Янка. Глава 14

Янка изменилась. Кем она была раньше? Секретарём-машинисткой, сиделкой? А сейчас? Студентка! Звучит как гордо! Янкина душа была так наполнена радостью, что ей хотелось поделиться этим чувством со всем миром! Она съездила к отцу, чтобы рассказать новости и слегка похвастаться почти своими успехами, но папаша с мачехой были в своём обычном состоянии: храпели на полу загаженной кухни, даже до кровати не смогли доползти. Янка вздохнула, вынесла мусор, немного прибралась в своей комнате (видимо там любили ночевать засидевшиеся и запьяневшие гости, не сумевшие найти входную дверь), сбегала в магазин за продуктами, а потом немного посидела на лавочке около подъезда, вспоминая маму, бабу Фросю, бабу Лизу и Таньку. Соседки Янку не узнали (одета прилично, стрижка модная, взгляд не затравленный, движения красивые, уверенные), а потому с вопросами не приставали, и Янка спокойно осматривала двор, ещё раз удивляясь всем произошедшим с ней событиям.
   — А ведь всё могло бы быть абсолютно по-другому, — пробормотала Янка и, запоздало испугавшись другой своей судьбы, быстро пошла на трамвайную остановку.
   Если поначалу Янка радовалась и гордилась новым своим статусом, то уже через месяц чуть ли не проклинала его. Одуванчик как с цепи сорвалась: стоило ей увидеть книжку в Янкиной руке, как тот час же миллион дел (и столько же претензий) сваливалось на Янкину голову. Срочных, не терпящих отлагательства дел! Стоило Янке заикнуться, что ей нужно съездить в институт или библиотеку, как Клара начинала визжать, как недорезанная курица, обвинять Янку в дармоедстве и неблагодарности.
   — Если бы ты работала на производстве, то... — как-то нагло начала истеричную речь Клара, и Янка не выдержала.
   — То что? Имела бы оплачиваемый отпуск, тринадцатую зарплату и никто бы и слова не сказал поперёк, когда мне нужно было бы ехать на сессию. Вы это хотели сказать? А, возможно, вам нужно КЗоТ прочесть, чтобы узнать о норме рабочих часов в неделю, о льготах и гигиене труда? Мне кажется, вам откроется много интересного и, главное, нового! — Янка жестко и прямо глянула Одуванчику в тупые зенки.
   — Ты... ты... дрянь неблагодарная! — задохнулась Одуванчик от такой наглости. — Мама! Ты слышала, что она сказала?
   Раньше бы Янка смутилась и позволила бы сопернику лить на себя грязь, но невиданная доселе ярость вспыхнула в её душе, и Янка тоже поспешила к Маргарите, чтобы Кларочка не успела переиначить Янкины слова. А ведь так оно и было. Одуванчик уже рассказывала о Янкиной наглости, о требовании двойной оплаты труда и...
   — Вы говорите неправду! Вы начали меня упрекать за то, что я езжу в институт, а я ответила, что если бы я работала в соответствии с Кодексом законов о труде, я бы имела право на...
   — Вот видишь, мама, какую змею ты пригрела! Ах, какой позор! Она смеет вякать и кусать руку, вытащившую её из грязи! А ты её ещё и учила, бесплатно, между прочим! И в институт запихнула, а за это не одну тысячу можно было бы потребовать, между прочим! И эта шваль теперь смеет...
   Жуткая то была сцена, неприятная. Янка быстро поняла, что перекричать вопящую Клару не получится, что сердце Маргариты, естественно, целиком и полностью отдано дочери и что она и пальцем не пошевелит, чтобы защитить Янку. А раз так...
   — Если я вас не устраиваю, могу уйти! — полезла на рожон взбешённая Янка.
   — Уматывай сейчас же! Чтобы духу твоего... — заверещала Одуванчик.
   — Клара, погоди. Яна, выйди из комнаты, пойди помой посуду, пожалуйста, — наконец-то подала голос Маргарита Васильевна, а Янка, злая и расстроенная, метнулась в кухню.
