паре метров дед Митяй, опираясь на клюку, проскрипел:
-Пришли…
-Кто пришел, дедушка? -спросила Мария, прижимая к себе детей.
-Ангелы, -ответил тот, не моргнув. Он смотрит куда-то рядом с гробом, на губах улыбка. -А Агафья то какая красивая… Краше, чем в молодости.
Константин посмотрел на гроб, на старика, хотел возразить, но понял, что тот видит нечто иное. Бабки часто-часто крестятся, бледные, как полотно:
-Свят, Свят, Свят!
Дед добродушно улыбнулся
-Чего испугались? Иль собрались жить вечно? Не знаю, как вы, но я с Агафьей должен в этом месяце встретиться: обещал.
На него посмотрели, как на выходца с того света, чуть отодвинулись.
Константин сперва тоже сделал шаг назад, а потом подумал: «Тебе ли бояться? Нет, конечно, страшно, но тут, как понял, даже в последний момент жизни, как работники одиннадцатого часа,  можно спастись. Лишь бы справиться с гордыней и признать себя больным, немощным и жалким. И попросить помощи, милости… -он вздохнул. -Ой, как это сложно…»
Вроде бы есть язык. Что стоит произнести: «Господи, прости меня! Я болен. Болен гневом, гордыней, похотью, завистью, сребролюбием и любоначалием. Да и унываю порой, жадничаю. А уж осуждать люблю -хлебом не корми».
Андрей попробовал хотя бы прошептать про осуждение, но словно кто сваркой зубы спаял, а язык и вовсе отнялся.
Хорошо, что кладбище недалеко: буквально за церковью -устать не успели. Гроб положили на длинные полотенца, священник еще раз прочитал литию и начали опускать. По горсти земли каждый, постояли и народ начал расходиться. Один за другим… Пока Константин ни остался один. Со странным любопытством он всматривался в фотку. Обычно вешают обработанную ИИ. Почти юноша получается, но не в этом случае. С деревянного креста смотрит с женщина -божий одуванчик. От глаз расходятся лучиками морщинки. Улыбка чуть тронула губы. И такая любовь струится от нее, что не мог сдвинутся с места. Простая неграмотная женщина, а столько любви, столько радости… А как умирала? Словно в дальнюю дорогу собиралась. Со всеми попрощалась, наставления дала и закрыв глаза, отдала Богу душу. Почему-то в последнем он был уверен, хотя еще день назад скажи кто-нибудь о Боге и потустороннем мире, просто бы покрутил у виска: в наш-то век верить в эти бабушкины сказки? Но вот поди ж ты: стою здесь -живое подтверждение чего-то такого, что не объяснить, как бы ни старался. Более того, пойди сейчас к врачу, более чем уверен, что тот лишь тупо посмотрит на снимки и разведет руками. Самое большее, что скажет, так это то, что, наверное, какой-то глюк в системе. Хотя сам прекрасно знает, что такое невозможно. Но еще более невозможно и страшно признаться себе, что всю жизнь жил неправильно, не зная Бога, пренебрегая им, как будто бы его и не было. При этом, если вспомнить те ситуации, когда мог погибнуть, мороз по хребту прокатывается и вздыбливает волосы на загривке. Десятки случаев, когда был на грани и оставался жив. Как это? Что это? Случай? В таком случае Случай -это другое имя Бога.
