Утопия 13

1
И зачем я иду в «Букинист», мне совершенно неведомо. У меня есть все или почти все книги, о которых можно было мечтать в юности. Причём их столько, что и не прочтёшь за одну человеческую жизнь. «Это означает только то, что жить придётся долго», – усмехаюсь в усы.

Книги заполонили моё жилище. Избавиться от них невозможно. Бывало, терял их при переездах, что-то раздаривал юным читателям, друзья и знакомые по природной забывчивости не возвращали взятые на время томики, но количество книг не уменьшалось: стоило только появиться свободному пространству на полках, как его моментально занимали новые издания.

Раньше я хвастался тем, что в моей библиотеке – одна… две… три тысячи книг, сейчас я не знаю, сколько их, хотя и пытаюсь время от времени описывать её разделы. Книги стали доступнее, и я могу себе позволить любое бумажное издание.

Текст, как и человечек, рождается нагим и беззащитным. Взрослея, он облачается в одежды и прикрывается переплётом. Чтобы заглянуть в душу книги, её требуется раскрыть. Но не тут-то было! Не всякая книга торопится впустить тебя в свой мир. Она порой капризна в выборе читателя. Бывает, что общаешься с такой довольно продолжительное время, а она остаётся холодна и надменна, как высокомерная женщина, которая никогда тебе принадлежать не будет.

Да, книга – это женщина, и мы стремимся понять, насколько она прекрасна, – заглядываем ей в глаза и вдыхаем аромат её духов.

Мы не делили женщин на хороших-плохих,
И, пожалуйста, уйми своё умище!
Так, значит, мы напрасно пишем стихи?
Просто мы единственную ищем…


2
Я снова в книжном. Ни одна из книг не спешит в мои объятия, и я отвечаю тем же – скучающим взглядом обвожу полки и жду: не ёкнет ли сердце. Это случается внезапно, как любовь; объяснить невозможно, почему сердце вдруг тянется к тому или иному томику. Но когда такое происходит, испытываешь сладкое чувство обретения. Это своеобразный наркотик, на который «подсаживаешься», а потом ежедневно ждёшь прихода блаженства и кайфа. Ждёшь – и жадно рыщешь глазами по полкам. А бывает и так, что день изо дня проходишь мимо одной и той же книги, которую никто не желает замечать, не говоря о том, чтобы купить, – настолько она непривлекательна, непрезентабельна, несостоятельна. И вдруг что-то меняется, и словно видишь её в другом ракурсе и радуешься нечаянной радостью.

Сегодня, кажется, именно такой случай.
Тысячу раз я брал её в руки, и ни разу она не согрела мне сердце. А сегодня что-то случилось, произошло. Я вдруг понял, что мне нужно именно это издание 1971 года с утерянной суперобложкой – «Утопический роман XVI–XVII веков». «Утопия» – вот слово, которое меня тревожит. Тревожит и не даёт покоя. Иногда мне кажется, что и сам я создаю Утопию и даже живу в придуманном мной мире!


3
Если уж говорить о непонимании, то вот что ещё смущает. Толик Утилизатор, с которым мы вместе ходим в «Букинист», берёт книги для того, чтобы читать в туалете. И знаете, почему он так поступает? Он думает, что оптимизирует время, которое тратится нерационально на физиологические потребности. За эту странность друзья в шутку прозвали его Утилизатором Времени, а потом сократили имя до Утилизатора. Толик к прозвищу привык и не обижается. Я думаю, он считает, что утилизатором быть почётно.

У Толика неплохая домашняя библиотека, но он, в отличие от меня, никому не даёт своих книг. А если бы и давал, вряд ли я стал бы брать их у него, потому что ярко представляю Толика, сидящего со спущенными штанами на унитазе с книжкой в руках. Чем после этого может пахнуть книга? Даже если освежителем воздуха, все равно не очень приятно. Именно по этой причине мне не хочется знать, что он читает, а Толик постоянно об этом трындит. Я не слушаю, а он трындит. Это каким же нужно быть занудой?

Толик думает, что он мой друг, а я так не думаю. Человек, который пукает, когда читает книгу, не может быть моим другом. Хотя не уверен, что это основная причина. Антипатия, скорее, вызвана тем, что Утилизатор предпочитает жить в антиутопии, что для меня абсолютно неприемлемо. Я предпочитаю жить в мире, где нет вражды и общественных противоречий. Мир, где нет вражды… Разве может быть что-нибудь прекраснее?! 


