Наследие Белого конвоя. Том 2. Глава 30

   
   ЖЕСТОКАЯ СХВАТКА

   Степан спешил со сборами, ну а Свенсон, тот просто рвался к «Петровой норе», и каждый лишний час пребывания в Новоселово казался ему трагедией. Успокаивая нетерпимость шведа личным стремлением поскорее решить вопрос не в пользу появившихся конкурентов, бывший партизан готовился к поездке тщательно. Целый день ушел на экипировку всем необходимым; поздняя осень в Сибири случается непредсказуемой и к скорым, и даже внезапным холодам нужно готовиться заранее. Хотелось побыть с женой и дочерью, прожить радость общения, в преддверии прощания и возможно долгой разлуки. Степан хотел максимально быстро обернуться и предоставить наконец Свенсону возможность распорядиться той частью золота Епархии, которая могла бы обеспечить его независимость, хотя он плохо представлял аппетиты тех, кому швед был обязан своей свободой. Но и связывать себя какой-либо частью остатка, ему тоже не хотелось; это означало новую зависимость от невостребованного «Наследия Белого конвоя». Сдать секрет существования тайника государству – чревато возможностью, оказаться на каторге, и безрадостно провести там остаток своих дней. Так пусть уж лучше Отто, заберет все, что можно, чтобы только не видеть, не знать и не чувствовать присутствия рядом с собой притягательного блеска сатанинского металла. Однако, как сам путь к тайнику был неимоверно труден, так и возможность отыскать, узнать старые, изменившиеся с годами места среди однообразных зарослей и буреломов тайги, превращалась в нелегкую задачу. Степан был уверен; что даже те, кто имел теперь на руках карту поиска, наверняка не смогут отыскать выходы к хитро скрытой от глаз «Петровой норе». Таково было состояние растрепанных мыслей озабоченного поездкой Степана. Однако делиться своими тревогами со Свенсоном он не стал; пусть живет надеждой, с ней всегда легче в неизбежной и бесчеловечной схватке за обладание золотом. 
   Первые заморозки засеребрили траву, осень на осень не походила. Зима, застигшая путников врасплох, выдалась ранней и не просто морозной – она была суровой. Сковав тайгу беспощадным пронизывающим холодом, стужа погрузила стылый лес в недвижимый, удушающий плен. Наскоро укрывшись тяжелым, снежным одеялом раньше положенного срока, деревья стояли подобно немым изваяниям, полные тишины и покоя. Степан понял, исключения не будет; зима встала надолго и основательно, оттепели не жди.
   Уже под Парабелью ощутились первые неудобства при обустройстве ночлега, лошади не олени, им хоть какая-то трава, но нужна, и из-под снега они добывать пищу не привыкли. Запаса овса было мало; много ли возьмешь при верховой езде, поэтому Степан принялся экономить и лошади скоро почувствовали усталость. С водопоем проблем не было; реки еще не встали, и береговая линия позволяла беспрепятственно спускаться к воде. При одном из таких спусков, в вечерние часы, когда по воде стелился туман обволакивая белой пеленой еще не успевшую выстудиться воду, на их след вышли волки. Их оказалось много и стая, долгое время не решавшаяся напасть на охотников, однажды все же не устояла от звериного инстинкта, чувствуя привлекательный запах животных на тропе, с которой хищники вовсе не собирались сходить, осторожно преследуя добычу.
    Степан, имея опыт, прихватил в дорогу оба охотничьих ружья, да и патронов хватало, но беспокойство неотступно нарастало. Он понимал, что при крайней необходимости, можно отбиться от нескольких волков, но тревожило то, что Отто и в руках охотничьего ружья не держал, хотя по роду его деятельности, владение оружием просто вменялось в обязанности таких людей, как нечто неотъемлемое и необходимое. Зная много таежных троп, по которым еще будучи партизаном, приходилось Степану хаживать, они имели возможность скорее обычного добраться до далекого Сургута. После ледостава привычнее ходить вдоль русла замерзшей реки, но пришлось выйти раньше и Степану сильно не нравилась вынужденная спешка. Вот и звери упали на их след неожиданно. В это время года волки еще не так голодны, чтобы открыто нападать на человека, да и в стаи сбиваться было не совсем в пору. Видимо, холодная зима поменяла их привычки, и суровая жизнь зверей, вынудила одиночек кормиться сообща. Природа живет по своим правилам.