   — Скотина, сволочь! Тварь! Они ведь даже уборщицу перестали приглашать, с тех пор как я здесь живу, всё я вывожу, всё на мне! — рыдала Янка и мстительно швырнула в раковину любимую чашку Одуванчика. — Ах, какая я неловкая! Разбила! Интересно, из зарплаты вычитают стоимость битой посуды? Ууууу! Ненавижу! 
   Что сказала Маргарита дочери? Какие доводы привела? Скорее всего, объяснила абсолютную правду: платят Янке не так уж и много, а эксплуатируют как раба на галерах, отпуск не дают, работой нагружают. Может быть это сказала Маргарита, а может быть она и сама решила избавиться от Янки, но не сейчас, а немного позже, когда найдётся ей достойная и дешёвая замена, а потому просто уговорила дочь потерпеть. Кто знает, какие разговоры велись за плотно закрытыми дверями кабинета? Никто уже не узнает, но через полчаса надутая Клара выскочила в коридор, заперлась в своей комнате и не выходила оттуда до ночи, а Маргарита, печальная, поникшая, попросила Янку не бросать их.
   — Ты же в порыве гнева выпалила своё «прошение об отставке»? Это чувство коварно, оно много бед может принести, запомни это, Яна! С Кларой немного тяжело, я понимаю, но...
   — Немного! — фыркнула Янка. — Вы хоть понимаете, что за сто рублей в месяц ни одна сиделка не будет так вкалывать! А уж тем более не будет выполнять секретарскую работу! И полы мыть не будет! И посуду! А я...
   — Знаю, Яна, знаю, но...
   — Я вам безмерно благодарна за то, что занимались со мной, за то, что в институт меня записали, иначе это никак не назовёшь. Но скажите, Маргарита Васильевна, неужели я всё это не отработала? Не продолжаю отрабатывать? — Янка посмотрела на Марго твёрдо, жёстко, и та смутилась.
   — Конечно, конечно, но...
   — Но что? Вы так не считаете? Вы думаете, я вам должна? Скажите прямо!
   — Нет, Яна. Ты мне ничего не должна. Помоги мне лечь, что-то я устала.
   Янка отвезла Маргариту в спальню, уложила в кровать, заботливо накрыла одеялом и ушла в кухню, прекрасно понимая, что прежних, сердечных и приятных отношений уже не будет.
***
   Еще три года Янка жила у Ковалёвых. Годы те были неприятные, тягостные для всех. Янка и сама не понимала, зачем терпит хамство и грубость, почему не скидывает в пропасть изжившую себя ситуацию? Она ведь несколько раз хотела уйти (разве можно жить в атмосфере постоянной злобы?), но Маргарита почему-то упрашивала её остаться, хотя и сама не была в восторге от атмосферы, царящей в доме. Ядовитая то была атмосфера, губительная и удушающая.
   — Всех вас держит страх. Он спаял вас в одно целое. Ты боишься, что останешься на улице (папаша ведь ещё не подох, жилплощадь не освободил, верно?), Маргарита боится, что останется без надёжной помощи (она ведь не дура, прекрасно понимает, что ты работаешь на совесть и вторую такую исполнительную простофилю поищешь, да не найдёшь), а Одуванчик страшно боится остаться одной (и это правильный, пророческий страх; как только Марго сыграет в ящик, наш Одуванчик пропадёт почти сразу же, потому как тупа и к жизни не приучена), — так грубо сказала Янке Инесса одним воскресным днём, когда Янка заскочила к ней в гости.
   — И что мне делать? Искать комнату или терпеть?
