Заброшенный дом. 22

## Глава 22. «Прощания и обещания»

### Часть 1. «Последний вечер в убежище»

Друзья решили остаться на ночь в нашем убежище — будто хотели растянуть эти часы, сделать их чуть длиннее, чтобы не так больно было потом сказать «до встречи». Я подошла к отцу:

— Мы завтра должны улететь. Надо бы попрощаться с моими друзьями за дверями.

Джеки посмотрел на меня спокойно, но в его взгляде читалось: он понимает, как это важно.

— Дочь, это обязательно. Друзей не оставляют на какое-то время, не попрощавшись.

Рос, Ворх, Стинг, Анд, Арт — все дружно обернулись ко мне:

— Мария, а нас с собою не возьмёшь?

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается от тепла и лёгкой грусти:

— Конечно! Как можно? Вы же тоже с ними знакомы. Только я сначала к Герде забегу, а потом в Простоквашино.

Тут раздалась мелодичная трель, и в гостиную зашла бабушка Марфа. Я виновато подошла к ней, обняла:

— Прости, бабушка, что мы с папой к вам не зашли. А завтра нам лететь на учёбу.

Бабушка охнула, будто кто-то резко выбил из неё дыхание, и я поспешила её успокоить:

— Мы ведь можем откуда угодно сюда попасть. Так что ты не волнуйся, часто будем видеться.

Она растерянно покачала головой:

— Я вам сейчас что-нибудь приготовлю… Нет-нет, не отказывайся, в полёте надо будет покушать.

Я прижала её голову к себе, чувствуя запах ванили и свежей выпечки, который всегда шёл от неё. 

Отец встал рядом, спокойный, надёжный, как стена:

— Марфа Тимофеевна, ну не надо волноваться. Сейчас они попрощаются с друзьями, а вы готовьте. Мы все вместе поедим. Правда, ребята?

Все хором, чуть ли не перебивая друг друга:

— Конечно! Где мы такое вкусное поедим?

— Мария, иди скорее за Гердой, — тихо сказал Джеки, слегка подталкивая меня взглядом вперёд.

Я поцеловала бабулю в щёку и пошла к уже повзрослевшей Герде. Пройдя через дверь, я оказалась перед домом, где она жила. Позвонила. Дверь открыла мама Герды — теперь уже с вязанием и спицами в руках:

— Как давно тебя не было… Поднимайся наверх, Герда будет только рада.

Сказано — сделано. В дверях Герда бросилась мне на шею:

— Маруся, как я рада, что ты зашла! Почему тебя так долго не было?

Я рассказала ей про Джеки, про то, что теперь он мой отец, про работу в спортзале, про тренировки, про всё, что навалилось разом и не оставляло времени просто забежать в гости.

— Ты извини меня, милая подружка, — прошептала я.

Герда только махнула рукой:

— Понимаю. Это хорошо, что у тебя папа теперь есть. Помнишь, я тебе розу обещала?

— Конечно, помню!

Она показала на подоконник:

— Смотри, как цветёт, а запах какой! Заберёшь?

— Не только заберу, но и тебя возьму. Мы завтра с папой и друзьями летим на учёбу, надо на время попрощаться. Жаль, Кая нет… Ты ему передай потом.

И тут открылась дверь:

— Это чего меня нет? Маруся, ты?

Я улыбнулась:

— А ты стал статным юношей. Высокий какой… Ко мне надо попасть, а чтобы мама Герды не заметила, надо не через дверь.

Я взяла с подоконника цветущую розу — её аромат будто собрал в себе все летние дни. Нажала на кнопку пульта.

Мы появились в убежище. Друзья вздрогнули, а потом заулыбались.

Я показала им пульт:

— Это для экстренных случаев. С помощью него откуда угодно можно сюда попасть.

Повернувшись к Герде и Каю, сказала:

— Познакомьтесь — это мой папа, а это моя бабушка, — указав на выглянувшую из кухни бабушку Марфу.

— Бабушка! — позвала я её. — Возьмите розу, это подарок Герды.

Папа взял розу, принюхался, улыбнулся и отнёс бабушке.