   Начиная понимать, что схватки не избежать, Степан спешился и велел Отто отвести коней в укрытие. Плотный ельник стеной огораживал небольшую заснеженную поляну, которую пришлось преодолеть, ведя лошадей под уздцы. Держа поводья в руках, он старался успокаивать и сдерживать их прыть. Вооружившись обеими двухстволками, умеющий отменно обращаться с оружием, Степан делал расчет на то, что по крайне мере четверку волков он способен обезвредить. Спокойно присев у небольшого, усохшего куста, он приготовился и стал ждать. Важно было не промахнуться и пока волки преодолеют поляну, суметь поочередно положить первых нападавших, остальное предстояло делать в рукопашной схватке, а там уже как выйдет, другого выбора не оставалось. Стоя в стороне, Отто со страхом ожидал нападения. О жестоких схватках с хищниками он знал лишь из описаний в книгах, совсем мало имея представления о той ярости, с которой стая неумолимых бестий способна была обрушиться на людей. И вот, на тропу высыпало около десятка несущихся им навстречу хищников. Рассыпавшись по поляне, они устремились к ельнику, где стоял Отто, с силой удерживая ошалевших от испуга, непослушных лошадей. Глухим, почти одновременным ударом последовавших выстрелов, навзничь опрокинуло передовых волков. Затем пауза, и следующего, уже набегавшего хищника срезало залпом из второго ружья. Четвертый выстрел Степан сделал не сразу, ударом приклада отшвырнув очередного напавшего зверя. Увернулся и успел выстрелить в последний раз. Тройка напористых хищников навалилась на бывалого охотника, старавшегося изо всех сил не дать вцепиться одной из зубастых пастей в руку, державшую охотничий нож. Взмах руки, смертный визг и новая схватка, оставившая на снегу еще одного волка, измотала окончательно. Левая рука онемела и почти лишилась чувствительности, но удерживая ее перед своим лицом, Степан умело не давал возможности оставшемуся в живых зверю добраться до лица. С последним волком пришлось сложнее. Теряя остатки сил, изнывая от яростного натиска и болей покусанного тела и рук, он наконец-то с усилием пронзил ножом горячее тело зверя, с визгом отвалившегося в сторону. Подняться не осталось сил, но правая рука еще смогла дотянуться до ружья и, пошатываясь, встав на трясущиеся от изнеможения ноги, хромой походкой следуя к взывающему о помощи Отто, Степан сумел перезарядить ружье. Волк яростно грыз окровавленного и искусанного человека, из последних сил пытающегося защитить себя. Грянул заключительный выстрел и наступила тишина. Убитый зверь лежал рядом с застывшим без движения шведом.
   Изрытый, совсем еще свежий покров заснеженной поляны, ставший полем битвы за жизнь, окропило багряными разводами кровавой битвы. Но Свенсон был жив; его порезанные клыками ладони рук прижимались к шее, из которой обильно шла кровь и остановить ее было нечем. Он не мог подняться и сильно стонал, пытаясь произнести что-то невнятное. Степан суетно осмотрелся; совсем рядом, с финкой в боку лежал еще один волк, видимо Отто в пылу борьбы так и не сумел удержать в руках единственное оставшееся оружие, способное защитить его в этой схватке. Беспокоила глубокая, кровавая рана. Свенсон вскоре потерял сознание. Омыв разгоряченное лицо чистым, еще юным снегом, Степан достал висевшую на ремне флягу со спиртом, которую он прихватил с собой в дорогу, и залил раны на теле приятеля. К левой руке, в пылу борьбы, утратившей чувствительность, понемногу вернулись силы, и она уже могла сгибаться, позволив добраться до нательной рубахи и оторвать крайне необходимый лоскут материи, чтобы остановить опасное кровотечение. Придя в чувство, Отто остался лежать на снегу, не в силах пошевелиться или подняться на ноги. Степан перезарядил ружья и осмотревшись, присел рядом со стонущим Отто. Вещмешок, со всем необходимым, унесла с собой испуганная лошадь, и где искать ее останки Степан совершенно не представлял. Кони умчались в чащу и участь их уж более никого не занимала своим неизбежным вероятным концом. Гонимые страхом, они унеслись прочь, сопровождаемые остатком отделившейся стаи. Волки, опытные хищники - загонщики и бегство очумевших лошадей мгновенно включило в них инстинкт преследования.
   Из вещей ничего не осталось; только два ружья, патронташ, да фляга с остатками спирта, на поясе Степана, которым можно было дезинфицировать рваные раны. Тайга любит сильных, но уважает только умных и осторожных. А в сложившейся ситуации, стоило лишь одной из лошадей найти своих хозяев, то путешествие представлялось Степану хоть и оконченным, но все же имеющим смысл. Тогда появлялись шансы успешно добраться до жилья и, не навлекая на себя прочие неприятности, выжить. Но если не воротятся обе, то немилость судьбы была чревата печальным, а то и трагичным концом. Раны на теле Свенсона внушали серьезные опасения за его жизнь, а неспособность к передвижению еще больше снижала возможность спасения. Степан решил отогреться у костра и, если удастся немного отдохнуть. Уже не однажды, следуя отчасти знакомыми тропами, бывший партизан быстро определился с их местоположением и, сравнивая расстояния, принял решение двигаться к стану шамана. До Парабели, где имелась больница, было много дальше: «Ну что, - подумалось Степану, - судьба вынуждает Отто принести свои извинения Атунде, если сама же и позволит сделать это».
