Воинская сказка. Мапуче-мама

На правом берегу озера Лага-Буди сидел старец. Волосы его были цвета вороньего пера, кожа — темной бронзы, а глаза — острые, способные видеть на несколько полетов стрелы. Лицо его покрывали многочисленные морщины, в которых, казалось, навеки поселилась сажа. Вчера он ходил на поклон к богу моря Ньен-Лаукену, и тот своими солеными речами смыл сажу с лица старца. Но, возвратившись в пристанище мапуче, старик снова нарисовал полосы на своем лице.

Его звали Пайлья, что означает «тишина». У мастера был сын - конкистадоры убили его. Железный камень, который запустили чужаки из своих громовых палок, пробил воину грудь. Тело унесли в горы и положили на камень. Пайлья долго молился Мапуче-маме, чтобы она воскресила его, но та сказала, что его жизнь положена на весы войны и конкистадоры не смогут победить народ мапуче. С тех пор он мало говорил с людьми, всё больше общаясь с местными духами и богами. Вчера он сутулился и плакал, выпрашивая несколько шероховатых камней у Лага-Буди:

— Прости меня, о великий повелитель моря, позволь мне взять несколько твоих сыновей с твоей ладони. Я обещаю, что верну их. Мне нужно заточить наконечники для стрел... Я обещал нашим воинам сделать для них оружие.

Ньен-Лаукен оросил лицо старика соленой слюной, и тот понял, что морской бог дозволяет ему взять камни.

***

На душе у Пайльи было неспокойно: ему приснилось, что его стрелы не пробивают доспехи конкистадоров. Он пришел на озеро, чтобы успокоить свой дух, прежде чем идти в лес и просить у Мапуче-мамы веток для стрел.

Пайлья был мастером. Он не считал себя таковым — так называли его люди. Он просто разговаривал с окружающим миром, и тот отвечал ему, кто он и что должен делать.

Пайлья набрал в бронзовую ладошку воды из озера и почувствовал солоноватый вкус.

— И ты плачешь, Лага-Буди! — воскликнул старик. — А всё эти чужаки! Ты начало плакать, когда они пришли сюда!

Он поклонился озеру и, оглянувшись вокруг, произнес:

— Пока ты хранишь туман, пока шумят твои камыши, враг не увидит наших горящих домов. Я обещаю тебе!

***

Пайлья зашагал в лес. Много лет он хаживал по этому лесу, и его босые ноги с растрескавшимися пятками знали все острые камни в нем. На южной стороне склона, там, где солнце особенно сушит деревья, мастер забрался в самую гущу колиуэ и, шепча молитву, выбирал наиболее гладкие и прямые стволы.

— Прости меня, Мапуче-мама, я заберу у тебя твоих дочерей. Ты вырастила их и дала нам в защиту. Мы строим из их тел наши жилища. Теперь лучшие из них будут воинами — я сделаю из них древки, и они полетят в сердца наших врагов. Прости и благослови меня!

***

Нож из китового зуба мерно строгал одревесневшую траву, и Пайлья складывал готовые древки стрел на плоский камень рядом с дышащим жаром костром.

— Спасибо, отец! — благодарили детскими наивными голосками будущие стрелы.

— Поправь мне еще вот этот бочок, — говорила другая.

— А не много ли ты стесал с моего тельца? — лепетала третья. — Хотя нет, я такая же, как и мои сестры.

Пайлья разговаривал с древками, пока те не высохли. Он считал, что кровь духа леса еще не вышла из них, а потому дух мог наказать его. Он клал их на теплый камень, сушил на мягком ветру, а ночью накрывал шкурой морского льва, чтобы роса не попадала на них и они ничего не пили до самой битвы.

Когда древки совсем просыхали и превращались в сухих аскетов, мастер доставал из мешочка, сшитого из кожи гуанако, наконечники, которые неделями затачивал на языках плоских камней, принесенных с берега моря.

***

— Ой, папа! Чачай! — кричала стрела. — Мне горячо!

— А как же ты хотела? — отвечал ей Пайлья. — Я растопил копыто гуанако и насадил на твое тело наконечник. Терпи, дочь моя. Гуанако прыгает по скалам, а ты будешь прыгать по воздуху и разить врагов нашей матери-земли.

— Я потерплю, я обещаю! — отвечала стрела.

Время шло, восход сменялся закатом.

— Терпите, дети мои! — восклицал мастер, расщепляя тонкий конец стрелы пополам. Он окунал свой бронзовый палец в горячий клей и прижимал перо к бамбуковому древку, приговаривая: «Лети как кондор, бей как таро, ныряй как утка». Обматывал края пера сухожильной нитью, снова смазывал копытным клеем и касался стрелой своего морщинистого лба.

***

Когда дети мастера были готовы, он шел в лес и пробовал их в воинском деле. Привязав тушу гуанако к дереву за задние ноги, он отходил на пятьдесят шагов и одну за другой запускал стрелы в цель.

Первая. Свист. Удар. Навылет.
Вторая. Свист. Удар. Лопатка хрустнула.
Третья. Свист. Тишина. Мимо.

Большинство из них летели точно, пробивая тушу насквозь. Другие дробили лопатки и ребра. Некоторые же будто отказывались воевать, и злой дух уводил их в сторону. Иные, словно назло, отскакивали от упругого тела гуанако.

Так же молча Пайлья вытаскивал стрелы из туши животного — резко, сильно, тем самым проверяя, как держится наконечник на древке.

Готовых воинов он собрал и положил в колчан. Не желающих же воевать отложил в кучу и начал у одной за другой отламывать металлические наконечники.

— Отец! — кричали они. — За что ты вырываешь нам наши языки, которые сам подарил нам?

— Пайлья! Пощади! Я впитала тепло твоих рук!

— Это нечестно! — кричали сестры. — Мы просто не хотим воевать! Мы не хотим крови!

Одна стрела выпрыгнула из рук мастера и хотела было спрятаться в траве, но он достал ее оттуда. Тогда она закричала:

— Да! Убей меня! Ты такой же, как и они! Разве твой сын не умер воином? Дай и мне расколоться об их доспехи! Почему я должна умирать от твоих рук?! Подлый старик!

Пайлья ничего не отвечал. Только пальцы его на мгновение сжались вокруг древка. Стрела задрожала в руке. Старик посмотрел на нее — будто впервые увидел не оружие, а ребенка.

Потом отвернулся. Хрустнуло дерево.
Металлический наконечник упал в траву.

Мастер принес в жертву жир гуанако и в этот же костер бросил детей, не желавших воевать. Они плакали, кричали, трещали, когда огонь пожирал их, но отец был непреклонен.

***

Пайлья не мог заснуть в эту ночь. В носу его стоял запах железа. Несколько недель назад он уходил за холмы и нашел следы чужаков. Он опустился на колени, вдохнул — и запах подкованного сапога занозой вонзился в его ноздри. Теперь заноза эта снова свербила и гноилась.

Он вышел в ночной молочный туман, вернулся к кострищу, что съело его детей, и, упав на колени, заплакал:

— О великая и мудрая Мапуче-мама! Скажи, правильно ли я поступил? И накажи меня, если я совершил преступление пред тобой!

Зашелестела трава, подул ветер, и мастер услышал:

— Если ты попал в цель, то ты стрела, если нет — палка. Иди, сын мой...

***

«Мои дети пойдут с нами к переправе. Туда, где железные люди медленны, как утки в камыше».