Цертлихе Кэтхен

Она любила орхидеи и ничего не понимала в каланхоэ. Была высока, стройна и грациозна. На юношей, слетавшихся на её красоту, словно дикие шмели, смотрела холодно и надменно. Это сейчас Екатерина Исаевна несколько поникла, красит волосы рыжим, находясь в том прекрасном возрасте, когда мужчинам все равно, на сколько женщина выглядит, и, склонивши голову над орхидеями, напоминает венерин башмачок – тихий цветок циприпедиум. А Геннадий Фомич всегда был «пигмеем», с самого детства, и даже не заметил момента, когда из любознательного коренастого парнишки превратился в приземистого, обрюзгшего толстяка пенсионного возраста – кабинетного червя, прогрызшего сотни научных томов мировой истории.

Она выращивала фаленопсисы, а он, будучи истым учёным и в глубине души признавая право женщины на самоопределение, удивлялся невероятной безответственности, с которой возлюбленная тратит столько времени на ничего не стоящее, абсолютно бессмысленное занятие.

Орхидеи были эгоистичны, горды и холодны. Им полагался особый – королевский – уход. Она купала их раз в неделю в специальном тазике. Поочерёдно. Так заботливая мама купает детей, каковых у Екатерины Исаевны, увы, не случилось. Прозрачные горшки орхидей по бокам имели отверстия, из которых торчали чуть побелевшие корни. Вода сквозь отверстия заливала ёмкость, и корневая система насыщалась влагой. На каждое растение требовалось не менее сорока минут. А поскольку цветов было много, процедура занимала практически целый день. Широкие листья орхидей быстро пылились, и полагалось терпеливо обмывать их мягкой тряпочкой, на что тоже уходило немало времени.

Всего этого Геннадий Фомич терпеть не мог. Сам он любил полевые цветы, а из комнатных признавал разве что каланхоэ, да и то исключительно за целебные свойства. Когда-то в детстве мама научила его нарезать толстые, мясистые листья этого растения и отжимать лечебный сок, который при помощи пипетки нужно было закапывать в нос во время насморка. Маленький Гена болел часто, да и во взрослой жизни не отличался могучим здоровьем, поэтому без каланхоэ обходиться не мог.

И только одно сближало Пигмея и Катю: их любимые растения – и орхидеи, и каланхоэ – цвели в любое время года. Правда, для цветения каланхоэ требовался ещё и специальный колпак, который ограждал бы его от излишков солнечного света. Он назывался защитным, и считалось, что колпак бережёт растение, нуждающееся в покое не менее шестнадцати часов в сутки.

Люди, увы, часто дают предметам и явлениям неверные наименования, для того чтобы скрыть от непосвящённых истинный смысл происходящего. На самом деле колпак ничего не защищал, а угнетал растение, замедляя жизненные процессы. И тогда включались природные механизмы, позволявшие цветку копить силы за счёт внутренних резервов и образовывать бутоны, которые однажды взрывались и вспыхивали ослепительно яркими красками, доставляя восторг и удовольствие праздным наблюдателям. Это, как говорится, нюансы, но защитный колпак всё же был нужен.


*  *  *
Бывает ли у вас такое ощущение, что вот именно сегодня, сейчас должно произойти нечто важное, о чем вы и не догадываетесь, – лишь смутное предчувствие вызывает сладкое, чуть тревожное состояние, и оно мучит неопределённостью? Бывает? Вот и Геннадий Фомич Капитонов испытывал похожее состояние. Сердце его стучало: что-то непременно должно случиться, произойти – такое, что изменит наконец его порядком поднадоевшую, монотонную, серую жизнь.

Капитонов брёл в обычной для себя задумчивости по тесным улочкам Марбурга, куда приехал по приглашению Филиппс-университета для выступления с докладом по истории России. Он не боялся заблудиться, поскольку заранее прогуглил маршрут и много раз прошёлся по нему виртуально. Он узнавал дома и вывески на них, по которым легко ориентироваться: для начала нужно добраться до главной достопримечательности города, до Элизабеткирхе, а затем по Дойчхаусштрассе выйти на улицу Иоганнеса-Мюллера и по ней уже неторопливо двинуться к университетскому корпусу.

Капитонова, коренастого, широкоплечего мужчину, за низкий рост студенты прозвали Пигмеем. Он на них не обижался и только посмеивался, когда злобная кличка ударяла в спину, брошенная в отместку за «неуд» раздосадованным лодырем. И даже сам в кругу коллег озорно, совершенно по-молодёжному, представлялся как Геннадий «Пигмей» Капитонов. Волосы ёжиком, оттопыренные уши и одутловатые щёки не делали из него красавца, но насчёт внешности он никогда не комплексовал: научная и учебная работа на факультете поглощали его полностью, и на глупости не оставалось времени. Впрочем, одну глупость он всё-таки однажды совершил. Ещё в молодости, когда влюбился в однокурсницу и сделал ей предложение, после чего прожил с ней почти два года во вполне счастливом, как ему казалось, браке. Жена бросила его, уйдя к другому, – состоявшемуся, успешному инженеру-конструктору. Другой умер через полгода – несчастный случай, а может, коварная Немезида отомстила за разбитое сердце Капитонова. С тех пор женщина жила одиноко. Чувства Пигмея ещё не успели остыть, и он предложил было Катюшеньке сойтись, но она напрочь отвергла его притязания. И только когда ей стукнуло далеко за сорок и мечты дождаться принца на белом коне растворились, подобно утреннему туману, разрешила бывшему изредка – раз в месяц – навещать её.