   С трудом передвигаясь вдоль ельника, удалось собрать хворост для костра. С приятным ощущением тепла вернулась надежда и жизнь обретала смысл. Расположив раненого приятеля у костра, бывалый охотник, без удовольствия, с вынужденной необходимостью, но все же занялся ранами, внушающими особое беспокойство. Прикусив зубами сухую ветку, пришлось терпеть. Ничего, он и не с таким управлялся; чтобы выжить и не пропасть, с ранами от пули или шашки, бороться бывало и посложнее. Когда выбор ставит на грань острия, то нужно его делать и нет иного пути.
   Смеркалось. Было обидно и больно осознавать свое бессилие и обреченность. Степан остался без своего любимого помощника. Конь, с которым он многое пережил и любил его, как неотделимую частицу себя, не вернулся. Но видно судьба оказалась к ним все же благосклонна; поздним вечером, к костру воротилась лошадь Дарьи и как оказалось; свой вещмешок он привязал к седлу именно этого счастливца. Утомленный телом, Степан ликовал душой, обнимая взмыленного коня, готовый расцеловать, только бы чувствовать его живое присутствие. Обработав кровоточащие раны Отто обжигающим, спасительным спиртом, Степан с облегчением выдохнул: «Теперь и ему станет легче, не придется тревожить ранимую психику потомка шведских Викингов, прижигая раны раскаленным железом».
   Лишь к полудню следующих суток, наспех сработанная Степаном волокуша, с лежащим на ней в бессознательном бреду Свенсоном, въехала на подворье шамана. Удивленный их повторным визитом, Атунда не сразу понял, что произошло. Пришлось все же убеждать шамана прибегнуть к срочному исцелению, иного пути спасти Отто, Степан не видел. Атунда понимал, что чужеземный человек нуждается в помощи, но спешка сейчас была излишней…
     -  Твои раны глубоки, охотник, но тревоги не вызывают. Снадобья Анчики помогут изгнать болезни, ты нуждаешься в лечении так же, как этот иноземец, к которому «приложил руки» злой дух Кызы, несущий погибель всякому, кто вторгнется в мистерию духов тьмы, осквернив и порушив течение энергий «Черного пути». Зачем этому человеку шаман, который лечит душу, а не тело. Вези его к своим врачам, они исцелят его раны.
   Степану не особенно хотелось в создавшихся условиях вникать в мудреную философию шамана, однако пришлось вежливо возразить: 
     -  Но он шел к тебе, Атунда, чтобы просить прощения. После трагической гибели его покровителя и волшебника Мага Этана, от удара могучей молнией, он глубоко осознал свою неправоту и раскаивается. И если ты способен хоть чем-то облегчить его страдания, то сделай это.
     -  Твой человек трудно понимает наши порядки, от того и беда ходит с ним рядом. Ты знаешь, Степан, чем окончилась жизнь незваного волшебника, наславшего на меня туман повиновения и печали. Его покарал громовержец Бог неба Нома, и я предупреждал о большой беде, которая обрушится на головы иноверцев. Но они осквернили память наших предков и навлекли возмездие. Теперь душа больного на пути к «нижнему миру», и даже по твоей просьбе я могу не отыскать ее, чтобы вернуть обратно. Коварные и алчные духи Кызы собьют меня с тропы и заведут в еще большую тьму. Тогда я не сумею помочь твоему чужеземцу. Его вера иная и путь его духа мне трудно распознать, поэтому мое камлание может быть пустым и напрасным. А сейчас уходи, лечи свое тело, дожидайся утра, я возвращусь лишь после ночи, мой олень будет далеко отсюда, не ищи меня… - тревожно говорил Атунда, укладывая находящегося в бессознательном состоянии больного на ложе в яранге.
   Всю долгую ночь Степан лечил раны на своем теле. Смазанные снадобьями, умело приготовленными дочерью шамана, они ныли острой болью и горели огнем, вынуждая бродить по тесному чуму в поисках желанного покоя и освобождения от страданий. Лишь под самое утро, сморенный усталостью, он крепко заснул.
   Шаман Атунда вошел в чум, когда ясное морозное утро едва согревало теплом шитые шкуры диких зверей на его одежде, словно он долгую ночь преследовал души погибших в схватке с людьми волков, успокаивая их смертный пыл. Он принес свежую оленину, разбудил отдыхавшего Степана и устало произнес:
     -  Ночью я гнал своего оленя и наконец отыскал душу иноземца; они волокли ее, изрыгая проклятья. Я кричал и звал, просил вернуться, но она не услышала и не пошла за моим оленем. Он умчался прочь из мира тьмы к родовому огню, а жертвенный камень, что лежал у горячего очага, остался холодным. Твой Отто может сегодня умереть, сказали мне духи.