   — Думай сама. Но, что бы ты не решила, помни: ты хозяйка своего страха! Скажешь ему «цыц!», и он тут же спрячется под лавку. Кроме всего прочего, твоё положение намного лучше Ковалёвского. У тебя есть перспектива и жизнь впереди, а у них... Дом, деньги, связи ничего не значат перед лицом финала, а он у матери и дочки будет почти одновременным, если так можно выразиться. Подумай, Яна! Они в твоих руках! Как и твоя собственная жизнь! Помни об этом и не забывай: ты решаешь всё, не они!
   Янка к Инессиным словам прислушалась, осознала их и решила немного потерпеть.
   — И так можно. Наверное, это верно. Ты владеешь ситуацией, теперь жизнь должна показать, когда и куда тебе нужно идти, — добавила Инесса и вздохнула. — Всё, что не делается, всё к лучшему. Всё яснее и яснее понимаю это. Если не верить в мудрость того, кто руководит всем этим миром, можно свихнуться. Поэтому, когда происходит нечто, что выводит меня из себя и «лучшесть» чего я никак не могу понять, я всегда успокаиваю себя тем, что просто не вижу всей картины.
   Янка и в самых безумных фантазиях не могла себе представить, какая «лучшесть» сокрыта в ранней маминой смерти и папашиных запоях, но с Инессой спорить не стала. Если человек верит, если человеку так спокойнее, то зачем спорить и доискиваться до истины?
   — Ещё я боюсь, что Маргарита в отместку вышвырнет меня из института, — призналась Янка Инессе.
   — Во-первых, пока мстить не за что, а во-вторых, не давай повода! Это же так просто! Учись!
   И Янка училась. Училась не просто усердно, а рьяно, высасывала знания из книг и лекций, зубрила, вникала, слушала, открывала для себя не только новый мир, но и ощущала удивительное, порой даже немного пугающее чувство — удовольствие от учёбы. На всём курсе не было студентки вдумчивее и усерднее, хотя времени у Янки было не больше, чем у других, напротив, сильно меньше, ведь нагружали её так, что и вздохнуть некогда было. Янка жила на пределе сил, выматывалась крепко, часто засыпала над книжкой, но не сдавалась, не желала подчиняться гнусной воле Одуванчика, не давала себя сбить с пути.
   Выручали воскресенья, они дарили глоток свободы и одиночества. Рано утром Янка собирала сумку: стопка учебников, тетради, термос с чаем, бутерброды и ехала на железнодорожный вокзал, где было шумно, суетно, громко, но можно было сесть на лавку и спокойно читать, учить, делать упражнения и писать рефераты, ведь никто не стоял над душой и не вякал, а это главное! Янка быстро научилась не обращать внимания на беготню и суету и с упоением погружалась в мир знаний (выражение затёртое, но какое верное!).
   Маргарита же внезапно потеряла к Янке интерес (или же её неучастие в Янкиной учёбё было условием, поставленным злобной Кларой?) и перестала наставлять её в прекрасном французском. Янка всё так же «присутствовала» на Маргаритиных занятиях с учениками, но как же ей теперь хотелось задать вопрос, выполнить задание или переспросить непонятное. Янка пыталась это сделать, после занятий, конечно же, но Маргарита отвечала неохотно, быстро переводила разговор на другую тему, и Янка скоро поняла: до всего придётся доходить самой.
   — Боже мой! Какая трагедия! — ехидно сказала Инесса, когда Янка пожаловалась ей на Маргариту. — Можно подумать, она единственная, кто знает французский! Записывай вопросы. Или я помогу (хотя многое забыла, но так и ты не докторскую пишешь), или Мишка. Подумаешь, напугала ежа червивым яблоком! На вопросы ей лень ответить! Мда, стареет, слабеет королева. Удалось таки Кларе её сломать! Никогда бы не подумала, что дочка окажется настолько крепкой, недооценивала её! А Марго-то наша нюх теряет, да. Вела бы тебя по тернистым дорогам знания, сама была бы крепче, старость бы обманула! — фыркнула Инесса, а Янка в очередной раз поразилась её чутью.