Капитонов думал о том, что, возможно, его поездка в Филиппс-университет станет новой страницей в судьбе, в которой найдётся место признанию многолетних трудов. Этого признания он и ждал, и боялся. Боялся потому, что привык жить тихой, незаметной жизнью, далёкой от публичной суеты. Но успех сейчас, как никогда, был необходим Геннадию Фомичу: он надеялся, что известность придаст ему значимость в глазах Екатерины Исаевны, на благосклонность которой он продолжал рассчитывать. И вот сегодня должна была случиться та точка невозврата – некий Рубикон, который необходимо перейти или навеки покрыть себя позором.


*  *  *
Марбург был молчалив и обдавал холодным ветром с гор – город-сказка с красными черепичными крышами, дарующими прохожим покой и безмятежность, со знаменитыми лестницами улиц, манящими близким счастьем. Тут жил Мартин Лютер, там – братья Гримм, здесь Ломоносов обрёл свою первую любовь… В отличие от родной Уфы, город был насквозь пропитан историей, а отсутствие привычного для жителя современного мегаполиса сплошного автомобильного гула способствовало философствованиям неспешно прогуливающегося Капитонова.

Облака низко плыли над городом – белые густые и чуть потемневшие, которые можно было бы назвать и тучами. Глядя на них, Геннадий Фомич вдруг вспомнил, как отвергли здесь его любимого поэта. Он вздрагивал, загорался и гас оттого, что и сам был когда-то жестоко отвергнут, и давняя боль, словно застарелый ревматизм перед дождём, не давала ему покоя.

У ярмарки, на лёгкой скамейке, словно парящей над плитняком, примостилась парочка: высокий русоволосый парень привлёк к себе девушку, и они радуются непонятно чему. Им все равно, о чём говорить и где находиться, – лишь бы быть вместе. Такое сейчас время в их жизни – беззаботно-счастливое, которому можно позавидовать, вспомнив и свою молодость. Они, конечно, совсем не похожи на юных Генку и Катю, но парень вроде как славянской наружности, зато его подруга, несомненно, чистокровная немка.

А на другой скамейке – девчушка в полосатой футболке. Она уткнулась в свой айфон и тычет в него пальчиком. На улице не жарко, и девушка кутается в пёструю вязаную кофточку. Может, кого-то ждёт – того, кто нарушит её обрыдлое одиночество.

В душе Капитонов всегда был поэтом и любил сравнения. «Человек научился мыслить, когда научился сравнивать, – не переставал повторять он своим студентам. – Начните сравнивать – и вы начнёте постигать мир». Вот и сейчас, когда он медленно брёл к университету, Капитонов искал красивую метафору, которую можно было бы швырнуть в аудиторию – небрежно и неожиданно, да так, что та на мгновение обалдеет, а потом вспыхнет восхищёнными взглядами и ворвётся горячим теплом в его мятущуюся душу.

Да, Капитонов не то чтобы предчувствовал, он знал, что сегодня должно случиться нечто такое, что навсегда изменит его судьбу, а потому проигрывать было нельзя.


*  *  *
– История России – это подъём вверх по винтовой лестнице, – начал Капитонов заветную лекцию, вглядываясь в любопытные лица разномастной аудитории. – Вы когда-нибудь взбирались на марбургскую башню Бисмарка, чтобы обозреть окрестности города? Чтобы разжечь огонь во славу Германии? Думаю, что нет, поскольку башня давно закрыта для посещения. А Россия всё ещё поднимается по ступенькам вдоль стен из красного песчаника, надеясь в скором времени выбраться на смотровую площадку и оглядеть бескрайние просторы. При этом она нарезает круги: вроде бы повторяющиеся из века в век движения, – но каждый виток неуклонно влечёт вверх. История любит повторы. Посудите сами. В начале XIX века царедворцам становится очевидным, что Павел I больше не способен управлять страной, – и его убивают. Константин отрекается от власти, приходит Александр I – и ему выпадает честь спасти государство от французского нашествия. А далее следует реакция в лице Николая I и подавление всяческого свободолюбия, что в конечном итоге вызывает невероятный подъём культуры, и Россия процветает до конца столетия. В XX веке происходят подобные процессы: Николай II не способен управлять страной и отрекается от власти; Ленин разрушает старое государство, провозглашает диктатуру пролетариата, а Сталин возрождает страну из руин Второй мировой войны; Хрущёв проводит реформы, и во времена Брежнева народ живёт в стабильном коммунистическом обществе, пока слабый Горбачёв не сдаёт страну; Ельцин её окончательно разрушает. А что в XXI веке? В ХХI веке начинается новый виток: Путин укрепляет государственность, и уже ему суждено закручивать гайки, а далее нас ждёт период подъёма и расцвета, последуют новые Хрущёвы и Брежневы. Как долго мы будем развиваться по данному сценарию, никому не известно. Но факт остаётся фактом: он действует.

Худощавый переводчик в сером, заметно не свежем джемпере сухо и монотонно переводил речь на немецкий, и Капитонов никак не мог уловить ответной реакции зала. Аудитория внимала бесстрастно, и не привыкший к такому Геннадий Фомич наконец сбился с мысли, но всё же попытался перебороть смущение.