     -  Как умереть, Атунда, неужели ничего нельзя сделать? – Степан с тревогой смотрел на шамана, лишавшего страдающего Отто последней надежны. - Я многим обязан этому человеку. Он ведь и сам стремился к тебе, осознавая вину, хотел просить прощения.
     -  То, что не под силу исправить, никогда не исцелить!.. Запомни это. Порок, родившийся в душе, ведет к ее растлению. Но добрые помыслы пришли к нему не слишком поздно и, хотя судьба его оказалась в полной власти злых духов Кызы я возьмусь за его долгое исцеление. Но его сердце должно быть сильным и стать мудрым, иначе небеса не расслышат мой голос. Сегодня я обращусь к Богу Нома, только в его власти прощать покаянных. Завтра на рассвете ты оставишь своего приятеля в стане, а сам уедешь. Мне нужен покой и уединение на долгое время. И если опыт мудрого Чалгая поможет мне, быть в силе отыскать и изгнать духов Кызы из души чужеземца, то тело его все равно пострадает. Но знай; в мир людей я отпущу его совсем иным человеком…
   Внимательно осматривая раны Степана, Атунда спросил:
     -  А сейчас, охотник, расскажи мне, как погибли люди в лодке; хочу это знать, пусть Бог Нома, укажет мне их путь…
   Степан рассказал шаману о гибели людей на реке от удара молнии. О большой грозе, которая настигла их, при отплытии катера, в трюмах которого хранился похищенный саквояж. Внимательно выслушав, шаман стал говорить о молнии так, как видел и понимал загадочное явление сам:
   - Люди неуважительно отнеслись к силам природы. Могучая стихия, одно из проявлений такой силы неба. Магическая энергия огня самая быстрая, и проявляет себя в пространстве живых духов лишь при напряжении мысли человеческой. Однако, те люди, что погибли совершили дурные деяния, которым нет оправдания в тонком мире духа. Молния – это явление природы, вторжение Вселенского разума, она горячее солнца, и она же его дитя. Боги очень гневаются и злятся, а огнем, пущенным с небес, предупреждают людей о близкой опасности. Старейшины всех племен шепчут моления, услышав первые раскаты грома, они чтут и сохраняют живую связь с традициями, для них молния всегда, и кара, и дар свыше.
   Несмотря на знания и привычки, привитые Степану еще дедом, он внимательно вслушивался, отмечая для себя важное и услышанное впервые.
     -  Как шаман, могу сказать тебе, - продолжал говорить Атунда, - природа сильнее нас и с ней надо считаться. Она всегда удивляла и будет удивлять человека. Соприкасаясь с ее стихиями, от небесных бушующих бурь и спокойных теплых ветров, в наших душах пробуждается благодать Божественная и великая. Но человек забыл про это, от того в его душе и живет страх перед величием природы.
   Оставшись под большим впечатлением, от добрых и важных напутствий, полученных от шамана, Степану предстояло спуститься на грешную землю. В тот мир людей, где рядом с мыслью о высшем, в них неистребимым страхом живет смерть, ломая их волю и веру в любовь, без которой они попросту невольники судьбы, заложники случая. В вечерние часы, вернувшись из яранги Чалгая, шаман принес обнадеживающее известие. Духи Кызы, которых привлек человеческий выбор, оставили чуть живое тело страдальца в покое, убравшись из владений шамана, гонимые его обращением и призывом к родившейся надежде на исцеление.
   Ранним утром, Атунда приготовил упряжь для лошади, чтобы израненный Степан мог благополучно и быстро добраться до своего жилища. Степан благодарил шамана за доброту сердца. Он знал, Атунда справится, исцелит посланника Ватикана, необдуманно поправшего, по воле своих хозяев, честь и веру земли русской, сохранит ему жизнь, а уж какими глазами станет смотреть на мир Отто Свенсон после, ему было не важно: «И, наверное, правильно, что упокоила Великая река в своих неведомых глубинах тайну Сибирских орденов, - мыслил Степан, - оставив их в память о славных павших воинах, так и не получивших награды за доблесть, проявленную в битве за Отечество. Пусть земля помнит отвагу своих героев».
   Хорошо знающий тайные таежные тропы, Степан за день домчался до Новоселово, словно крылья птицы, напутствуемые добрыми словами Атунды, а не быстроногий конь, несли его по заснеженной тундре.
   Пришел ноябрь, Степан одел на себя форму солдата, сделав свой выбор, исполняя священный долг отца и гражданина.