Начал накрапывать дождик. Константин постоял минут пять. По спине потекла холодная струйка. Зябко передернув плечами, медленно побрел меж могил к выходу. И стар, и млад. И большие, и мелкие; и женщины, и мужчины. Вот стальной стилизованный из креста памятник с фоткой за стеклом: «Кудряшов Лука Фомич. Двадцать первое мая тысяча восемьсот восемьдесят пятого года рождения. Упокоился седьмого февраля тысяча девятьсот шестьдесят пятого». А вот маленькая могилка с ангелочком и датой рождения-упокоения май-июнь две тысячи двадцать шестого. Крепкий парень на гранитном постаменте семьдесят первого-девяносто первого годов с надписью: «Корешу от братвы». Кого здесь только ни было. И ведь все на что-то надеялись, мечтали, стремились, строили планы, семьи. Ссорились и просили прощения. Гордились, превозносясь до небес и падали с опаленными крыльями. А теперь они здесь… Лежат… Тихо и мирно. И ничего уже и не нужно. Хотя при жизни кому-то и целого мира было мало. Закончен путь. И на этом что? Все? Если все, то зачем тогда все страдания, метания, все потери и приобретения? Все наши чувства? Дети? Войны и подвиги? ЗАЧЕМ??? -в груди тоскливо заныло. Константин стиснул зубы, помотал головой. - Не-е-ет: быть такого не может, чтобы конец! Не верю. Не верю!!!
Когда проходил мимо Храма, в сердце кольнуло: побитые, закопченные стены, доски, обгоревшая позолота кучей у забора. И маленькая хибарка справа метрах в пятнадцати от стен, построенная на скорую руку. Константин подошел медленно, поднял руку, чтобы постучать, но словно что-то не давало. В голове всплыло: «Зачем? Что тебе это даст? Навешает лапшу, тень на плетень наведет. Ты сам по себе умный. И никто тебе не указ. Спроси в интернете: ИИ все знает», -Константин помотал головой, желваки вздулись. Неет. Этих умных, которые все знают, знаешь сколько на кладбище? Не пойдет. Глубоко вздохнув, стукнул в дверь. Та тут же открылась.
-Заходи, -на пороге стоит мужчина в черном подряснике. Без облачения сразу и не узнать. Внутри зябко, батюшка открыл дверцы печки-буржуйки -по комнате запрыгали черные тени. Закинув пару поленьев, кивнул на стол:
-Садись. Проголодался, небось.
Он поставил на стол чугунок, открыл крышку. По комнате потек аромат свежесваренного борща. Константин хотел было отказаться, но в животе предательски булькнуло, а потом выдало такую трель, что Константин стыдливо улыбнулся:
-Да, уж…
Отец Александр разлил по тарелкам, придвинул чеснок, нарез хлеб, сало достал из старого дребезжащего холодильника.
-Помолимся. -он встал к образам, трижды перекрестившись, затянул басом. -Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь.
Он сел, почерпнув ложкой, медленно пережевал:
-Хорошо получился.
Минут десять сосредоточенно поглощали пахучее варево. Наконец, батюшка отложил ложку:
-Ну, Константин, рассказывай, что тебя мучит.
Константин помялся, а потом выложил все: и про бизнес, про болезнь, как поехал помирать. С музыкой знамо. Как Марию встретил. И хотя уже три дня, как должен был червей кормить, но поди ж ты: все еще жив. И теперь… Теперь не понимает, как жить дальше. Назад не хочу. Как оглянусь, тоска смертная накатывает. Обрыдло все. А впереди туман…
Отец Александр покачал головой.
-Да… Агафья у нас необычная женщина. Редкостная молитвенница. Судьба такая, что без слез слушать невозможно, но не ожесточилась. Многим помогла. Народ колдуньей называет, но это от зависти. Божье дитя. Чиста она пред Господом и сердце чистое -вот молитвы и доходят до Бога. Не удивлюсь, если лет через пятьдесят канонизируют.
-Значит, выздоровел? -с сомнением спросил Константин.
-Выздоровел -то выздоровел, но не все так просто, -огладил бороду отец Александр.
-А как? Или выздоровел, или нет. Или я чего-то не понимаю?
-Тут вот какое дело: перед тем, как Господь исцелил парализованного, сказал: «Возьми одр свой и ходи», -а потом, встретив, посоветовал, чтоб впредь не грешил, как бы ни случилось чего хуже.
Константин смотрит растерянно:
-Но как же быть? Ведь грех везде. Соблазн на каждом шагу. И горы еды, и женщины почти раздетые и зрелища. Как же спастись?