   Маргарита Васильевна и правда начала сдавать. Звоночки были едва слышные, почти незаметные, но внимательная Янка, прожившая несколько лет бок о бок с некогда прекрасной королевой Марго, ясно их видела, и если бы Клара вела себя по-другому, по-человечески, если бы она хотя бы разговаривала с Янкой, обязательно обратила бы её дочернее внимание на признаки губительной старости. Вроде бы мелочи, но какие необратимые, грозные, пугающие! Маникюр у Маргариты более не идеален, парикмахерша к ней стала приходить реже и, что самое печальное, удовольствия от жизни (самого простого, такого как глоток кофе из изящной чашечки и ломтика диковинного сыра с плесенью, к примеру) Маргарита Васильевна получает всё меньше и меньше.
   «Как же печально всё устроено!» — с тоской подумала Янка, когда увидела, что Маргарита задремала прямо на занятии, а робкая девчушка-ученица недоумённо смотрит на строгую учительницу и не знает, что ей делать. Янка, конечно же, спасла ситуацию, громко хлопнула дверью, Марго тут же проснулась и недовольным голосом сказала не мешать им и вести себя тихо и прилично. Янка вроде бы смутилась, а сама пожалела и Маргариту, и Инессу, и себя, и всех людей, которым кто-то прописал вот такой удел — старость, дряхлость, а потом и смерть.
***
   Как Инесса мудро и предсказала, жизнь сама решила, что нужно делать и медлить не стала и (какая ирония!) снова выбрала Каракатицу в вестники.
   Одним субботним осенним днём, когда Янка училась уже на четвёртом курсе, в доме Ковалёвых раздался телефонный звонок.
   — Тебя, — недовольно сказала Маргарита Яне и предупредила:
   — Телефон долго не занимать. Кроме того ты ещё не допечатала двадцатый урок учебника.
   — Я помню, — просто ответила Янка, ещё не подозревая, что этот урок она уже никогда не напечатает.
   — Мачеха твоя в морге, папаша в реанимации, городская больница № 1. Куда сначала ехать, решай сама. Мне их соседка позвонила, сказала, напились они какой-то дряни ночью, а утром прибрёл к ним такой же алкаш на опохмел, да и наткнулся подарочек — труп и полутруп, напугался, конечно, но в соседнюю квартиру постучался, — голос Инессы был бодр, весел и никто и никаким сверх точным прибором не нашёл бы в нём и крупинки сочувствия или печали (Инесса Янкину родню на дух не переносила и не видела смысла скрывать это чувство).
   А Янка сначала и не поняла, о чём и о ком это она. Потом дошло: сама ведь оставляла Инессин номер телефона соседке по лестничной площадке! Давно то было, уже и забыла об этом факте!
   — Если помощь нужна, похороны же надо как-то организовать, деньги опять же, звони. Вроде бы Мишка гробовщицкую дочь учил, уточню. Или её папаша гробы сколачивал? Не помню. В общем, мужайся и всё подобное тра-ля-ля. Пока!
   Инесса Янке и слова сказать не дала, словно не траурным вестником была, а автоматом, рассказывающим прогноз погоды.
   — Что случилось? Яна! Яна, ты слышишь меня? — недовольная Маргарита (и куда делось её насмешливое спокойствие?) дёрнула Янку за рукав. — Ну? Что ты застыла?
   — Мачеха в морге, отец в реанимации, — повторила Янка новости и только сейчас поняла, о чём толковала Инесса. — Мне бежать надо! Наверное сначала в больницу, а потом... Как хоронят? Что делать надо? Вы знаете?
   Маргарита на мгновение ожила, явила себя прежней — бодрой, собранной целеустремлённой.
   — Ох, горе-то какое! Ты сначала к отцу сбегай, мертвые ведь терпеливые, дождётся тебя мачеха, уже не убежит. Телеграмму дай. Кто там у неё был, ты говорила, да я забыла.
   — Баба Лиза — мать её и дочь, Танька.