4
С Утилизатором мы разошлись по политическим мотивам. Толик считает себя гражданином и патриотом и поэтому называет правительство сраным. Но я не понимаю, для чего нужно называть сраное правительство сраным, если и так всем понятно, что оно сраное. Что от этого изменится? Да ничего, разве что Толик постепенно превращается в брюзгу и невыносимого неврастеника, как только начинает о политике рассуждать. Нервирует всё это.
Мне не интересны его разговоры, потому что в моём государстве нет правительства, а значит, нет и необходимости называть себя патриотом: я просто люблю то место, где родился и вырос. Этого мне вполне достаточно. Даже то, что я родился в пятницу 13-го, никак на меня не повлияло. А родись я, скажем, 7-го, стал бы я намного счастливее? Мне думается, что не стал бы, несмотря на то, что все считают семёрку счастливым числом. Я помню один такой оптимистический стишок:

День седьмого ноября –
Красный день календаря.
Погляди в своё окно:
Всё на улице красно!

Красный цвет всегда считался символом крови и пожарищ. А я очень люблю жизнь и не могу себе позволить такого оптимизма. Всё-таки хорошо, что я родился 13-го, а не седьмого!
Хотим мы того или нет, но числа, подобно словам, способны приобретать в речи дополнительные – часто ассоциативные – значимости. Я, например, называю свою страну Утопия-13. Это, конечно, связано с Воннегутом. Он, ещё будучи молодым, написал свою первую, довольно странную книжку «Механическое пианино». У нас она вышла в 1967 году под названием «Утопия 14». Мне подумалось, что «Утопия 13» звучит несколько лучше: я ведь тоже пишу странные книжки, и неплохо опережать на один шаг самого Воннегута. Ему от этого ни жарко ни холодно, а мне чуточку веселее от переклички с ним.


5
Выходим из магазина, и Толик замечает то, чего бы я никогда не заметил. «Почему на тротуаре валяются женские прокладки?» – спрашивает он. Вопрос звучит неожиданно. Я не знаю на него ответа и не могу удовлетворить любопытство приятеля: в книгах, которые я читаю, ничего об этом не написано. На улице, под яблонями, что растут рядом с «Букинистом», много другого мусора: обёртки от конфет «Белочка», пустые стеклянные баночки из-под детского питания, длинная ржавая труба. Рядом с ней я вижу кривую швейную иголку – вижу такую мелочь, но не вижу прокладок. Толик, как утилизатор, обладает всевидящим оком... 

Я поднимаю взор и вижу над собой спеющее яблоко. Это замечательный фрукт, который некогда свалился на голову Ньютона, чем принёс немалую пользу человечеству. Срываю его и пытаюсь надкусить.

– Что ты делаешь? – ужасается приятель.
– А что?
– Нельзя есть городские яблоки! Разве ты не знаешь? Мало того что в них копится свинец от близости проезжей части, так ещё и деревце растёт среди мусора.

– Мусор когда-нибудь уберут. А яблоко вполне себе съедобное. Видишь, оно червивое. Даже червь не побрезговал. Почему должен брезговать я?
– А не судьба была хотя бы помыть? Вообще-то для червя яблоко – целая вселенная, а ты её сейчас поедаешь.

– Дождь был совсем недавно и смыл всю пыль, так что я поедаю чистую вселенную.

У Толика не остаётся аргументов, для того чтобы воспрепятствовать моему чревоугодническому настроению, и он машет на меня рукой: мол, что с тобой разговаривать, коль родился баобабом. На самом-то деле я с ним внутренне даже согласен, но признавать его правоту не хочется. Противоречие заложено в глубине моего характера. И ничего с этим не поделаешь. Оттого и мучаюсь.

Вообще-то Толик – мой фанат: он читает всё, что мною написано. Не знаю, радоваться этому факту или огорчаться, потому что он всё истолковывает по-своему. Я не против интерпретаций, но ненавижу антиномичность его рассуждений. Читая мои книжки, он умудряется наполнять их исключительно собственными мыслями. Толик из тех, кто не умеет слушать, а тем более читать других. Он не может воспринимать собеседника адекватно. Меня это бесит, а иногда я ему просто завидую. Почему? Потому что Толик агрессивен и умеет защищаться. По сравнению с ним я – беглец. Моя стратегия в том, чтобы предотвратить вторжение, а не обороняться. Лучше избегать противоречий, и я всё время бегу из одной утопии в другую, не случайно эта уже тринадцатая. Я бегу и никак не могу остановиться.

На самом деле я, конечно, никуда не бегу, а остаюсь на месте или в лучшем случае ухожу в себя. Но ведь не скажешь, что я ходец или ходок. Нет таких слов. Так уж устроен язык, в плену которого находятся наши мысли, что волей-неволей приходится мириться с неправильным термином и говорить «беглец».


