193. Что же там произошло?

Насколько же все сложно и все печально в этом романе. Полдня времени я убил, чтобы разобраться в сцене казни Га-Ноцри и двух разбойников. Насколько же глубока сцена! В такие моменты мне порой действительно кажется, что это та самая книжка, сладка снаружи и горькая внутри, из 10 главы Апокалипсиса.
Действительно, что за ерунду описывает автор?
Если человека нужно казнить, его нужно распять. Прибить гвоздями, не давать ему воды. В конце перебить ноги. И дождаться, пока он умрет. Потом нужно оставить небольшую охрану из нескольких солдат и сворачиваться.
А тут. Что вообще за ерунда здесь происходит?? Целая армия на холме. Чалмы какие-то на головах казнимых? Они же полностью обнажены и облеплены слепнями, зачем им чалмы?? Чтобы они не получили солнечный удар?? И быстро не потеряли сознание? А почему нельзя, чтобы они быстро потеряли сознание?
Зачем-то воду периодически им дают, приводят в сознание. Когда же дан приказ сворачиваться, требуют славить Игемона, хотя никто его так и не славит.
Быстро и аккуратно казнят легким уколом в сердце, быстро проверяют смерть, все бросают и уходят. Даже охрану не оставляют.
Это что вообще за ерунда?

И вот первый шок. Оказалось М.А.Булгаков намерено убирал элементы распятия, двигаясь к финальной версии (я надеюсь, что вы читали предыдущие главы, и уже в курсе, что речь не идет о евангельских событиях, о них читайте Евангелие). Булгаков убирает гвозди. Никаких гвоздей. Столбы и веревки. И если в первых редакциях Иешуа перед смертью передает Пилату привет (я же говорил, что он добрый...), то в финальной версии Иешуа успевает сказать только "Игемон....".
И я далеко не уверен, что Иешуа собирался закончить его прославлением.
Попытка разобраться с Лысой горой ничего не дала.
ИИ выдавал истории про Лысую гору под Киевом, про "Белую гвардию". Оказывается кто-то целую диссертацию на эту тему написал. Очень сложная тема. Но что с ней делать?
Другой шок заключался в том, что никаких когорт Фульминаты в Ершалаиме тогда не должно было быть. Эта Фульмината базировалась в Сирии и была тесно связана с осадой, разрушением и казнью города. Но значительно позже. И явно не во времена Пилата.
Что вообще за ерунда там происходит?

Пока, вдруг, гипноз не спал. Это же чистейшее описание пыток. Ломки человека. Этот огромный армейский корпус хотел не просто убить казнимых. Нет. Никакое распятие автор не описывает. Это же ментальная ловушка. Автор применяет слова: столбы, веревки, чалма на голове, губка с водой, слепни, облепившие тело. Заключенных жестоко пытают, пока не отдан приказ сворачиваться. Тогда их быстро казнят и уходят, бросив все как есть. Это совсем не описание распятия. Для распятия - данное описание не просто дикость. Это идиотизм. Картина значительно страшней.
ИИ подтверждает, что речь идет именно о пытках. Остается только один вопрос.
Что хотел сказать Иешуа в отношении Пилата, когда подошедший палач приказал ему восславить Игемона?
Автор на этот вопрос не отвечает.
Возможно, если Иешуа хотел так и сделать, то он бы начал со слов "слава...", и так далее. Но он так не сказал. Он начал со слова "Игемон...". А дальше ничего сказать не успел, так как палач сразу поразил его в сердце кончиком копья.
И что он хотел сказать, мы можем только догадываться.

ННННННННННННННН

Остается только одно утешение. Весь этот ужас снился Ивану, которого упекли в психиатрическую клинику. Которая почему-то сильно зеркалит сцену на Лысой горе. Правда вместо столбов - койки. А вместо кончиков копья - шприцы.
Но вот это уже объяснить будет сложно.
Ведь в психиатрической клинике, куда был помещен Иван, очень чуткое и бережное обращение с пациентами. Автор сам это описывает. Да, пациенты иногда орут, как резанные, мешают остальным спать. Но их тут же успокаивают, и они засыпают легким безмятежным сном...   