Священник посмотрел на него задумчиво:
-Ты вот что, брат Константин, оставайся-ка ты здесь. Работы много. Тяжелой работы, вижу, не чураешься. Будем вместе храм подымать.
В груди у Константина заколотилось, словно волна радости облила всего:
Он сложил руки на груди:
-Правда?! Вы.. позволите? Это же такая честь…
-Немалая, -согласился священник. -Но есть одно условие.
-Какое, батюшка?
-Нужно тебе исповедаться и причаститься. Небось, грехов накопилось немало…
-Иные горы ниже, -тяжко вздохнув, согласился Константин.
-Ну, вот и хорошо. Вот тебе молитовки. Помолись утром, а потом на исповедь. А на литургии в самом конце и причастишься с братьями и сестрами.
Константин с благоговением принял потрепанный молитвослов, поклонился. Внутри что-то дернулось. Он встрепенулся, положил молитвослов на стол:
-Я сейчас, -и выскочил за дверь.
Путь до машины и обратно занял двадцать минут. Меньше бы, но переоформил машину на Марию. Та как раз собиралась в город и искала, на чем уехать. Рейсовый через два дня, ну а так доберется. Не став выслушивать благодарности, поклонился до земли и заспешил обратно.
На скрип двери священник обернулся. Он сидел в кресле качалке перед открытой дверцей буржуйки и читал книгу в красновато-желтых всполохах.
-Вот, -Константин протянул чемодан.
-Что это?
-Откройте.
Священник раскрыл кейс. Плотно уложенные зеленели пачки с масонскими знаками.
-Вы храм строите. Много денег нужно. Должно хватить.
Отец Александр посмотрел на него долгим взглядом и вытряхнул пачки в буржуйку.
-Аа! -закричал Константин и сунулся было к топке, но там затрещало, загудело, обожгло, -вы с ума сошли! Это же миллионы!!!
Внутри поднялась буря эмоций: от жадности, гнева, обиды до ненависти и уныния: «Лелик, Лелик, все пропало…»
Священник смотрел, как Константин упал на стул, обхватив голову руками, раскачивался и шептал:
-Все пропало, все пропало, все пропало…
-Кроме жизни, -вставил священник.
-Что?! -Константин посмотрел на него дикими глазами.
-Ты же не жил раньше. И не было тебя. Лишь придаток к счету. Который и стоял во главе. А ты его и обслуживал, заботился, чтобы тот рос, чтобы не украли его. А сам… Тебя словно и не было. Зато теперь ты -это ты. Выйди на улицу. Выйди, выйди. Чуешь, как пахнет трава после дождя?
Константин вздохнул полной грудью, выдохнул:
-Волшебно… Никогда не замечал. -Вздохнув еще раз, сел на скамью, протянул руки к огню. -А ведь и вправду, кроме постоянной суеты, бетонных коробок, брифингов и банкетов с готовыми на все бабами ничего и не видел. А ведь есть другая жизнь.
-Настоящая, -подтвердил отец Александр. Набрав в ладоши дождевой воды, умылся, сел рядом.
-Да.., -согласился уже мирно Константин, -вы правы. Но все-таки, как же храм? Ведь, действительно, денег нужно немало.
Отец Александр усмехнулся:
-У меня немало друзей и знакомых, средь которых очень состоятельные люди. Неужели, думаешь, не могли бы помочь?
Константин заморгал:
-Но тогда как же? Зачем в одиночку?
-Моя задача -не стены возвести, а скорлупу сердец разбить. Чтобы сердца братьев и сестер сделались живыми, очистились от греха. И это будет истинным Храмом. И если Господь поможет в этом, то и внешний храм построим. Не может человек с чистой душой видеть разорение дома Господня. Не выдержит душа: кровью изольется. Так что по копейке, по рублю, где своими силами, где как, но народ подтянется. Проснется, стряхнув сонную одурь, отринет бесовские похоти. И тогда, Константин, ты удивишься. Как из спившегося, беззубого, безхребетного, почти угасшего народца, появится то, что именуют «Русь». Святая Русь.