– Народы, населяющие Землю, настолько отличаются друг от друга, что я сравниваю их с цветами, – продолжал Капитонов. – Одни – капризные и нежные, словно комнатные орхидеи, и готовы погибнуть при первых же неблагоприятных условиях, для других же, как для каланхоэ, требуется некоторый длительный период угнетения, для того чтобы они могли накопить силы и дать целительные соки формирующимся бутонам. Не так ли и Германия с Россией каждый раз после очередного унижения со стороны ближних и дальних соседей неожиданно расцветают яркими красками и вступают в период бурного плодотворного развития.

Этот тезис казался Капитонову столь очевидным, что он ждал от слушателей если не восторга, то понимания во взглядах, но его, увы, не последовало. Более того, по залу прошёл настороженный гул, а кое-где раздались и недовольные похмыкивания.

Толмач продолжал монотонить, и речь его была столь длинна, что невольно возникали сомнения, успевает ли он за оратором, не добавляет ли собственных комментариев. Капитонов обернулся к переводчику и отметил, что тот намного выше его, потом представил себе, как они смотрятся вместе из зала, и вдруг почувствовал себя пигмеем африканского племени, в умственные способности которого представители развитой цивилизации не очень-то и верят, а потому не могут воспринимать серьёзно его философские потуги.

– Современная история России напоминает мне конец XIX – начало XX века, – произнёс Капитонов больше для себя, чем для публики. – Та же страна, раздираемая в клочья стервятниками и падальщиками, причём как изнутри, так и снаружи, те же люди, в природе которых почти ничего не изменилось. Меняются лишь методы, способы и приёмы доминирования одних рас, народов или даже отдельных особей над другими. Но принцип остаётся тем же: старое устройство государства сменяется новым, стариков отправляют на пенсию, и процесс этот не может проходить безболезненно. Когда растения ослабевают, их подкармливают, бывает, что меняют почву. Или ещё скрещивают друг с другом, пытаясь привить новому цветку полезные свойства других видов. Многие политики, в том числе и Бисмарк, считали важными крепкие экономические отношения Германии с Россией. Враги же всегда боялись единения наших государств, поскольку…

Шум в аудитории усиливался, становилось понятно, что лекция не только не вызывает интереса, но и раздражает публику. Действительно, кому нужны разглагольствования безызвестного историка из провинциального вуза? Подобного бреда полным-полно и в Интернете. К чему эта публицистика вместо серьёзного исследования? Безжалостный критик, крепко сидевший внутри Капитонова, спутал его мысли и отбил желание говорить в пустоту. Геннадий Фомич всё же нашёл в себе мужество поблагодарить зал за внимание и под горький гул неодобрения покинул помещение совершенно расстроенным.


*  *  *
Капитонов неторопливо пьянел в мрачной пивнушке у Старого ботанического сада. Сюда его затащил Вальтер, его новый приятель. С ним они познакомились накануне: войдя в общежитскую комнату, которую ему определили для проживания, Капитонов вдруг заметил, что в ней уже расположился один из участников форума, и, несколько сконфузившись, попытался на ломаном немецком объяснить, что он тоже будет жить здесь же. Поблёкший от времени немец с редкими клочками волос на висках внимательно выслушал Геннадия Фомича, а потом спросил:

– Ты что, русский?
– Да… – растерялся Капитонов. – Ты говоришь по-русски?
– Конечно, – сказал тот, – я в школе учил.
– И я зубрил когда-то немецкий, но говорить так и не научился.

Немец в ответ протянул руку.
– Вальтер. Я – Вальтер, – сказал с расстановкой, – тот, кто управляет людьми.
– Психолог?
– Нет, биолог.
– А Вальтер – это имя или фамилия?
– И то и другое, можешь звать меня Вальтер Вальтерович, – он расхохотался.

– Что ты делаешь на конференции историков?
– История – это хобби. Люблю читать исторические книжки, – он улыбнулся, и Капитонов не почувствовал лукавства в ответе, напротив, на лице Вальтера читались открытость и дружелюбие.

Сейчас в полутёмной пивнушке Капитонов стыдился смотреть в глаза приятелю из-за провального выступления и тоскливо разглядывал стены и расположенный посреди бара блестящий никелированный макет пивного производства, в котором сверкающая серебристая бочка с краниками занимала центральную позицию.

Пили мутное местное пиво. Вальтер и не пытался успокаивать Капитонова, а методично анализировал неудачное выступление.

– Ты пойми, – говорил он, – в свободной Европе нельзя оправдывать тиранию в виде диктатуры или цензуры. Нет ничего удивительного в том, что твоя речь была интерпретирована как апологетика агрессивной путинской политики, более того, многие уловили в ней критику западных ценностей. Разве ты не привык к тому, что ум слушателей ленив, а потому на новые мысли обычно навешиваются старые ярлыки. Мне, например, абсолютно понятны твои посылы, они остроумны, тебе не откажешь в наблюдательности, но ты оставил в стороне и не пояснил факты, на которых строились рассуждения; сам процесс анализа, являющийся доказательной базой гипотезы, оказался размыт и не понятен публике. Ты бы ещё, как Эрдоган, привел Германию времён нацизма в качестве эффективной модели правления. Никогда не сомневайся: если твои слова могут быть неправильно поняты, то смысл их наверняка будет исковеркан.