   Янка о них и не вспомнила почему-то. А ведь точно, нужно телеграмму дать, срочную! Янка быстро оделась, схватила сумку и побежала. Сначала на почту, а потом в больницу.
   — Вы ему кто, дочь? — безразлично спросил Янку уставший врач. — Состояние тяжёлое, стабильное. Пока побудет у нас, а там видно будет. Список того, что нужно принести, возьмёте у медсестры на посту.
   — А когда его выпишут? Он поправится? — Янка и сама не понимала, почему так расстроена. Вроде бы с папашей её связывала только фамилия, вроде бы любви никакой не было и разговаривали они мало и ни о чём. Но вдруг почувствовала Янка нить, связывающую их с отцом. Порвётся она, и Янка останется совсем одна. Эта мысль напугала её до чёртиков, и Янка дала себе слово, что сделает абсолютно всё, чтобы папаша выжил.
   — Не знаю, девушка, я же не Господь Бог и даже не его заместитель. Что касается когда, тоже не скажу. Когда-нибудь. Или выпишем или... Сами понимаете, — врач, видя Янкино побелевшее лицо, не стал уточнять, хотя и так было понятно: либо в больничную палату, либо в морг, к мачехе в компанию.
   Эта очевидная мысль ошеломила Янку, и она не сдержалась, заплакала.
   — Он вместе в мачехой этой дряни напился, она умерла, и мне её хоронить надо. Как это вообще делается, я ничего не знаю, вы мне не поможете?
   Врач слегка опешил (с такими просьбами к нему ещё не обращались), а потом сказал, что в морге работают душевные, понимающие люди, они-то всё и расскажут.
***
   То были не дни, а сплошной кошмар. Во-первых, Янка выдержала скандал с Одуванчиком (она требовала, чтобы Янка вернулась к работе, несмотря на все события), окончательно уволилась (Одуванчик отказалась ей платить, сказав, что это компенсация за срочность), объяснив Маргарите, что сейчас она должна заботиться об отце (Маргарита печально согласилась, вроде бы искренне поблагодарила Янку за работу, попросила вернуться, как только всё разрешится и тайком сунула Янке двести рублей). Во-вторых, от бабы Лизы пришла телеграмма, сообщавшая, что Танька с мужем сейчас в длительной заграничной командировке, а сама баба Лиза приехать никак не может, потому что не на кого оставить Лизоньку, а тащить ребёнка на похороны — ужасная идея. Поэтому баба Лиза высылает триста рублей и просит у Янки и у дочери прощения. В-третьих, Янка с удивлением поняла, что горе яркое, отчётливое, такое как смерть, у людей вызывает больше сочувствия и внимания, чем горе постоянное, нудное. Вот когда папаша пил, не просыхая, и Янка была предоставлена самой себе, кто из соседей ей помог? Только баба Фрося. Нет, Янка не в претензии, конечно, у всех свои проблемы, не до чужих детей, всех понять можно. Но вот когда растерянная Янка начала убираться в квартире, толком не представляя, что нужно делать, тут же пришли соседки, всё объяснили, помогли, посоветовали, пожалели, назвав сиротинушкой, и похороны прошли гладко и как полагается. Янка попросила Нелю (ту самую, которая готовила у Ковалёвых, они с Янкой не то, чтобы сильно подружились, но понимали друг друга и, главное, уважали) приготовить приличный поминальный стол, и все соседи тут же возвели Янку в ранг если не святой, то приближённой к этому почётному званию. Потому как так щедро и родную мать не все поминают, а тут всего лишь мачеха, к которой ни дочь, ни мать не явились.
***
   Дней через десять Янке сказали, что из реанимации отца выписывают, что, вопреки логике и прогнозам, он жив, но жив весьма условно: сознание спутано, руками, ногами не шевелит, лежит валуном, говорить не может, только мычит. Врач (уже другой) сказал Янке, что в терапии папаше делать нечего, что долго это не продлится (Янка вспомнила Инессино предостережение о том, что не следует отмерять другим жизненный срок, но ведь папашины дни отмеряла не бабка у подъезда, а врач, а ему, наверное, можно) и что Янка может забирать отца домой.