— Ну что, — сказала я, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — А теперь все мы в Простоквашино.

В Простоквашино всё было как всегда: тропинка, цветы, запах мёда и сена, будто сама земля здесь помнила каждого, кто по ней ходил. Из-за калитки вышел Матроскин, поправляя полосатый шарф:

— О, делегация! А мы тут как раз думали, чем вечер занять. Алёна скоро замуж выходит, вот и сидим, планы строим.

Алёна сидела на скамейке, рядом с ней — братец Иван. Она улыбнулась, увидев меня:

— Маруся! А я как раз хотела тебе написать. Столько всего… Но лучше уж так, вживую.

Я села рядом, положила голову ей на плечо, как делала раньше, когда хотелось просто почувствовать, что рядом свой человек:

— Завтра мы улетаем на учёбу. Надо попрощаться ненадолго.

Алёна чуть крепче обняла меня:

— Ненадолго. Ты ведь знаешь, как тут всё устроено: дверь, шаг — и ты снова здесь. Но всё равно… без тебя тут будет грустнее.

Братец Иван тихо сказал:

— Зато потом расскажешь, как там, в Империи Бастион. Может, и мы когда-нибудь доберёмся.

Матроскин важно кивнул:

— Главное, чтобы ты не забыла, где твой настоящий дом. Дом — это не стены, это люди, которые ждут.

В этот момент из-за угла вышел Виктор с гитарой. Он не спешил, шёл спокойно, будто знал, что именно сейчас его песня будет нужна больше всего. Сел рядом, провёл пальцами по струнам, и воздух будто стал гуще, наполнился музыкой.

Он запел — не громко, не напоказ, а так, как поют, когда слова идут прямо из груди. Песня была про дорогу, про тех, кто остаётся, и про тех, кто уходит, но не забывает. Про обещания, которые не нужно повторять вслух, потому что они и так живут в памяти. Мы сели на лавочку и слушали пение Виктора по струнам гитары:

(Куплет 1)
Пыль ложится на ботинки, гаснет свет в окне,
Ты стоишь и смотришь вслед, будто держишь меня.
Я не стану обещать, что вернусь через год —
Обещанья тяжелы, если путь ведёт вперёд.
Но я знаю: между нами ни ветра, ни лет,
Ни дорог, ни поворотов — ничего нет сильней,
Чем тот тихий разговор, что остался внутри,
Как огонь, что не гаснет, сколько ни дуй.

(Припев)
Дорога зовёт, но память — как берег родной,
Тот, кто ждёт, остаётся стеной за спиной.
А кто уходит — не забывает ни дня,
Мы связаны небом, землёй и огнём.
Не надо слов повторять — они живут в груди,
Как след на песке, что смывает прибой,
Но снова и снова ложится волна:
«Я помню. Я здесь. Даже если вдали».

(Куплет 2)
На чужих перекрёстках, где чужие огни,
Я слышу твой голос в шуме чужой тишины.
Не как эхо, не как сон — а как компас простой,
Что ведёт меня ровно над чёрной чертой.
Кто-то скажет: «Забудь, время лечит всегда»,
Но есть раны, что светом становятся навсегда.
Обещанье не в том, чтобы громко кричать,
А в том, чтоб, вернувшись, опять узнавать.

(Припев)
Дорога зовёт, но память — как берег родной,
Тот, кто ждёт, остаётся стеной за спиной.
А кто уходит — не забывает ни дня,
Мы связаны небом, землёй и огнём.
Не надо слов повторять — они живут в груди,
Как след на песке, что смывает прибой,
Но снова и снова ложится волна:
«Я помню. Я здесь. Даже если вдали».

(Бридж)
И когда горизонт станет серым от дождей,
Я вспомню тепло твоих самых простых вещей.
Чашку на столе, тень на стене в тишине,
Как мы молчали вместе — и это было ценней.
Не потому, что слов не хватало тогда,
А потому, что всё было сказано без слов всегда.