– Стыдно… – промычал Капитонов.
– Стыдного ничего нет, – возразил Вальтер. – Выступление было достойным, неприятие его объясняется лишь неординарной, образной манерой речи. Понимаешь меня? Слушателей надо было предварительно подготовить, а не ошарашивать их тем, что тебе, в силу многолетнего осмысления, кажется само собой разумеющимся.

– И как теперь быть?
– Анализируй и делай выводы. Не стоит укорять себя, тем более жалеть: жизнь коротка и стремительна, а потому совсем нет времени для того, чтобы быть несчастным. Твоё выступление искренне. Результаты исследования заслуживают уважения. Сравнения бесподобны! Только почему ты не полез дальше – вглубь истории? Подозреваю, что сопоставления, скажем, с XVII веком, были бы не менее убедительными. Всё же готов биться об заклад, что в ближайшие дни ты получишь признание, и вот тогда берегись: успех – непростое испытание для пигмея. – Вальтер хитро подмигнул, и Капитонов улыбнулся – впервые за вечер.

– Я предлагаю тебе игру, – продолжал Вальтер. – Это своеобразный психологический трюк для снятия блоков. Всякий раз, когда ты будешь испытывать трудности и дискомфорт, ты можешь запросить у меня совет эсэмэской, и помощь обязательно придёт.

– О! Да ты желаешь контролировать меня?
– Можно сказать и так. Я тот, кто обладает властью над тобой, ведь немецкое «Вальтер» и русское «Владимир» имеют общие корни. У меня есть одно условие.

– Выполнимое?
– Вполне. Ты вправе лишь трижды запрашивать помощь, дальше придётся действовать самостоятельно, поэтому старайся не тратить эсэмэски по пустякам, используй их только тогда, когда это действительно целесообразно.

– Что ты мне ещё посоветуешь, историк-любитель?
– Изучать биологию. Я тебе расскажу об орхидеях. Здесь неподалёку есть цветочный салон, единственный такой в Европе, там представлено изрядное количество разновидностей этого растения, в основном, конечно, окультуренных. Допивай своё пиво, мы идём туда.


*  *  *
Они выбрались на улицу: сумерки уже легли на город и принесли с собой прохладу. Стало зябко и неуютно среди каменных стен чужих домов, неодобрительно поглядывавших светящимися окнами на подвыпившего Капитонова. Магазин находился всего в двух кварталах. По пути Геннадий Фомич, чуть разомлевший от марбургского пива и несколько отвлёкшийся от переживаний, связанных с выступлением, переключился на бывшую супругу:

– Как можно тратить столько времени на эгоистичные цветы? Ведь они только и требуют, чтобы ими любовались, чтобы за ними ухаживали, чтобы их холили. Я ей говорю: твои орхидеи как разноцветные оригами, они совершенно без аромата и выглядят искусственно, а порой ужасают, поскольку их голые стебли напоминают тянущиеся из земли щупальца невидимого чудовища или лапы мёртвого паука.

– Ты спрашиваешь, можно ли уделять столько времени орхидеям? – улыбнулся Вальтер, открывая дверь и пропуская вперёд Капитонова. – Лично я посвятил им всю жизнь.

Капитонов вошёл в салон – и остолбенел на мгновение от увиденного, и даже зажмурился: славный ботаник завёл его в волшебный тропический сад, и нельзя было не растеряться, не испытать удивления среди сонма огромных экзотических бабочек самых немыслимых окрасок. Конечно, это были соцветия орхидей, и казалось, что все они развернулись к вошедшему Капитонову, и в их ярких удивлённых глазах читался вопрос: а что делает ничтожный пигмей в нашем сокровенном фантастическом мире?

Вальтер, довольный произведённым впечатлением, делился одному ему известными сведениями о редких орхидеях, но Капитонова захлестнули собственные мысли, а потому он слушал приятеля невнимательно. Он думал, почему же из всего разнообразия растительного мира Екатерина Исаевна выбрала именно орхидеи. Ведь вон сколько их в одном только отдельно взятом магазине. Капитонов обводил взглядом полки, и в его подсознании одно за другим вспыхивали названия, сообщаемые ему Вальтером: оранжево-красная ада из горных дождевых тропических лесов Южной Америки; ветвящаяся акампа с ароматными желтовато-зелеными цветками; белоснежные ангрекумы с двурядно расположенными ремневидными листьями; восково-жёлтые ангулоа; капризная изысканная африканская анзеллия; лиловые початки ямайского арпофиллума; тростниковоподобная ярко-розовая арундина; желтовато-зеленая брассия с удлинёнными лепестками, покрытыми многочисленными тёмными бородавками; шарообразная сине-голубая ванда; широкогубая галеандра; арочная бразильская гомеза; жёлто-коричневая мексиканская гонгора; фиолетово-бело-жёлтые соцветия дендробиума нобиле; готическая чёрная дракула; пышные метёлки каланты; яркая пёстрая компареттия из высокогорных тропических лесов Анд; похожий на раскрытый веер кохлеантес из Коста-Рики; пурпурная, с оранжево-красной губой бразильская лелия; бархатистая лудизия с серебристыми волокнами листьев; длиннолистая крылатая мильтония из дождливых низин Бразилии; сердцевидный одонтоглоссум; царица цветов – тигровая орхидея с хищным полосатым камуфляжем; пёстролистый, с серебряным покрытием филиппинский фаленопсис Шиллера; ладьеподобный гималайский цимбидиум…

Две девушки-продавщицы недвижно и бесстрастно наблюдали за посетителями, и им не было никакого дела до переживаний какого-то Капитонова, а тот, растерявшийся среди экзотического великолепия, вдруг упустил из виду Вальтера, который неожиданно исчез, растворился, словно волшебник, исполнивший своё предназначение. Капитонов потихоньку пришёл в себя и отправил ему эсэмэску: «Ты где?» «Посмотри в левом углу на подоконнике», – последовал ответ. Вальтер – на подоконнике?