   — А лекарства какие-нибудь? Как его на ноги поставить? — Янка упрямо не хотела мириться с предстоящим ей одиночеством.
   — Никак не поставить! Мозг поражён, — начал раздражаться врач, а потом махнул рукой и посоветовал вызвать участкового терапевта.
***
   — Как жил твой папаша свиньёй, так и помер! Вот же гад! Умудрился сыграть в ящик именно 31 декабря! — так много позже, когда Янка успокоилась, сказала ей Инесса. — Ну что стоило помереть на неделю раньше? Или бы уже до после Рождества потерпел! Но нет! Именно в Новый год!
   Янка молчала, забавляясь Инессиным негодованием и, как это ни странно, с благодарностью и радостью вспоминала те последние два месяца папашиной жизни. Они были тихими (если, конечно, не брать в расчёт стрёкот пишущей машинки; Инесса отдала свою Янке, добрый кафедральный Павел Иванович подкинул работу, а потом и ещё одну, и Янка часами просиживала за машинкой), спокойными, какими-то умиротворёнными и наполненными хлопотами: Янка и деньги зарабатывать успевала, и учиться, но, главное, ухаживала за отцом и отмывала загаженную квартиру, вытравляя их неё дух пьянства, тоски и грязи. Папаша, улыбаясь глупой младенческой улыбкой, рассматривал старую побелку и довольно мычал, а когда Янка подходила к нему, чтобы повернуть на бок или покормить или подмыть, начинал волноваться и вроде бы хотел что-то сказать, но язык его не слушался и, устав от бесплодных попыток, папаша начинал хныкать, да так жалостно, что у Янки сердце разрывалась.
   — Ну, что ты! Всё хорошо! Погоди немного, станет тебе легче и успеем наговориться! Я супчик сварила, хочешь? Да? Вот и славно! Раз аппетит есть, значит больной идёт на поправку! Да, папа?
   Отца Янкин голос убаюкивал, успокаивал так быстро, что он умолкал, таращился то на Янку, то на тарелку в её руках и уже так славно, по-детски улыбался, что у Янки снова сердце заходилось. То ли от грядущей тоски, то ли от непонятного счастья.
   Уходил отец страшно, мучительно, извергая из себя всю, накопленную за дрянную жизнь, гниль. Напуганная, заплаканная Янка вызвала скорую, долго ждала её у подъезда, а потом умоляла бодрую, румяную, пахнущую мандаринами тётку сделать хоть что-нибудь.
   — Девочка, помочь ему нельзя! Уже почти всё, — ответила врач, но какой-то укол сделала и велела Янке готовиться.
   — К чему? — тупо спросила Янка, а тётка только головой покачала.
   — Умирает твой папа. Сама не поняла?
   Янка ей не поверила. Отец ещё вчера был бодр и даже ел больше обычного, с аппетитом и, как показалось Янке, глаза у него стали осмысленные.
   — Так оно часто и бывает. Перед смертью делается лучше, — пояснила врач и ушла, оставив Янку с умирающим наедине.
   Было ли Янке страшно? Невероятно! Она вздрагивала от каждого громкого стука, от отцовского хрипа и, как это ни глупо звучит, всерьёз полагала, что в комнате может появиться фигура, одетая во всё чёрное, которая взмахнёт косой и папе сразу станет легче.
   Отца не стало в десять вечера и лицо его, сморщенное, старое, пропитое, в момент таинства ухода вдруг на мгновение изменилось, и Янка увидела того самого юного, весёлого, доброго парнишку, которого когда-то полюбила мама.  Янка, ещё не осознав и не приняв произошедшее, долго вглядывалась в застывшее, спокойное лицо отца, а потом с горечью подумала: «Вот я и осталась абсолютно одна на всём белом свете».
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко