Сливы

          Одесса потрясла. Во-первых, просто потому, что она Одесса. А во-вторых, и сам город, и служба здесь отличались от всего, что было раньше. Семь месяцев мы прослужили в полковой школе в Калуге, которая была образцовой во всём Московском военном округе. И дисциплина была образцовая: в карантине мы даже в туалет ходили всем взводом, строевым шагом и с песней. А в увольнении мы с моим товарищем Колей Карпуком, он тоже был из Новосибирска, побывали всего один раз за семь месяцев и то неудачно: патруль задержал нас за курение на улице и отправил в часть.
          Нас в Одессу из Калуги прибыло всего шесть человек, самых лучших. Не знаю, как попали другие, а меня после окончания учёбы вызвал начальник школы майор Панов и предложил выбрать самому, где мне служить дальше. Было три варианта: Одесса, Прибалтика и Сибирь. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какой из этих вариантов я выберу. Я никогда не видел моря, никогда не был на юге. Вся предыдущая жизнь моя прошла на севере и в Сибири, самой южной точкой был Новосибирск. Да и вообще, Одесса – это же… Одесса, мечта, легенда, Беня Криг, Дерибасовская, Потёмкинская лестница…
          В Одессе всё оказалось не так, как мы привыкли за семь месяцев в Калуге: и город, и служба. Наша часть – это отдельная рота, человек пятьдесят, не больше. Находилась часть в пригороде Одессы Лузановке, туда трамваи ходили. Располагались мы посреди дач и садов, через забор с соседних дач перевешивались ветки абрикосовых деревьев, вишни, яблонь. Всё было в новинку, я такого никогда не видел. До моря – метров пятьсот. После обеда свободные от смен и нарядов каждый день летом ходили купаться на море. Раздевались в части и на пляж шли уже в плавках. Это было узаконено. И всё это после более полугодового пребывания в образцовой полковой школе со строжайшей дисциплиной.
          В баню ездили в город, на машине. После первой бани – шок. Мы с Колей Карпуком помылись, вышли из бани и покуривали около машины, гадая, куда все подевались. Подходит старшина Бобырь.
          – Что тянетесь? Пиво пили?
          – Никак нет, товарищ старшина! – хором испуганно крикнули мы.
          – Так бегом! Мы что, ждать тут вас будем?
          После бани разрешалась кружка пива в пивной неподалёку. Там хозяин прилавка дядя Гриша при нашем появлении объявлял на всю пивнушку:
          – А ну, гражданские, посторонись! Солдатиков поить буду.
          Он пересчитывал нас, а в баню ездило за один раз человек 10-15, ставил нужное количество кружек, наливал пиво, давал отстояться пене, затем аккуратно доливал кружки и, наконец, громогласно объявлял:
          – Налетай, солдатики!
          Мы подходили, брали свои кружки и бросали в специальную тарелку заранее приготовленные двадцать две копейки. Дядя Гриша ссыпал мелочь куда-то под прилавок, не считая.
          А рядом с пивной пожилая женщина торговала горячими пирожками по четыре копейки за штуку. С солдатиков она денег не брала принципиально. Говорили, что во время войны, защищая Одессу, у неё погибли муж и сын.
          И в первое увольнение в Одессе мы отправились тоже вдвоём с Колей Карпуком. Тогда главным военным комендантом Одессы был полковник с говорящей фамилией Хмурович. О нём ребята старослужащие рассказывали какие-то ужастики, то ли в шутку, то ли всерьёз, но мы им верили. Говорили, что Хмурович любил тайно разъезжать по улицам Одессы на машине, а в машине вместе с ним сидел патруль. Завидев на улице курящего или одетого не по уставу солдата или матроса, полковник подъезжал и тут же, без разговоров отправлял нарушителей в сопровождении патруля на гауптвахту. Надо ли говорить, что мы с Колей, гуляя в своём первом увольнении по улицам Одессы, старались быть образцовыми солдатами. Даже верхние крючки на наших мундирах были наглухо застёгнуты, и это в тридцатиградусную жару. Но курить то хотелось. А как? У нас уже был неудачный опыт Калуги, и мы не хотели его повторять в Одессе.
          Город русский, и на улицах, и в трамваях слышна была только русская речь. А вот вывески частенько попадались на украинском языке – Украина всё-таки. И вот на одном из домов мы читаем вывеску: «Перукарня».
          – Слушай, а, может, это специальное место для перекуров, – озадачивает меня Колька.
          – Да ну. Что-то я такого не слыхал, – сомневаюсь я.
          – А что? Чайная – чай, блинная – блины, пивная – пиво. Может, перукарня – перекур с украинским акцентом? Давай зайдём, курить охота.
          Зашли. Оказалось, это парикмахерская. Повеселили же мы ребят, когда вечером в настоящей курилке рассказали эту историю.
          Наше маленькое воинское подразделение в ночное время охранялось патрульными часовыми, которые ходили по территории по установленному маршруту, с карабином СКС и примкнутым к нему штыком. Ночь делилась пополам: первый патрульный нёс службу с десяти вечера до двух часов ночи, второй – с двух ночи до шести утра.
          Поначалу искушений было много. Как-то, находясь в таком наряде, я не смог преодолеть одно из них. У входа в казарму рос огромный развесистый куст грецкого ореха. Дело шло к осени, и на кусте появились орехи – зелёные, но уже крупные. Ребята-«старики» предупредили нас, чтобы мы их не трогали, надо дождаться, пока созреют. Но разве можно удержаться?
          И я ночью, гуляя с карабином, всё-таки сорвал один орех и попробовал. Под зелёной оболочкой оказалось что-то белое, полужидкое, горькое. В общем, гадость. Утром, когда рота поднялась, надо мной стали посмеиваться:
          – Что? Орех попробовал?
          – Ничего я не пробовал, – попытался отказаться я.
          – А ты на себя в зеркало смотрел?
          Пошёл к зеркалу. О, ужас! Вокруг рта до середины щёк и на кончике носа красовалось большое бурое пятно. Такие же пятна оказались на руках. Так действовал сок незрелого грецкого ореха. И ходил я с этими пятнами недели две, не отмывались они ничем. И всё это время надо мной подшучивали сослуживцы.
          Но урок не пошёл впрок. Здесь хочется, как герой Леонова из «Полосатого рейса», набрать побольше воздуха, виновато улыбнуться и сказать: «А дело было так».
          Меня всегда привлекало что-то новое, необычное. Была осень, «старики» готовились к «дембелю». Их уже освободили от боевых дежурств и создали из них хозкоманду. Они занимались уборкой территории, всякими мелкими ремонтами, несложным строительством. Один из них, по имени Петя, был киномехаником в части, и от этой обязанности он пока не был освобождён. А так как скоро он должен был ехать домой, надо было готовить ему смену, не останется же рота без кино по субботам и воскресеньям. А из кого выбирать? Конечно, из первогодков. Петя был заинтересован в том, чтобы быстрее сдать кому-то свои обязанности, чтобы уже почувствовать себя свободным, а служили мы тогда три года. Он стал предлагать нам всем по очереди стать киномехаником. Но никому не хотелось. Во-первых, должность была не освобождённая, всю остальную службу надо было нести, как и все. Во-вторых, надо было обучиться и сдать экзамен в областном кинопрокате. А мы только недавно закончили тяжёлую семимесячную учёбу в Калуге, где сдавали кучу сложных экзаменов. Кому охота снова учиться? Петя уже отчаялся. Дошла очередь до меня, я был последним в его списке и согласился.
          Я потом даже благодарен был судьбе, что она сделала меня киномехаником. За фильмами надо было ездить в пятницу. Выделялась машина ГАЗ-69. Вначале со мной ездил старший машины – кто-то из сержантов, а когда я сам стал сержантом, мы ездили вдвоём с водителем. Путёвки для машины и увольнительные для нас выписывались на целый день, и, получив фильмы в кинопрокате, мы могли кататься по Одессе в своё удовольствие.
          Довольный Петя начал обучать меня ремеслу киномеханика. У нас был узкоплёночный 16-миллиметровый киноаппарат «Украина» производства одесского завода Кинап. Аппарат несложный, обучился я быстро.
          Однажды Петя говорит мне:
          – Ты же сегодня в наряд идёшь? Патрулировать будешь ночью? Мы забор ремонтируем. Вон там в углу доски сняли, а новые пока не поставили. А там дача Геллера. Знаешь такого? – Я согласно кивнул, я знал шахматного гроссмейстера Ефима Геллера. – Так там в саду сливы висят, с кулак величиной и спелые уже. Можешь ночью поживиться.
          – А как же хозяева? – несмело спросил я.
          – Да никого там нет. Хозяева приезжают редко. А живёт только сторож, и тот дрыхнет всю ночь.
          В десять вечера я заступил в наряд. Долго ходил по маршруту, отгоняя от себя мысль о сливах. В роте прозвучал отбой. Остались только ребята, которые несли боевое дежурство на постах в спецмашинах, да я, одиноко бродящий по территории с карабином за плечом. Услужливая мысль искала повод для сближения со сливами. Ну, ладно, сам-то я и не очень хочу, а почему бы не угостить парней на постах? Идея порадовала меня. Это даже благородно в своём роде – позаботиться о товарищах. И я решился.
          Я отправился в тот угол, где был разобран забор. Действительно, досок не было, стояли только два поперечных бруса – верхний и нижний. В саду и в доме было тихо и темно. Я снял карабин и прислонил его к верхнему брусу. Перешагнул нижний брус и вошёл в сад. В темноте еле вырисовывались сливовые деревья, которые я приглядел ещё днём. Я пробрался под ближайшее дерево и сунул руки в крону. Вот они, сливы, я их нащупал руками. Я набрал полную пилотку слив и благополучно выбрался наружу, то есть внутрь территории части. Я прошёл по всем постам и угостил дежуривших ребят. Сливы были отменные – спелые и сладкие. Довольный, я отправился в обход по маршруту. Но какой-то бес, сидевший внутри, подзуживал: «Сходи ещё, нарви ещё». Борьба с бесом оказалась не долгой и закончилась не в мою пользу. Ноги сами принесли меня в тот знакомый угол.
          Повторив уже опробованные операции, я добрался до слив. Окна дома и веранда были черны и молчаливы. Густая южная ночь, казалось, поглотила все звуки. Я слышал только биение своего сердца. Вдруг со стороны дома послышался какой-то негромкий звук. Я замер. Мне казалось, что барабанная дробь моего сердца слышна во всём саду и даже в доме.
          Всё произошло в доли секунды. Вдруг на веранде дома вспыхивает, как мне показалось, ослепительно яркий свет, и кто-то выбегает на крыльцо. Я мгновенно соображаю, что бежать на территорию части нельзя – сразу же выдашь, откуда пришёл, – и перемахиваю через забор, отделявший дачу от улицы. Вслед мне несутся выражения из «золотого фонда» русского языка. Как я сиганул через забор высотой метра два, да ещё с колючей проволокой по верху – не знаю, видимо, кто-то меня перенёс, сам бы не смог. Улица вела к морю. Я мчался по ней, будто ноги превратились в колёса – ни разу не споткнулся и не упал, а ведь была глубокая, тёмная южная ночь, асфальта и освещения на дачной улице не было.
          Только выбежав на берег моря, я остановился и прислушался. Погони, вроде бы, не было. Я сел на камень около воды. Где-то рядом, тихо шурша, накатывалась на берег волна. Было тепло, свежо и спокойно. Я начал успокаиваться: кажется, пронесло. Я даже потянулся. Но так и остался в этой позе. Молния пронзила меня с головы до пят, кровь застыла в жилах и заставила мгновенно покрыться холодным потом только что разгорячённое тело. «А карабин?!», – что-то завопило во мне. А карабин остался на месте преступления, и надо было его вызволять.
          Немного пройдя по берегу моря, я нашёл тропинку, по которой мы днём ходили на пляж, и по ней вернулся в часть. Только теперь до меня дошёл весь ужас сотворённого мной деяния. Воровство слив в чужом саду – это уже преступление. Но это цветочки. По уставу караульной службы уход с поста – это военное преступление. А потеря табельного оружия со всеми предыдущими отягчающими обстоятельствами – это трибунал. «Светит тебе, дураку, лет десять тюрьмы или дисбата», – приговорил я себя.
          Я не знал, на месте ли мой карабин, и смогу ли я его выручить. А вдруг тот мужик забрал его? Или притаился в темноте где-нибудь рядом, я – за карабин, а он – меня за руку. Как всегда, вспомнил дом, мать с отцом, сестру. Их жалко, за себя обидно. Какой дурацкий поступок! Какого чёрта тебя понесло туда во второй раз? Первый заход я себе уже простил. Но второй… Даже самые отъявленные преступники не ходят дважды воровать в одно и то же место. Это я знал из книг.
          Очень долго, вдоль забора, последние метров двадцать ползком, я добирался до места, где стоял карабин. И уже увидев его силуэт на фоне неба, долго лежал, прислушиваясь – а вдруг тот мужик и правда притаился рядом?..
          Но всё обошлось. Карабин я вызволил, доходил по маршруту до конца смены. В два часа ночи сменился. Но до утра не спал. Вдруг мне стало казаться, что я рано успокоился, что всё будет ещё страшнее. И видел картину, как утром перед казармой строят всю роту, вдоль шеренги проходят наш командир майор Овечкин и тот мужик с дачи. Они останавливаются передо мной, и мужик, указывая на меня рукой, кричит: «Вот он!». И меня на глазах всей роты арестовывают и увозят в каталажку.
          Но и это не сбылось. На другой день Петя сказал мне, что на даче Геллера сливу убирают. А ещё через неделю нам в часть доставили много ящиков всех фруктов, которые росли в окрестных садах. Это местные садоводы и дачники сбросились и угостили нас: «Кушайте, ребята!».
          Но теперь уже слива не показалась мне такой вкусной, как той злополучной ночью. На этот раз урок пошёл впрок.
          Много лет прошло. Нет той страны, которой мы давали присягу. И никак в мозгу не укладывается, что город-герой Одесса теперь заграница и, более того, даже враждебен той стране, которая его когда-то построила и отстояла в великой войне. Нет уже на свете той женщины, которая бесплатно угощала солдатиков пирожками, нет весельчака дяди Гриши из пивной. Да и место, где находилась наша воинская часть, скорее всего, уже и не помнит о ней. Пришли новые поколения, не знающие и не помнящие войну и верящие, что Чёрное море выкопали мифические «укры» и славный город Одессу тоже они построили.
          Но всякий раз, когда я покупаю в магазине или на рынке сливы, я вспоминаю те, одесские сливы. И всё-таки они были совсем другими.

Подпись смешная и дата,
Взгляд в объектив, как в прицел.
Юный, серьёзный солдатик
Только что форму надел.
С гордостью первое фото
Вложено в первый конверт,
Главная нынче забота –
Маме отправить привет.
Дальше – присяга, учёба,
Треск сапогов на плацу,
К тёплому морю дорога
И гимнастёрка к лицу.
Чёрное море, Одесса.
Южных ночей антураж.
Смены, наушники, стрессы.
Солнце, Лузановка, пляж.
Город, ценивший отвагу,
Помнил былую войну.
Мы выполняли присягу,
Мы защищали страну.
Трудно такому присниться,
Полубредовый момент –
Город-герой – заграница,
Город-герой – импотент.
Память страдает провалом,
Город не помнит страну –
Ту, что его основала
И отстояла в войну.
Выцвело фото в альбоме.
Разве солдат виноват,
Что сотворён в его доме
Полный бардак и разврат,
Что негодяи шальные
Плоть разделили и кровь,
Что недобитки гнилые
Подняли головы вновь?
Дел и событий завеса,
Времени злая струна…
Где ты теперь, та Одесса?
Где ты теперь, та страна?