Капитонов прошёл к дальнему окну и тут заметил скромное невзрачное растение с мелкими мясистыми листьями, притаившееся за прозрачными горшками тропических фурий. Его удивили небольшие махровые соцветья розовых сердечек – такого чуда прежде он нигде не видел. Капитонова глубоко впечатлило, что они казались одинокими и абсолютно не вязались с изысканным благолепием сада, – такие же, как и он, пигмеи, но с тонкими мятущимися душами. Через мгновение Капитонов осознал, что перед ним, конечно же, каланхоэ, но всё же решил уточнить у продавщицы.

– Как называется этот цветок? – спросил он по-немецки.
– Цертлихе Кэтхен, – ответила та.
Какое необычное название! Капитонов такого никогда не слышал.
– Напишите мне это имя на листочке, – попросил он, боясь забыть.

Он решил непременно приобрести необычный цветок, и тогда у него будет друг, о котором можно заботиться. Но надо сказать, что Капитонов совсем не был эгоистом и любил делиться радостью с близкими, поэтому он сразу же вспомнил о своей женщине и решил, что подарит цветок именно ей, и даже представил, как глаза Екатерины Исаевны засветятся давно забытым счастьем. Да, конечно же, он подарит ей Цертлихе Кэтхен как кусочек любящего сердца, думал Капитонов, возвращаясь в общежитие с нежно укутанным от вечерней прохлады каланхоэ. Он чувствовал: что-то должно произойти, случиться – такое, что кардинально изменит его судьбу, а потому следовало непременно ехать, срочно ехать домой!


*  *  *
Капитонов нервничал, но беспокойства старался не выказывать, поскольку напротив него сидела дама – пышноволосая блондинка в строгой офисной блузке, которая, по представлениям Геннадия Фомича, совсем не сочеталась с узкой бежевой юбкой, едва прикрывавшей длинные загорелые ноги. Дама была светла, свежа и любопытна. Капитонов давно испытывал её изучающие взгляды, но стеснялся заговорить с ней, комплексуя по поводу своего далеко не совершенного немецкого.

Поезд, которому давно уже следовало быть в Берлине, прочно встал перед Потсдамом и стоял недвижно, опровергая слухи о немецкой пунктуальности. Проводница объявила, что впереди случилась авария и что самое лучшее сейчас – это терпеливо ждать, пока её устранят, а чтобы хоть как-то утешить пассажиров, раздала положенные в таких случаях квитанции – по ним можно будет получить компенсацию на берлинском вокзале. Но это никак не могло утешить Капитонова: он безнадёжно опаздывал на московский поезд, на который должен был пересесть в Берлине, и самым противным было то, что денег на новый билет у него не было.

– Und was soll ich jetzt machen? – рискнул он заговорить с проводницей, показывая билет до Москвы.

Та только покачала головой и выдала тираду, смысла которой он не понял, но по интонации догадался, что она ничем помочь не может.

Яркое солнце врывалось в вагон сквозь широкие окна, и было душно, поскольку какое-либо движение воздуха напрочь отсутствовало. Капитонов забеспокоился о каланхоэ, упакованном в пакет, его давно уже надо было освободить из плена и срочно полить. Он выставил цветок с бархатистыми розовыми сердечками-соцветиями на столик, чем привлёк внимание скучавших пассажиров. Те немедленно заулыбались и закивали ему как старому знакомому и даже выказали сочувствие по поводу его непростой ситуации. Капитонов дружелюбно кивнул им в ответ и отправился за водой в соседний вагон, где имелся буфет. По пути он достал из кармана телефон и отправил эсэмэску Вальтеру: «Что делать?» Ответ пришёл незамедлительно: «Ищи женщину!» Вальтер, конечно, издевался. Капитонов взял чашечку кофе и, пристроившись у стойки бара, решил как следует проанализировать положение, когда в буфет вошла его соседка по купе. Он усмехнулся: «А вот и женщина! Чё её искать-то?» 

Она тоже взяла себе кофе, но не подошла к Капитонову, а встала чуть поодаль. Так они и стояли, отхлёбывая горячий напиток и тайком поглядывая друг на друга. Лицо ничем не примечательное, но что-то в ней импонировало, и Капитонов осознал, что между ними установилась зыбкая, ни к чему не обязывающая связь, позволяющая находиться какое-то время рядом. На фоне рослой девушки он вновь ощутил свою пигмейскую неуклюжесть, почувствовал нелепо оттопыренные уши, дряблые щетинистые щёки – и даже покраснел от смущения.

Поезд наконец тронулся, вагон качнуло, и они вздрогнули от неожиданности; переглянувшись, улыбнулись друг другу, а потом снова молча сидели в купе до самого Берлина.

Выйдя на перрон, Капитонов растерялся, не зная, что делать.
– Иди за мной, – сказала, догоняя его, блондинка. И голос её был ангельски сладок.

Капитонов заспешил вслед и прямо в спину спросил:
– А тебя как зовут?
Она обернулась и, улыбнувшись, ответила: – Александра!

– Ух ты! Какое приятное имя. А я – Геннадий.
У касс образовалась очередь, но Александра пробилась к окошку и что-то быстро-быстро сообщила кассиру. Толпа возмутилась бесцеремонностью русского, резкие враждебные взгляды придавили Капитонова к стене у кассы, и он съёжился, не зная, куда спрятаться. Однако в эту минуту кассир цыкнула на очередь, и люди смирились, приняв Геннадия Фомича за вип-персону, – все равно придётся ждать, пока его проблема не разрешится.

Капитонову сделали отметку в билете и срочно направили к администратору, нетерпеливая толпа оттеснила его от касс, и он оказался разлучённым с попутчицей, едва успев махнуть ей рукой в знак благодарности. Администратор спешно выписал новые проездные документы и стал быстро объяснять, что делать далее. Стремительный, как горная река, поток чужих фраз обрушился на Капитонова. В другой ситуации он наверняка бы ничего не понял, но сейчас, находясь в стрессе, отчётливо различал несущиеся в него слова, которые без всякого перевода складывались в ожидаемый смысл: нужно бежать на четвёртую платформу, откуда вот-вот тронется состав до Варшавы, в Варшаве он нагонит московский поезд и пересядет на него.

Геннадий Фомич заспешил на посадку. И напрасно он искал глазами длинноногую Александру: увы, девушка исчезла. «Так поступают ангелы, когда их миссия выполнена», – подумал он.


*  *  *
В варшавском поезде переживания не оставляли Капитонова, но его спасала Цертлихе Кэтхен, о которой он не переставал заботиться. Время от времени он заглядывал в пакет, где она уютно устроилась, любовался нежными лепестками розовых бархатистых цветков и улыбался сладостным мыслям, предвкушая удивление в глазах Екатерины Исаевны.

Улыбнулся он и полицейским, проверявшим паспорта на польской границе. Было понятно, что сейчас последуют вопросы и Капитонову придётся объяснять, почему он едет не в том поезде, но стражи порядка, видимо, и сами смекнули что к чему, поэтому лишь перекинулись между собой парой фраз и пошли дальше по вагону.

Когда состав подошёл к Варшаве, Капитонов заспешил в тамбур, надеясь первым выскочить из вагона, поскольку до отправления московского поезда оставалось не более пяти минут, но в тамбуре перед дверьми уже стоял парень – молодой поляк, высокий и светловолосый, как Александра.

– Вы говорите по-русски? – обратился к нему Капитонов.

Тот кивнул.
– Вы поможете мне, – сейчас отходит московский поезд, а я совсем не ориентируюсь в здании вокзала, боюсь опоздать?

И тот кивнул ещё раз.
Они выскочили из вагона. «Стойте здесь и никуда не уходите, я сейчас всё узнаю», – сказал парень и побежал на вокзал выяснять, где московский поезд. Тут же вернулся, и они вместе побежали на нужную платформу. «Лишь бы состав задержали», – неслось в голове у Капитонова, поскольку по времени тот давно уже должен был отправиться. К счастью, поезд будто ждал опаздывавшего, и едва Геннадий Фомич заскочил в вагон, тронулся. Капитонов даже не успел поблагодарить своего спасителя, лишь крикнул:

– Как тебя зовут?
– Ян, – донеслось в ответ.
«Эх, если б я был таким же высоким, как Ян, Катя бы меня не бросила», – подумал Капитонов.


*  *  *
Он вошёл в купе совершенно счастливым и первое, что сделал, – это выставил на небольшой столик Цертлихе Кэтхен.

Вместе с ним в купе ехали ещё двое – мужчины лет тридцати, они с интересом поглядывали на Капитонова и его цветок.

– Ребята, вы кто? – спросил Капитонов.
– Мы? – удивился один странному началу знакомства, но милостиво ответил: – Мы переводчики.

– Переводчики, коньяку будете?
– Не, мы не пьём, – ответил второй.
– Если б вы знали, как мы вас догоняли, вы бы выпили, – погрустнел Капитонов.
– А кто это «мы»?

– Я и Цертлихе Кэтхен.
– Кэтхен? – первый оглядел внимательно цветок. – За Кэтхен, пожалуй, и выпьем.

Новые знакомые неторопливо беседовали, потихоньку потягивая коньяк, говорили в основном о впечатлениях, полученных в Германии, и незаметно докатили до очередной границы. Поезд встал, и по вагонам пошла таможня.

В купе ворвалась краснощёкая тётенька в форме и уставилась на Цертлихе Кэтхен.
– Цветок, – спросила, – чей?
– Мой, – ответил задремавший было Капитонов.

– За провоз через границу требуется пошлина. Или платите, или выбрасывайте.
– Большая пошлина-то?
– Нормальная, – она назвала сумму.
Капитонов покряхтел, прикидывая, что если экономить и больше ничего себе в дороге не позволять, то на остающиеся деньги можно как-то дотянуть до своего уфимского пристанища. И достал кошелёк.

– Эх, – сказал один из собутыльников, когда таможня удалилась, – я ведь знал о карантине растений, не догадался предупредить.
Капитонов не ответил, он заснул и спал до самой Москвы.


*  *  *
Вернувшись в Уфу, он первым делом занялся своей новой страстью: пересадил Цертлихе Кэтхен в специально купленный глиняный горшок, протёр влажной тряпочкой каждый листочек, полил отстоянной тёплой водой – в общем, нянчился с цветком, как с ребёнком, и при этом представлял, как подарит эдакое чудо Екатерине Исаевне, и как та обрадуется, и как они вместе будут любоваться необычными махровыми соцветиями.

Вечером, бережно держа обеими руками заветное сокровище, торжественной походкой он направился к дому бывшей супруги, гибким воином африканского племени влетел по ступенькам на четвёртый этаж и, задохнувшись, застыл перед дверью в предвкушении если не восторгов, то тихой радости. В этот момент он заробел совершенно по-детски и долго не решался постучать. Возникли сомнения. Как никогда был нужен совет настоящего друга, и тогда Геннадий Фомич отправил эсэмэску Вальтеру. «Просто постучи в дверь», – был ответ. К ответу ещё прилагались интернетовские ссылки, но он решил открыть их позже. Сжал пальцы в кулак, медленно согнул руку в локте и стукнул в дверь три раза – не сильно, но уверенно.

Дверь открыл незнакомый мужчина, и сердце Капитонова сжалось от боли, в глазах потемнело, голова закружилась, и он сдавленно произнёс:

– А Катя дома?
– Ты что, спятил? – женщина смотрела на него в недоумении.

Капитонов встряхнул головой, пытаясь освободиться от наваждения:
– Извини, Катюш, плохое померещилось…

Та покачала головой и впустила Геннадия Фомича в комнату.
Он осторожно развернул упаковку и улыбнулся смущённо.
– Вот, Катюш, это тебе!

И женщина улыбнулась в ответ, и засветилась розовым заревом при виде махровых сердечек, и даже поцеловала Капитонова в щёку. Он растрогался.
– Тебе нравится?

– Да, замечательное каланхоэ.
Капитонов обиделся: она разбиралась в орхидеях и ничего не понимала в...

– Это не совсем каланхоэ, это Цертлихе Кэтхен, специально для тебя привёз из Германии.
– У них, возможно, и Кэтхен, – ответила женщина, – а у нас... Впрочем, не важно. Дорог не подарок, а внимание.

Капитонова опять покоробило, но он промолчал. Как водится, по-стариковски выпили чаю, а потом, уже уходя, Геннадий Фомич спросил:
– Можно я буду приходить почаще, вы – единственное, что у меня есть, – ты и Цертлихе Кэтхен.

Женщина пожала плечами.
– Конечно, приходи, я вижу, ты не равнодушен к одной из нас.

И снова улыбнулась. Её улыбка показалась Капитонову неожиданно нежной и ласковой. И он подумал, что, возможно, наконец-то обретёт долгожданное счастье. По крайней мере, в этот момент в его душе царили гармония и спокойствие.


*  *  *
А на следующее утро бодрый и свежий Капитонов летел на работу. Нет, конечно, не летел, а ехал на обычном городском пазике. За тридцать пять лет, что проработал в вузе, он научился безошибочно, не глядя на таблички номеров, определять автобусы своего маршрута. Эта способность проявилась у него давно, ещё в молодости.

Однажды ранним утром, когда февральская метель, словно в гигантском миксере, смешивала снежные хлопья с морозной темью, и в этом круговороте ничего нельзя было разглядеть, Капитонов интуитивно почувствовал, что автобус, подкатывающий к остановке, – его. Не тот, что проследовал чуть раньше, и не тот, что выруливал из-за поворота, а именно этот, – и он сел в него, не глядя на номер маршрута. И интуиция не подвела Геннадия Фомича. В следующий раз он уже намеренно не смотрел на номера автобусов, угадывая свой из множества других. Это стало своеобразной игрой, вошедшей потом в привычку: Капитонов безошибочно садился в нужный автобус, и многолетний опыт ни разу не подвёл его.

Капитонов ехал на работу и предвкушал радостную встречу с коллегами, обдумывая, как он будет рассказывать о поездке, о выступлении в Филиппс-уни, о ярких знакомствах с известными немецкими учёными, о незабываемых экскурсиях по Марбургу и, конечно же, не преминет сказать о Цертлихе Кэтхен – о маленьком чуде, вдохновившем его, неожиданно вернувшем надежду на счастливую семейную жизнь.

Как это часто бывает, реальность не всегда совпадает с мечтами. Действительность коварна. На факультете студенты, казалось, не замечали Капитонова, спешили мимо. И на кафедре коллеги встретили не особо радостно, даже отводили глаза, словно стыдясь чего-то нехорошего. На душе Капитонова стало тревожно, он почувствовал: что-то должно случиться. Так бывает, что неизвестность пугает, особенно если не знаешь, чего ждать.

– У нас всё нормально? – спросил он у ассистентки Любочки, но она не успела ответить.
В дверях появился Дмитрий Анатольевич, заведующий кафедрой, один из его лучших учеников – в свои сорок уже доктор и профессор, нагловатый и независимый, с дурацкой привычкой жевать жвачку, которую не выплёвывал даже при разговоре.

– Геннадий Фомич, зайдите ко мне. – Голос заведующего был жёсток, сух и резок: не попросил, а потребовал.

Присели за стол друг против друга. Помолчали. Когда напряжённое ожидание стало для Капитонова невыносимым, он не выдержал:
– Что происходит, Дима…

– Дмитрий Анатольевич, пожалуйста! – перебил заведующий, продолжая интенсивно жевать.

Капитонов вздохнул:
– Что случилось, Дмитрий Анатольевич? Я же чувствую: что-то не так.

Заведующий заговорил, глядя куда-то в стол, нервно вертя в руках дорогой паркер:
– Вы же знаете, Геннадий Фомич, что в связи с кризисом вуз недофинансируется, и администрация вынуждена предпринимать меры по оптимизации штата сотрудников. Поэтому пенсионеры – а вы у нас пенсионного возраста – подлежат сокращению, и контракт с ними не продлевается.

Помедлив немного, утешил:
– Зато скоро вам не нужно будет платить за капремонт, указ такой готовится, специально для стариков.

Капитонов ожидал чего угодно, только не этого. Словно всё было сказано другому человеку, не ему и не про него. Он смотрел в широкое лицо жующего заведующего и ничего не понимал, да и не хотел ничего понимать: он, проработавший в вузе, на факультете, всю свою сознательную жизнь, абсолютно не представлял себя вне кафедры. Как? Он не сможет больше войти в аудиторию, не услышит колкое, но ставшее давно родным и приятным «пигмей», произнесённое полушёпотом растерявшимся студентом, которого вдруг застанет врасплох каверзным вопросом? То есть всего этого больше никогда не будет?

Его судьба была решена цинично и без его участия. Горечь перехватила дыхание, и в голове поплыли смутные картинки: укоризненно качающая головой Катя, хищные щупальцы орхидей, сумрачно жующий Дмитрий Анатольевич и хохочущий Вальтер… Лишь образ Цертлихе Кэтхен вернул его к реальности, жестокость которой следовало ещё осознать.


*  *  *
Смеркалось. Капитонов понуро брёл на остановку. Холодный ветер бил в лицо мелкими каплями дождя, и они собирались на краешках глаз предательскими слезинками. Было слякотно и мерзко. Подошёл знакомый пазик, Капитонов влез в него с трудом, представив себя со стороны стариком-пенсионером. В автобусе ему уступили место у окна, и он попытался отключиться от привычной возни и суеты пассажиров: как всегда, кто-то громко говорил по телефону, кто-то ругался с кондуктором, кто-то отрешённо мычал пьяную песню.

Капитонов ехал и рассуждал о том, насколько был прав Вальтер. Как можно было историку не заметить, что в стране разгул дикости и жестокости XVII века? Не заметить и не быть готовым к ударам судьбы? Вся его жизнь прошла в кабинете да в аудитории, не считая ежедневных поездок по одному и тому же маршруту. Он, словно каланхоэ, был закрыт от реального мира защитным колпаком, только колпак этот забыли убрать, и Капитонов тихо «сгорел» на работе, так и не успев расцвести и раскрыться в своих талантах.

«Семнадцатый век…» – задумчиво проговорил Капитонов и вывел пальцем на запотевшем стекле римскую цифру «XVII».

– Вот те раз! – картинно всплеснула руками подкравшаяся сзади кондукторша. – Интеллигентный с виду мужчина, а неприличное слово написал.

– А ещё и в галстуке! – вдруг завизжала она.
Это не буквы, а римская цифра «XVII», – хотел было возразить Капитонов, но тут увидел за окнами незнакомую местность – чужие дома, чужой город и понял, что автобус идёт по другому маршруту. Неужели впервые за многие годы он ошибся и уехал в другую сторону?

– Да ведь уже неделя, как в городе изменили маршрут движения, – совсем разозлилась кондукторша.

Капитонов выхватил из кармана мобильник и отправил Вальтеру эсэмэску. Ответа, разумеется, не было. Лихорадочно и машинально он стал отправлять новые эсэмэски, ещё и ещё… Не было ответа. И тогда он вспомнил об интернетовских ссылках, которые ранее прислал Вальтер и по которым так и не успел пройтись. Он кликнул на одну из них – открылась страница «Марбургского исторического вестника» с его фотографией и восторженным отзывом о недавнем выступлении. Лекция была названа блестящей квалифицированной работой, проведённый анализ – тщательным, выводы – убедительными, а сам Геннадий Фомич именовался звездой российской исторической науки и учёным мирового уровня. Статья была подписана знаменитым Христианом Вестерманом. Другие ссылки тоже содержали хвалебные отзывы. Это был успех.

Обескураженный Капитонов поднял глаза и увидел у самого выхода девушку и парня – оба рослые и светловолосые, – на миг ему показалось, что это немка Александра и поляк Ян, которые помогли ему довезти цветок до Екатерины Исаевны, показалось, что Ян – это он сам, а Александра – юная Катя.

Автобус остановился, юноша и девушка вышли в ночь, и Капитонов заспешил за ними. Больше его никто никогда не видел.

Женщина ждала его несколько месяцев, и только когда розовые сердечки Цертлихе Кэтхен осыпались, она ждать перестала. Она любила орхидеи и ничего не понимала в каланхоэ.