(Припев)
Дорога зовёт, но память — как берег родной,
Тот, кто ждёт, остаётся стеной за спиной.
А кто уходит — не забывает ни дня,
Мы связаны небом, землёй и огнём.
Не надо слов повторять — они живут в груди,
Как след на песке, что смывает прибой,
Но снова и снова ложится волна:
«Я помню. Я здесь. Даже если вдали».

(Аутро)
Даже если вдали…
Даже если вдали…
Я помню.

Когда он закончил, никто не хлопал. Просто сидели, слушая, как затихают последние ноты. Потом Алёна тихо сказала:

— Спасибо, Виктор. Это было так… как раз то, что трогает сердце.

Мы посидели ещё немного, говорили о пустяках: о том, как Мурка опять устроила переполох, как Шарик снимал кино про воробьёв, как Иван собирается строить новую скамейку. И в этих простых словах было столько тепла, что казалось, будто оно может согреть даже в самом далёком месте.

Потом мы вернулись в убежище. Бабушка Марфа уже накрыла стол: пироги, тушёное мясо, выпечку, чай в большом фарфоровом чайнике. Мы ели, смеялись, вспоминали смешные истории, и даже грусть становилась светлой, потому что она была общей.

Перед сном я отвела Герду и Кая в комнату Герды, помогла устроиться, пожелала спокойной ночи. Они попрощались друг с другом , как в детстве, только теперь уже не дети, а почти взрослые, которым предстоит свой путь.

— Ты обязательно сообщи, когда долетите, — сказала Герда, держа меня за руку.

— Обязательно, мы ведь столько вместе прошли. Какой бы я не стала более старшей, я вас не забуду — пообещала я.

Вернувшись в гостиную, я увидела, что все уже устроились: кто на диване, кто на креслах, кто просто на мягких подушках на полу. Места хватило всем. Джеки сидел в кресле, смотрел на эту картину и улыбался уголком губ.

Я подошла, села у его ног, прислонилась к колену:

— Папа, а ты не жалеешь, что мы уезжаем?

Он положил ладонь мне на голову:

— Жалеть не буду. Буду гордиться. Ты идёшь вперёд, а я буду рядом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость и счастье сплетаются в одно. Завтра будет новый день, новый путь. Но сегодня у нас был этот вечер — тёплый, настоящий, полный голосов тех, кого мы любим.

А утром бабушка Марфа всплакнула,я ее успокоила тем, что скоро увидимся, она перекрестила нас, прижала к себе по очереди каждого, будто хотела запомнить тепло наших плеч. Я аккуратно сложила в свои вещи иконы — они были небольшие, в простых деревянных рамках, но для меня в них было что-то большее, чем дерево и краски: с ними, как с живыми, я могла и помолчать, зная, что они меня видят и слышат, вспомнить о тех вечерах, когда бабушка тихо шептала слова, а я слушала, закрыв глаза. Папа взял сумку с наготовленным бабушкой: пироги, тушёное мясо, тушёное мясо с овощами, зажаренную рыбку, огромный термос с чаем, выпечку, хлеб — всё, что должно было напоминать нам, что нас ждут. Виктор остался с бабушкой, в России.

---

### Часть 2. «Полёт к новым берегам»

Наутро мы оказались около жёлтых стен приюта. Воздух был свежий, будто город ещё не проснулся до конца и позволял нам забрать с собой эту тишину. Папа вызвал большое такси — и оно приземлилось с мягким гулом, словно огромная прозрачная капля, вытянутая вперёд, будто сама стремилась в полёт.

Мы влезли все. Автомобиль был устроен так, будто создан для долгих путешествий. Сиденья — широкие, с мягкой обивкой цвета тёмного янтаря, подстраивались под тело, обнимая, но не сдавливая. Между рядами стояли небольшие откидные столики из полупрозрачного материала, который переливался, если на него падал свет. На стенах — узкие панели, показывавшие маршрут: линии, точки, высоту, скорость. В потолке прятались тонкие светильники, дававшие ровный, неяркий свет, от которого не уставали глаза.

Я села рядом с папой и положила голову ему на плечо. Он чуть наклонил голову, коснулся вихра моих волос, будто проверяя, что я здесь, настоящая, живая.

— Космопорт, — спокойно сказал папа водителю.

Тот, не оборачиваясь, кивнул:

— Двести кредитов.

Папа расплатился. Автомобиль мягко поднялся, скользнул вперёд и понёс нас над улицами, над крышами, над знакомыми переулками, которые теперь казались чуть меньше, чем раньше.

Когда мы пролетали над седьмым ярусом, я вновь обратила внимание на переливающиеся кристаллы в заборе — они словно пульсировали, по ним будто протекала энергия, тонкая, живая, как ток в проводах. Я показала папе. Он взглянул, кивнул мне, погладив по вихрам:

— Вижу. Здесь многое устроено не так просто, как кажется.

Волосы у меня теперь были пшеничного цвета — будто солнце за эти два года потихоньку вытянуло из них прежнюю тёмную глубину. И теперь я больше, чем раньше, была похожа на девушку, хотя меня с накаченными мышцами легко было принять за парня.

Около космопорта мы приземлились на площадке, где всё двигалось, шумело, жило своей особой жизнью. Огромное количество людей спешили, несли сумки, коробки, чемоданы, сверяли маршруты на панелях. Орбитальные лифты сновали туда-сюда, как огромные прозрачные стрелы, пронзающие небо.

В справочной нам сказали, что сегодня есть лайнер до Империи Бастион, и подсказали, до какого этажа подниматься, чтобы купить билеты. Мы вошли в широкий лифт, уселись на мягкие кресла. Лифт был прозрачным, стены — будто из чистого воздуха, а свет внутри был тёплым, золотистым, как в гостиной нашего убежища.

И тут мы увидели то, чего были лишены в приюте: яркие звёзды, которые не казались точками, а были живыми, пульсирующими, планету, которая висела внизу, огромная, синяя, зелёная, настоящая, лучи солнца, которые падали на стекло и выглядели, как ресницы над планетой — тонкие, светлые, дрожащие.

— Какая красота! Правда? — обратилась я к друзьям.

Их этот вид привёл в восторг. Они кивали, смотрели то на планету, то на звёзды, то на летающие корабли, которые скользили между орбитами, как рыбы в океане.

Лифт остановился. Мы вышли. Папа подошёл к таможеннику, предъявил наши карты ФИП и свою. Таможенник, взглянув на данные, нахмурился:

— Таких, с такими высокими показаниями, нельзя выпускать. Такие Империи нужны.

Папа не повысил голоса, но в его движениях появилась та самая спокойная жёсткость, которую я видела только в самые опасные моменты. Он скрутил таможенника в надёжную, но не калечащую хватку и спокойно сказал:

— Мария — моя дочь, остальные — ученики. Нам нужно хорошее образование в Империи Бастион. Тут такого нет.

Чуть сильнее надавив на шею, он добавил:

— Каково будет ваше решение?

Таможенник запричитал:

— Отпусти, пропускаю…

— Верное решение, — кивнул папа. — Но если кого-то натравишь на нас — смотри.

Мы прошли мимо него, глядя прямо, не опуская глаз. Я шла последней. Взяла папу за руку:

— Пойдём.

И пристально посмотрела на таможенника. В этом взгляде не было угрозы — только твёрдость: мы не позволим никому решать за нас, куда нам идти.

Папа купил билеты на дешёвый уровень лайнера. Три каюты: одна для нас с папой, две для друзей. Я бы не сказала, что обстановка была бедной. Наоборот, в этой простоте чувствовалась продуманность. Голографические окна показывали солнечный день: деревья, дома, озеро — всё выглядело настоящим, будто за стеной и правда был берег, и можно было выйти и опустить ноги в тёплую воду. Бирюзовые стены мягко отражали свет, потолок светился ровным, ненавязчивым сиянием. В каюте стояли светло-зелёные диваны, стеклянный стол, шкаф, небольшой холодильник, санузел.

А в столовую надо было выходить отдельно: там кормили и поили там был большой экран, где показывали новости, маршруты, погоду на станциях.

Мы разложили вещи, переоделись в спортивное — удобное, не сковывающее движений. Друзья пришли к нам. Объявили отлёт.