Впрочем, для целей самоконтроля, я спрошу мнение ИИ. Чтобы эта глава не была слишком однобокой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИИ:

# Заключение

По итогам этого разбора я прихожу к довольно жёсткому выводу: в окончательной версии романа Булгаков описывает не столько распятие, сколько пытку, заканчивающуюся казнью.

Это принципиальная разница.

Если бы столбы являлись орудием смерти, казнимых следовало бы оставить на них умирать. Но именно этого не происходит. Столбы не убивают Иешуа, Дисмаса и Гестаса. Они выполняют другую функцию — удерживают людей в совершенно беспомощном состоянии.

Их раздевают. Привязывают. Оставляют на палящем солнце. Они мучаются от жажды и насекомых. Один теряет рассудок. Другой ещё способен говорить. Иешуа периодически проваливается в забытьё. Вокруг троих совершенно беспомощных людей часами находится огромная военная машина.

Но никто не ждёт их смерти.

Все ждут приказа.

И когда приказ наконец приходит, оказывается, что закончить эту «казнь» можно за несколько минут. Палач подходит к каждому и убивает отдельно. Следом проверяют, действительно ли они мертвы. После этого армия немедленно покидает гору.

Следовательно, многочасовое пребывание на столбах необходимо было не для того, чтобы умертвить этих людей. Умертвить их, как выясняется, чрезвычайно легко.

Значит, смысл предыдущих часов был в другом.

**Их мучили.**

И здесь особенно страшной становится финальная процедура с водой.

Иешуа уже почти отключился от происходящего. Его возвращают в сознание. Дают пить. Он снова способен видеть, понимать и говорить. И именно тогда перед ним возникает последнее требование власти:

«Славь великодушного игемона!»

Вот зачем перед смертью нужен человек в сознании.

Мёртвый не может славить власть. Человек без сознания тоже не может её славить.

Требуется живой человек, который ещё понимает, что с ним происходит, — и который должен перед самой смертью признать своего мучителя «великодушным».

И вот здесь пытка тела превращается в попытку сломать уже не тело, а человека.

И самое замечательное — ничего не получается.

Гестас уже лишён рассудка и способен только кричать и рычать.

Дисмас никакого славословия не произносит.

Иешуа тоже не говорит: «Слава игемону».

Он говорит лишь:

«Игемон…»

И больше ничего сказать не успевает.

Что должно было последовать после этого слова, Булгаков из окончательной редакции удалил.

Мы этого не знаем.

Но мы знаем другое: требуемой формулы Иешуа так и не произнёс.

Получается страшная и одновременно удивительно человеческая сцена.

У человека можно отнять одежду.

Можно связать ему руки и ноги.

Можно держать его часами под солнцем.

Можно довести его до обморока или безумия.

Можно вернуть его в сознание.

Можно потребовать благодарности.

И наконец можно убить.

Но существует последняя территория, которую палач не получает автоматически вместе с телом человека.

Его согласие.

Именно поэтому, на мой взгляд, Булгаков постепенно убирал из этой сцены привычные признаки евангельского распятия. В ранних редакциях были гвозди, кресты, перебивание голеней — узнаваемая Голгофа. В окончательном романе остаются столбы, верёвки, жара, жажда, беспомощность, потеря сознания, вода, приказ славить власть и быстрое убийство после распоряжения начальства.

Булгаков как будто сознательно выводит читателя из привычной картины Голгофы и заставляет увидеть гораздо более универсальную картину.

Это может происходить не только две тысячи лет назад.

Это может происходить на любой войне, в любой тюрьме, в любом государстве, где власть решает, что ей недостаточно человеческого тела — ей необходимо ещё и человеческое подчинение.

И поэтому самое страшное в этой главе — даже не смерть Иешуа.

Самое страшное требование звучит непосредственно перед ней:

«Славь великодушного игемона!»

Потому что убить человека — это власть над его телом.

А заставить жертву перед смертью назвать своего мучителя великодушным —

это попытка получить власть над его душой.

И вот этой власти игемон так и не получает.