Папа сел на диван, посмотрел на нас всех по очереди:

— Нам лететь три дня. Думаю, что в столовую мы будем заходить только для того, чтобы попить с чем-то. Не стоит нам гулять здесь — тут много богатых, и я не хочу, чтобы вы, особенно дочка, — тут он меня обнял и поворошил волосы, — оказались в центре чужого внимания. Все приняли? И без нас — не выходить в столовую. Если голодны — приходите сюда. Бабушка Марфа столько всего наготовила, нам хватит до конца пути и ещё останется.

Все кивнули. И правда, домашние припасы оказались настоящим сокровищем: пироги были ещё тёплыми, будто бабушка только что достала их из печи, жареная рыбка, а мясо таяло во рту. Мы ели, разговаривали, вспоминали приют, тренировки, первые падения и первые победы. Время текло спокойно, будто само пространство лайнера оберегало нас от суеты.

Мы летели в Империю Бастион — корабль шёл ровно, гудел привычно, будто мурлыкал себе под нос какую;то железную песню. Я, папа Джеки и мои друзья поочерёдно вышли из каюты в коридор: сначала Анд, потом Ворх, следом я, а папа замыкал, как всегда, чуть позади, чтобы видеть всех сразу. Коридор был неширокий, но светлый, с тёплым жёлтым светом панелей, и пахло тут не космосом, а чем;то почти домашним — пластиком, металлом и лёгкой едой из столовой.

Я шла, прислушиваясь к этому гулу, к шагам друзей, к тому, как Ворх тихо ворчал, что на таких кораблях коридоры делают такими широкими, что тренировку можно устроить, а люди гуляли по лайнеру, расслаблялись. И вдруг — резкий, неприятный толчок в спину, а потом ещё один, издевательски лёгкий удар по мягкому месту. Я даже не сразу поняла, что это не случайность: коридор был пустой, никто не спешил, никто не толкался.

Реакция сработала раньше мыслей — тело просто знало, что делать. Я не стала оборачиваться с криком, не стала тратить секунды на возмущение. Развернулась в одном плавном движении, перехватила его руку — ту самую, что хотела снова задеть, — и чуть вывернула, не ломая, но так, чтобы он сразу понял: дальше будет больно. А потом лёгким, почти небрежным движением подставила ногу и чуть подтолкнула его плечом — не со всей силы, а ровно настолько, чтобы инерция сделала своё дело.

Он отлетел и стукнулся плечом о стену — не сильно, но достаточно, чтобы на секунду растеряться и понять, что шутка не удалась. На лице у него мелькнуло удивление, смешанное с обидой, будто он не мог поверить, что то ли парень, то ли девушка так легко его поставила на место.

— Ты что творишь?! — выкрикнул он, голос был густой, с хмельной хрипотцой, и от него пахло дешёвым спиртовым коктейлем и чем-то кислым, как будто он уже несколько часов подряд пытался заглушить скуку.

Я не стала отвечать сразу. Просто стояла, чуть расставив и расслабив ноги, чтобы держать равновесие, и смотрела на него спокойно, без злости — скорее с усталой досадой, как смотрят на надоедливого ребёнка, который никак не поймёт, что уже перегнул.

— Хватит, — сказала я ровно. — Ты не первый раз так делаешь, я вижу. Но в этот раз ты нарвался не на ту.

Тут из;за поворота наконец показалась охрана — двое в серой униформе, с нейтральными лицами, будто им каждый день приходится разбирать такие сцены. Один из них коротко вздохнул, будто ему было неловко, и тихо сказал:

— Мы видели. Раньше… не вмешивались. Но теперь нам это надоело.

Второй чуть наклонил голову, глядя на пьяного, который уже пытался выпрямиться и сделать вид, что ничего особенного не случилось:

— На этот раз шутка зашла слишком далеко. Пойдём, оформим нарушение.

Пьяный мужчина хотел что-то буркнуть, но, встретив мой взгляд и взгляд папы, который всё это время стоял позади меня, молча кивнул. В его глазах мелькнуло что-то вроде смущения — не раскаяния, а именно неловкости, будто он вдруг понял, что здесь такие фокусы не работают.

Папа Джеки шагнул вперёд, положил руку мне на плечо — лёгко, но в этом касании была вся его поддержка:

— Всё в порядке, Маруся. Ты всё сделала правильно. Он нападал на тех, кого считал более слабым. Это самое важное.

Я чуть выдохнула, только сейчас почувствовав, как напряглись плечи, и кивнула. Ворх подошёл, протянул мне фляжку с водой:

— Держи. Тут от такого зрелища даже у меня нервы дёргаются.

Анд хмыкнул:

— Теперь понятно, почему охрана раньше не лезла. Думали, это просто «безобидные шуточки». А на деле — привычка обижать тех, кто кажется слабее.

Мы пошли дальше по коридору, уже не торопясь, но и не растягивая шаг. Корабль по-прежнему гудел, свет по-прежнему мягко светил, но теперь в этом звуке и свете было что-то новое — ощущение, что мы держим свой маленький порядок, свою справедливость, пусть даже в таком тесном, чужом коридоре.

Папа тихо сказал, будто продолжая старую мысль:

— В Империи Бастион свои законы, свои правила. Но кое;что должно быть везде одинаковым: ты имеешь право себя защитить, чтоб помочь другим, которые не могут.

Я улыбнулась ему — не широко, а так, чтобы он понял: мне важно было это услышать.

— Спасибо, пап, — прошептала я. — Надо таких останавливать - чтоб более слабые не пострадали.

Он усмехнулся, чуть крепче сжал моё плечо:

— Иногда достаточно одного раза. Чтобы все поняли.

И мы шли дальше по большому фойе, откуда был вход в столовую, а на нас встречные люди смотрели с уважением — таким, какое появляется, когда видят: эти люди держатся вместе, и с ними лучше не шутить.

Столовая на корабле пахла одинаково везде: горячим хлебом, крепким чаем, снедью. Мы заняли дальний стол — не потому, что хотели спрятаться, а просто там было тише: в углу, у переборки, где гудение вентиляции почти сливалось с разговором и не мешало слышать друг друга.

Анд шумно размешивал сахар в кружке, Ворх уже успел стащить с раздачи лишнюю булочку и теперь делал вид, что это не он, а булочка сама к нему прилетела. Я посмотрела на него: в каюте ещё столько пирогов - он понял мой взгляд и немного смутился. Папа Джеки сидел напротив меня, спокойный, собранный, и время от времени поглядывал то на друзей, то на дверь — не тревожно, а так, как делают те, кто привык держать периметр. Я как раз отпила чаю, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд — не чужой, а знакомый по коридору.

Я подняла глаза. У края прохода стояли те самые охранники. Тот, что говорил раньше, чуть наклонил голову, будто собирался с мыслями, а потом сделал несколько шагов к нашему столу — не по-уставному, а просто, как человек, которому нужно сказать что;то важное и он не хочет делать это издалека.

Он остановился рядом, не садясь, не нарушая границ, и тихо, так, чтобы слышали только мы, произнёс:

— Простите, что раньше не вмешались. Думали, это просто… безалаберность, пьяная привычка. Не думали, что она бьёт по тем, кто не может ответить. Теперь будем следить внимательнее.

В его голосе не было ни оправданий, ни попыток свалить вину на кого-то другого — только простая, тяжёлая честность. Второй охранник стоял чуть позади, опустив взгляд, будто ему было неловко, но он тоже хотел, чтобы мы знали: они всё поняли.

Папа Джеки не стал ничего выговаривать, не стал напоминать, как это выглядело со стороны. Он просто кивнул — спокойно, без злорадства:

— Главное, что сейчас ты это сказал. И что дальше будешь делать по-другому. Этого достаточно.

Охранник снова чуть наклонил голову — теперь уже в знак уважения:

— Да. Этого достаточно. Если что-то будет не так — зовите. Мы будем рядом.

И они ушли, растворились в потоке людей у раздачи, снова став частью корабельного порядка — но теперь я знала: они не пройдут мимо.

Когда шаги стихли, Анд тихо хмыкнул:

— Ну вот. Хоть кто;то умеет признавать ошибки.

Ворх покосился на него:

— А ты бы не смог. Ты до последнего доказывал бы, что булочка сама прилетела.

Я рассмеялась — тихо, но искренне. Папа посмотрел на меня, и в его взгляде было то самое, ради чего вообще стоит возвращаться домой: понимание без лишних слов.

— Чувствуешь, как стало тише? — спросил он, чуть улыбнувшись.

— Не тише, — поправила я, откусывая ещё кусочек лепёшки. — Просто теперь тишина правильная. Не та, когда все боятся слово сказать, а та, когда знаешь: если что — рядом будут свои.

Он кивнул, будто я сказала именно то, что он хотел услышать.

Мы посидели ещё немного, допили чай, доели булочки, и разговоры потихоньку сменились с того, что случилось, на то, что будет: Ворх начал фантазировать, как в Империи Бастион устроены рынки, Анд спорил, что там наверняка есть какие;нибудь запрещённые тренировки, а папа спокойно слушал, иногда вставляя короткие фразы, которые сразу ставили всё на место.

А я смотрела на переборку, на тусклый отсвет ламп, на тени, которые плясали от каждого лёгкого колебания корабля, и думала: пусть впереди будет много нового, много непонятного и, возможно, опасного. Но пока мы сидим вот так, плечом к плечу, пока рядом есть те, кто признаёт свои ошибки и обещает быть внимательнее, — мы справимся.

Но когда мы вышли из гиперпрыжка, на экране вдруг появилось то, что заставило всех замолчать. Большой параллелепипедный корабль с опознавательными знаками нашей Империи Атран сначала каким-то оружием словно раздавил корабль Империи Бастион — так, как человек может наступить на банку на земле. Металл смялся, вспыхнул, рассыпался на осколки, и всё это произошло почти беззвучно, будто космос проглотил даже этот крик.

А потом параллелепипедный корабль резко остановился, будто сломанный. И в системе не было ни одного другого корабля, который мог бы это сделать. Экран потух, и в каюте повисла тишина, густая, тяжёлая.

Потом все заговорили разом:

— Это же наш корабль…

— Зачем он это сделал?

— Какое оружие могло так смять металл?

— И что заставило его остановиться?

Ворх нахмурился:

— Такое оружие не делают для защиты. Это оружие для того, чтобы ломать.

Стинг тихо добавил:

— А если это только начало?

Анд посмотрел на меня:

— Получается, наша Империя Атран решила навредить Империи Бастион… А может, и начать войну.

Арт сжал кулаки:

— Но почему он остановился? Там же не было никого.

Рос покачал головой:

— Может, это сбой. Или кто-то внутри решил остановить.

Я посмотрела на папу. Он не торопился с выводами, но в его глазах читалась та же тревога, что и у всех нас.

К одному мы все дружно пришли: как вовремя мы улетели. И что, возможно, нам стоит сменить гражданство, пока есть такая возможность.

За этими обсуждениями мы благополучно долетели, лишь иногда выходя командой в столовую. Люди вокруг заметно нервничали: кто-то говорил шёпотом, кто-то смотрел на экран, будто надеялся, что там скажут, что это была ошибка, что ничего не случилось. Но к нашей группе, где я всё ещё выглядела как парень, а папа был подтянутым, сильным, уверенным, никто не решался подойти.

Мы первыми вышли на космической станции. Папа усадил нас на челнок, а в полёте заключил договор с компанией «Юркон» на всех нас на год. Юристом оказался Пав Лий — спокойный, в строгом деловом костюме — идеально сидящем, будто сшитом под заказ, с тонкой серебристой полосой вдоль лацкана, выдававшей принадлежность к юридическому корпусу: он знает, что делает, и не позволит никому нас обмануть.

Челнок мягко приземлился. Мы вышли, вдыхая новый воздух — он пах металлом, озоном и чем-то ещё, незнакомым, но обещающим новые дороги. Мы были в Империи Бастион. И нас ожидала новая жизнь.

1 глава  http://proza.ru/2026/08/10/1594
23 глава http://proza.ru/2026/08/18/1602