6
Наконец избавляюсь от Толика и прихожу домой. Блаженно опускаюсь на кресло за письменным столом. Указательный палец привычно нащупывает кнопку включения на ноутбуке. Пока комп грузится, поднимаю взгляд на книжные полки, нависшие над столом, – мой кабинет набит чужими мыслями. Я читал где-то, что сознание человека живёт отдельно от тела. Мозг для него только биокомпьютер, который меняется, как только морально устаревает или ломается. Я и сам, помнится, сменил немало компьютеров – разных по скорости и объёму памяти, но все равно в подобные теории не верю. Их придумывают фантасты, а не утописты. 

Книги на полках только с виду безмятежны. Но я-то знаю, насколько они могут быть агрессивны. Чьё-то сознание закрепило информацию с помощью примитивных литер и теперь с их помощью пытается вторгнуться в мозг и заменить мои собственные мысли чужими. Мне это претит, но не всегда удаётся противостоять вторжению. Довольно часто приходится бежать или любым иным способом изолироваться от агрессора.

Всё-таки не надо завидовать Толику: его антиномичное отторжение чужого не от большого ума, скорее – от его отсутствия. Толик – дебил. По какой-то причине Господь не дал ему мозгов. Иногда мне кажется, что от этого он счастлив. А иногда одолевают сомнения. Меня смущает его постоянное брюзжание. Если Утилизатор ворчит, значит, его что-то не устраивает. Блаженный вёл бы себя иначе. Всё ли так, как я думаю? А вдруг на самом-то деле Толик живёт в Утопии, а я, соответственно, в антимирах?


7
Стучат. И я вздрагиваю. Это наверняка мама. Я ещё не открыл дверь, но знаю, что это она. Был бы кто другой, обязательно позвонил бы в звонок. А мама всегда забывает, что есть у двери такая кругленькая штучка, на которую нужно надавить пальцем. Сколько раз я пытался ей объяснять это, но все равно срабатывает многолетняя привычка: она всю жизнь прожила в деревне, а там ни у кого дверных звонков почему-то не было. Просто не дошёл прогресс до их дверей.

Иду открывать и чувствую, как досада корчит на лице гримасу. И мне от этого неприятно: вот открою я дверь, а мама увидит мою скукоженную рожу и расстроится. Но ничего не могу с собой поделать. Я раб глупых привычек.

– Здравствуй, мама, – говорю. – Я же просил тебя не стучать, есть такая специальная кнопочка…
Мама смущена и смотрит на меня грустно.
– А я только подошла к двери, даже не притронулась к ней.

– Ну а кто тогда стучал, родная моя?
Мама как ребёнок, совсем не могу на неё сердиться. Хмурые складки на лбу разглаживаются – я улыбаюсь. И мама улыбается в ответ.

А Старуха Сверху и Старуха Снизу уже выскочили из своих квартирок и настраивают локаторы на нашу беседу. Они в ночных рубашках и тапках, а у верхней ещё и платок накинут на плечи. Мне повезло, что на моей лестничной площадке живут только молодые семейные пары, которым глубоко плевать на личную жизнь соседей, но этажом выше и этажом ниже прозябают любопытные старухи. У них нет Интернета, а потому им доступны новости исключительно местного масштаба – глобального мира для них не существует, их вселенная не выходит за рамки нашего подъезда. Но если рассуждать здраво, то ведь и мне по барабану, что творится сейчас на альфе Центавра. Как я могу осуждать людей, которым другие миры неведомы! Им можно только посочувствовать. Тем не менее подъездные старухи – зло, с которым приходится как-то уживаться, убежать от них при всём желании невозможно, да и не имеет особого смысла.

– Что ж ты меня держишь на пороге? Я хочу к тебе домой, – говорит мама. – Я вот сырочки купила – попьём с тобой чаю.
– Мама, я не могу тебя впустить, – отвечаю. – И ты знаешь это. Ты же умерла. Разве тебе плохо на том свете?

– Так бывает, когда человек не готовится к смерти, – говорит Старуха Снизу, поглядывая на нас недоброжелательно. – Не может смириться с этим и страдает.

Я посмотрел на злую соседку с нескрываемой ненавистью: у меня и так нервы ни к чёрту, а ещё и она бесит. Старуха Снизу заторопилась и ушла к себе, недовольно хлопнув дверью, а верхняя только вздохнула: «Йо-хо-хо-о!» «И бутылка рома!» – откликнулось внутреннее эхо.

– Нет-нет-нет, – заторопилась мама, – там совсем не плохо. Там хорошо, но я захотела к тебе. Впусти меня, пожалуйста!

Я растерялся. Что делать? Если впустить, соседки меня осудят и будут долго трепаться по этому поводу. А если не впустить? Они не станут трепаться?

Пока я так рассуждал, мама прошмыгнула мимо меня, и вот уже слышно, как она хлопочет на кухне.

Я посмотрел на Старуху Сверху и пожал плечами – мол, ничего не могу поделать, – та молча развела руками и убралась восвояси.


8
Стучат ещё сильнее. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Сон с мамой отлетает, с сожалением ещё пытаюсь ухватиться за него, ведь хотелось-таки чаю попить, поговорить с матерью. «Это сон, сон… – плывёт в голове, – это всего лишь сон, и вот он исчезает светлым облачком…» А в дверь стучат.

Недовольный, резко распахиваю дверь, готовый придавить того, кто за нею.
– Почини звонок, – говорит Толик Утилизатор, нагло отодвигает меня и проходит в комнату. – Заснул, что ли? Долблюсь полчаса, не меньше.

– А чего долбиться, если человек спит? Пришёл бы потом.
– Потом не могу, у меня дела.
– Какие могут быть дела у бывшего опера? Ты же нигде не работаешь.

– Если человек безработный, это совсем не значит, что у него нет дела. Хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. И настроен серьёзно.
– А ты меня спросил, хочу ли я говорить с тобой? И потом, у тебя была сегодня такая возможность. Что ты молчал?

– Ты не понимаешь, об этом нельзя говорить на улице, походя. Нужна деловая обстановка.
– Здесь у меня домашняя обстановка…
– Не будь занудой, домашняя тоже устроит. У тебя есть чай? Не пожмоть, налей чашку другу, очень уж пить хочется.

Ну вот что с таким поделаешь? Рычу, как голодный тигр, и иду на кухню.


9
– Не делай этого, – говорит Толик, отхлёбывая чай по-татарски – из блюдца.
И куда он торопится? Я ещё себе не успел налить.

– Чего «этого»?
– Ты хочешь влезть в эту книгу со всеми потрохами и раствориться в ней. Я знаю.

Моё негодование, вызванное наглостью приятеля, не знает границ. Я стою с горячим чайником в руке и понимаю, что ещё чуть-чуть – и кипяток вместо чашки польётся на его плешивую голову.

– Я никому не сообщал о своих планах.
– Подумаешь, не сообщал, нетрудно догадаться. Ты ж купил в «Букинисте» книгу Томаса Мора и теперь намереваешься пожить в ней и даже переписать отдельные страницы. Как бывший опер, обещаю, что ничего хорошего из этого не выйдет, не получится, не срастётся.

– Стоп! – Я останавливаю его трёп. – Вот тебе ложка, ешь варенье и не канифоль мне мозги. У меня есть собственная методика осмысленного вторжения…

– Собственная методика? Ах-ха-ха! Развеселил! У филолога есть собственная методика исследования истории. Ха! Уморительно! Долей кипятку, пожалуйста, что-то чай быстро остывает. Есть один момент, который никакой методикой не объедешь.

– Выкладывай…
– Голые факты. Они просто есть. Они существуют. От них никуда не денешься. Их невозможно игнорировать или переосмыслять.
– Как раз в этом ты и не прав.
– Считаешь меня дебилом?
– Немножко.

– Дебилом нельзя быть немножко. Значит, ты считаешь меня дебилом?
– Не лезь в бутылку. Не хочу с тобой драться.
– Ты хочешь драться? Может, всё-таки научишься вести научный диспут?

– Может быть, ты научишься слушать? Я не имею отношения к академической науке. Я обыкновенный писатель и, в отличие от тебя, недотёпы, понимаю, что нельзя оперировать голыми фактами.

– Может, их надо одеть? Ах-ха-ха!
– Ты сам это сказал и теперь близок к истине. Ты не находишь, что есть существенная разница между голым и одетым человеком?

Толик призадумался и ошарашенно выдавил:
– Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь.

– Как люди наряжаются в платья, так и факты не живут голыми. И согласись, что в одеждах они несколько иные. Археологи по раскопанным черепам воссоздают лица умерших, и никто этому не удивляется, хотя каждый понимает, что облик выйдет весьма приблизительным. А если у исторического факта истлела одёжка, разве не логично попытаться восстановить её?  Душа исторической эпохи требует особой реконструкции. Скорее всего, её можно только прочувствовать и попытаться описать свои ощущения.

– Эта мысль мне годится, – говорит Толик. – Мне пора. Но перед тем как уйти, я предупреждаю тебя как друга: забудь про эту книгу и даже не читай её.

Он поднимается со стула, берёт трость и шляпу и собирается идти к выходу. «Откуда взялись трость и шляпа? – думаю я. – У Толика их отродясь не было».

– А куда ты так торопишься? Я не допил чаю, а ты уже встал, это невежливо. Съешь вон конфетку.
– Сам съешь, я их ещё в детском саду объелся.
– Может, ты и арбузов в детском саду объелся?
– А при чём тут арбузы? – спрашивает он, выходя за порог.

Я не успеваю ответить: входная дверь захлопывается на замок. Правда, я не спешу отойти от неё: Толик не будет Толиком, если не позвонит вновь и не доскажет что-нибудь, что посчитает важным и безотлагательным.

Но он не звонит. Обиделся, наверное. Я снова остаюсь один. И слава богу.


Бойтесь женщин с волосатыми ногами
Интродукция

Кстати, а на самом деле, при чём тут арбузы?
А арбузы ни при чём. Просто однажды, когда-то давно, когда я ещё ходил в садик… Да, да, да, я ходил в садик «Солнышко», и, кажется, это была самая первая Утопия в моей жизни. По мысли того, кто придумал детский островок счастья, жизнь там была устроена разумно и регламентированно. Всё делалось строго по времени изо дня в день. Рано утром мама отводила меня в садик, и, прощаясь с ней возле шкафчика, я отчаянно заглядывал ей в глаза, надеясь, что она передумает и не оставит меня среди чужих стен, чужих детей и чужих тётенек. Когда это случилось в первый раз, я тихо поплакался ей в пальто, но чуда не случилось, и пришлось принимать новую для меня действительность такой, какая она была.

А реальность была ужасной, потому что на обед давали суп с варёным луком, который я тогда почему-то не переносил. То есть от него меня тошнило. Но детсадовская повариха норовила засунуть варёный лук в каждое блюдо. Только в компоте его да в яблочном пироге не было.

– Он у вас плохо ест, – жаловалась воспитательница маме. – Почему вы не приучите его?

Воспитательница была высокой золотокудрой блондинкой, намного выше моей мамы. Лица её я не помню, помню только резкий жёсткий голос и волосатые ноги. Мама смотрела на неё печально, вздыхала и соглашалась:
– Да, он и дома плохо ест…

Я запомнил тогда: моя особенность в том, что я плохо ем. «Мама! Здесь везде варёный лук! – хотелось закричать мне. – Я не могу есть варёный лук, могу зелёный со сметаной, могу свежий репчатый, а варёный не могу!» Другие дети спокойно поедали супы и каши и не жаловались, а я нарушал утопические правила, оттого меня часто ставили в угол.

И я стоял часами, совсем не понимая, почему я должен стоять лицом к стене. Кому от этого лучше? Но раз взрослые говорят, что так нужно, значит, нужно. Правда, в угол ставили не только меня, поэтому странная послеобеденная процедура воспринималась мной как особый обряд. «Видимо, таковы правила жизни», – сделал я для себя философское заключение.

Однажды в садик завезли арбузы. Отродясь я их не видел, да и потом долго видеть не приходилось. Фрукты тогда были редкостью, особенно зимой. Правда, арбуз не фрукт, а ягода, как позже объяснила учительница биологии. Но в садике-то зачем такие сложности?

Когда в очередной обед раздали тарелки с супом, то рядом положили и по кусочку арбуза. Ароматная мякоть, пересыпанная чёрными семечками, сочилась розовым цветом.

– Арбуз можно брать только тому, кто доест суп! – объявила воспитательница железным голосом.

Я понял, что попал, поскольку от супа тут же срабатывали рвотные рефлексы. Пытаться проглотить ложку лукового бульона, а потом проблеваться – это возможно, но неразумно. А разум говорил, что не нужно избегать искушения: надо съесть то, что называют арбузом, а потом – будь что будет.

Когда воспиталка отвернулась, я быстренько откусил край арбузного ломтика – невиданное доселе блаженство объяло меня и поманило в изысканно-сладкий мир наслаждений, после чего сдерживать нахлынувшие гастрономические порывы я даже не пытался – через пару секунд на столе рядом с тарелкой супа трагично покоилась обглоданная зелёная корка.

Воспиталка взвыла, когда заметила мою проделку, вытащила меня из-за стола и привычно отправила отбывать наказание. Я стоял в углу и радовался тому, что успел съесть ломтик арбуза и теперь знаю, что это такое. А ведь иначе он мне бы и не достался. Я чувствовал себя победителем, и наказание было мне наградой. Да и воспиталку я не воспринимал серьёзно. По моим тогдашним представлениям, волосатые ноги могли быть только у мужчин, а если у женщины волосатые ноги, то она как бы и не женщина, и не мужчина… Никто. Тогда чего же её слушаться?

Не успел я всё это толком обмозговать, как воспиталка выцепила ещё одного негодяя, им оказался Ахмат, живущий через дом от меня.

– Стойте смирно и не поворачивайтесь! – прозвенел стальной голос. Как можно не повернуться, если тебе приказывают не поворачиваться? Ахмат тут же и повернулся.

Но зря он это сделал. Воспиталка рассвирепела и со злостью стянула с него штаны. Я офигел: стоять без штанов перед мальчиками и девочками, перед воспитательницей и поварихой было стыдно. Дети смеялись. Ахмат плакал.

Мне сейчас его жалко, а тогда было не до жалости – я боялся, что и со мной поступят так же. Стоял, уткнувшись в стенку, и почти не дышал, боялся повернуть голову.

Детская психика Ахмата не перенесла унижения. После того как его опустили в детстве, он так и не сумел стать мужчиной, а превратился в тряпку и чмошника. Когда я встречаю Ахмата на улице, то вновь переживаю тот детский ужас, поэтому прикидываюсь, что не узнаю бывшего приятеля. Он, кстати, поступает аналогично.

Воспиталке, конечно, попало от заведующей за неэтичный поступок, но, думаю, она только встряхнула золотыми кудрями и тут же про всё забыла. Ей было глубоко плевать на детские переживания, ведь у неё были волосатые ноги.


10
Я стал прибираться в квартире: время от времени приходится избавляться от пыли, которая оседает на книги и книжные полки. И откуда она берётся в таком количестве? Неделя без влажной уборки – и задохнёшься. Поэтому чистить и чистить. Протирать и мыть. Практически ежедневно.

Звонок в дверь застал меня именно за этим занятием. Открываю – на пороге Толик с арбузом.

– Опять?! – вырвалось у меня.
Толик посмотрел на тряпочку в моих руках.

– Что опять?
– Да ты только что опустошил чайник на моей кухне, а теперь опять припёрся. Кстати, чай был с вареньем.

– С вареньем? Ошибаешься. На, держи арбуз, – сказал Толик и прошёл мимо меня в комнату; хорошо хоть кроссовки скинул.

Он немедленно подошёл к книжным полкам и стал бесцеремонно перебирать на них книги, вытаскивая одну за другой, при этом бормоча что-то невнятное себе под нос.

– Хоть бы разрешения попросил! – не удержался я от замечания.
– Ещё чего! Ты мне друг, поэтому терпи мои выходки. Откуда у тебя новые книги? Эти не из «Букиниста».

– Не хочу я ничего терпеть! И какое тебе дело, откуда у меня книги, я хожу не только по букинистам. Вообще-то я хотел прибраться и поспать, утомился сегодня.

Он промолчал, отложил книгу и стал перелистывать страницы староверческого журнала конца XIX века.

– Расколом увлекаешься? Хрониками? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ты вообще-то как себя чувствуешь? Меня пугает твоя неадекватность, вот я и зашёл. Вроде не пьёшь и не колешься, а ощущение такое, что наркоманишь. Грезишь наяву и выдаёшь глюк за глюком. Так ты говоришь, что я заходил? Как это было?

Я напомнил ему, рассказав про его недавнее посещение не без доли сарказма, а потом добавил:
– Возможно, это у тебя проблемы с мозгами. Давно не проверялся?

– Давно, – ответил он задумчиво. – А ведь я не шучу. Ты говоришь, что я пил чай с вареньем, а у меня аллергия на сладкое. Я тебя неоднократно предупреждал об этом. Это был не я, Рафаил. Это был человек, выдававший себя за меня.

Про аллергию я действительно знал. Сам я сладкоежка, и у меня всегда с собой сладкое. Толик обычно отказывался и ворчал, когда я пытался угостить его шоколадкой или конфетами.

– А зачем кому-то нужно прикидываться тобой?
– Никому. Поэтому и может быть лишь одно объяснение произошедшему. Это был похититель мыслей.

– Что за бред!
– Ты, похоже, не сталкивался с этим, а я сталкивался.
– Немудрено, ты же бывший опер.

– Вот именно. Но ключевое слово здесь не «опер», а «бывший». Скажи, а до человека, выдававшего себя за меня, больше никто не заходил к тебе?

– Никто! Представь себе – ни-кто! Я спал, и мне снилась мама! Понимаешь? Мама! Я скучаю по ней, а ты постучал и прогнал сон. Ты чего припёрся?

– И сам не знаю, ноги привели. Теперь догадываюсь, что хотел уберечь тебя от опасности. Видишь ли, ты приносишь домой чужие мысли. А тут приходит некто и крадёт твои собственные. Понимаешь?

– Нет, и понимать не желаю, – я стал раздражаться. – Давай ты оставишь меня в покое.
– Разумеется, я ухожу, – сказал Толик мрачно. – Это хорошо, что ты любишь чистоту и прибираешься дома, не буду тебе мешать.

Он направился к двери и, уже открыв её и переступив за порог, обернулся.

– В городе стало много мусора, – сказал он. – Странного мусора. Ещё более странно, что мусор проникает в наши квартиры. Мы сами впускаем его. И даже не пытаемся утилизировать.

В другой раз я бы обязательно сострил про мусоров и прошёлся бы по бывшей профессии приятеля, но сейчас не стал, Толик утомил меня.

– Если тебе что-то покажется странным, то просто позвони мне. Ничего не говори в телефон, я сам приеду и выслушаю тебя, – бросил напоследок Толик, и дверь за ним закрылась.


11
Я стоял у двери и никуда не уходил. Толик всегда Толик: сейчас он позвонит вновь и ещё что-то скажет – то, чего не сообразил сказать сразу.
Раздался звонок. Я открыл дверь.

Толик был мрачен.
– Если я приду ещё раз, спроси меня: «Как дела, Анатолий?» – и тогда я отвечу невпопад: «Ты настоящий кретин, Рафаил!» Это будет нашим паролем. Если отвечу как-то иначе, будь осторожен: я не я.

Бедный Толик! Это была чистой воды шизофрения. Я знал, что шизофренику нельзя говорить, что он шизофреник, надо во всём соглашаться с ним. И я согласился.


12
Толик, в отличие от меня, не настоящий книжник, он бывший мент-оперативник, и этим всё сказано. Читать он начал только тогда, когда был изгнан из полиции. История его отлучения от храма имени Модеста Мусоргского – дело тёмное, но Толик намекает, что копал под высокопоставленного чиновника, вот и пострадал. Что ж, так бывает: когда роешь яму под горой, всегда есть опасность, что тебя ею же и придавит.

Я стал припоминать подробности наших прежних разговоров. В последнее время он всё чаще и чаще рассказывал, как за ним следят, как его квартиру облучают специальными лучами, и от этого он в вечном депресняке. Его россказни казались мне бредом и чушью. Но ведь надо было сразу сообразить, что это начинающееся расстройство нервной системы. Все признаки налицо. Он же постоянно чего-то боится. И когда рассказывает мне о своих страхах, возможно, надеется на мою помощь. А я так жестоко обхожусь с ним.

На мгновение мне стало стыдно, но лишь на мгновение, потому что в следующую секунду я вспомнил вопрос Толика: «Не приходил ли кто к тебе ещё, кроме меня?» Я вздрогнул. Как же не приходил?! Приходил… Вернее, приходила. Мама. Но ведь это был сон, не так ли?

Я открыл дверь и поднялся выше по лестничному пролёту, позвонил Старухе Сверху. Дверь долго не открывали. Прислушался – вот наконец раздалось шарканье тапочек.

– Кто там?
– Валерия Евграфовна, это Рафаил.
Звякнула цепочка, дверь открылась.

– Валерия Евграфовна, вы не помните, во сколько ко мне мама приходила? – спросил я, сильно сомневаясь в том, что поступаю правильно.

Валерия Евграфовна молча всматривалась в меня. Как говорится, прошла вечность, прежде чем она ответила.
– Лет шесть тому назад. А во сколько не помню, – ответила она, и я услышал нотки сочувствия в её голосе.

«Что и требовалось доказать! – подумал я. – Ну, конечно, это был сон!»
– Спасибо, Валерия Евграфовна, вы мне очень помогли, – сказал я и, развернувшись, пошёл к себе, ощущая спиной подозрительный взгляд старухи.

Теперь наверняка сочтёт, что я шизик. Блин, надо просто выспаться и ни о чём больше не думать! А как же не думать? Если что-то со мной явно не так. До сегодняшнего дня всё было так, а сейчас нет: что-то мучит и не даёт покоя. Что изменилось? Вроде ничего, все вещи на своих местах, где им и положено быть, только на диване валяется раскрытая книга, которую давеча принёс из «Букиниста». Ну да. Книга – единственная новая вещь, что появилась в квартире. И она раскрыта. Я читал её, прежде чем заснул.

Я взял книгу и удобно устроился в компьютерном кресле. Текст был нудноватым, поэтому какое-то время пришлось вчитываться в него. Вчитываться – это такой процесс, когда ты перебираешь буквы и слова, пропечатанные в книге, а смысл их до тебя никак не доходит. Должно пройти какое-то время, пока сознание не переместится на пожелтевшие страницы, только тогда и начинается настоящее чтение. В такие моменты ты совершенно отрешён от реальности и принадлежишь иному миру.


По коридору до острова
Интродукция

Я шёл длинным, петляющим коридором. Шёл и шёл, а он и не думал заканчиваться. Меня мало интересовало, куда я иду и что со мной будет за очередным поворотом. Хотя и догадывался, что там то же самое – длинный узкий коридор, уходящий в вечность.

Но это же нормально – не думать, куда ты идёшь? Или нет? Вот родился человечек, и он ещё не знает, куда передвигается на кривых ножках. Спотыкается и падает. А родители покупают ему ходунки, чтобы не падал. И он носится в этих ходунках почём зря. Радостный такой. И смеётся громко, улыбается всем направо и налево. А вырастает и становится, к примеру, клоуном. И ходунки превращаются в высокие ходули. И ходит он на них, как идиот, по арене кругами, корчит смешные рожицы. Хотя ему, может, и не смешно вовсе, потому что недавно мама умерла. А все вокруг потешаются над ним и тычут в него пальцами. И в чём смысл такого хождения? Чтобы смешить? Чтобы зарабатывать деньги? Да бросьте вы, нет в этом никакого смысла. Что в ходунках, что на ходулях – всё одно…

В коридоре, которым я иду, стены непроницаемы, и за ними тоже кто-то ходит. И справа, и слева. Я знаю, что они есть, эти люди, они живут какой-то иной жизнью, не известной мне. За стены-границы я не могу выйти, а странные люди изредка возникают на моём пути, чтобы потом снова исчезнуть. Я же не знаю, как пройти сквозь стены, чтобы почувствовать и понять ту другую жизнь. Вероятнее всего, у тех, кто за стеной, тоже есть свой собственный коридорчик, поэтому они не очень-то стремятся знать что-либо обо мне и моих мыслях.

Так гусеница плодожорки вгрызается в яблоко и ползёт к его сердцевине. У неё инстинкт. Ей природа подсказывает, что в центре фрукта – вкусные семечки. Если догрызётся до них, то сумеет насытиться, а если нет – значит, не судьба. А с другой стороны яблока в тот же самый момент вгрызается другой червь и тоже ползёт к сердцевине. Они, эти два червя, живут в разных коридорах и не видят друг друга. Но инстинктивная цель у них одна. Только насладиться семечками сможет лишь тот, кто быстрее до них доберётся. Поэтому вполне вероятно, что всё дело в скорости.
Человечество живёт, всё время ускоряясь. Остановишься – останешься без семечек. И вот тут кроется противоречие. Счастливую жизнь только Карл Маркс и Фридрих Энгельс представляли себе в борьбе, большинство же людей мечтало о покое и гармонии. Но кто-то нет-нет да и подначивал: «Вперёд, быстрее, к семечкам!»
Я и сам не знаю, почему всё иду и иду по узкому коридору, если на самом-то деле мечтаю об острове. Он намного шире и окружён морем. И никаких стен у моря нету. Поэтому и дойти до острова по коридору невозможно. Так я думаю, но всё иду и иду, надеясь дойти.


13
На следующее утро, как всегда, не обнаруживаю никакой еды на кухне и понимаю, что хочешь не хочешь, а нужно идти в магазин. Спускаюсь вниз, у дверей на первом этаже, колдуя ключом в дверях, копошится Соседка Снизу. Она вырядилась в немыслимо древнюю кофту, а рядом – ни пройти ни объехать – её огромный чёрный пёс.

– Здравствуйте, баба Шура, – бодро кричу в спину старухе, всё время забывая, что она подслеповатая, а слышит-то вполне сносно.

– Это кто? – спрашивает она вместо приветствия.
– Привет, Сеня, – говорю псу и глажу его, а тот привычно машет хвостом; потом отвечаю соседке: – Это Рафаил.

Соседка поворачивается и, приблизив высохшее лицо к моему, рассматривает меня. Глаза её подёрнуты влажной белёсой плёнкой.

– А-а-а, Рафаил… Ну как твоя мама? Что рассказывала?
Я холодею и съёживаюсь.

– Когда?
– Вчера. Она же приходила к тебе.
Я растерянно смотрю на пса, не зная, что ответить, словно жду от него подсказки.

– Гав, – радостно откликается Сеня, типа «Ты что, не помнишь?» – и радостно виляет хвостом.
– Потом расскажу, – отвечаю и поспешно выхожу на улицу.

На улице – осеннее хмурое утро. На асфальте – желтизна опавших листьев. Дворник метёт мусор: обрывки бумаг, пластиковые бутылки и стаканчики, полиэтиленовые мешочки и многое другое сгребает в небольшие кучи.

Я достаю телефон и звоню Толику.
– Алло! Как дела, Анатолий?
– Ты настоящий кретин, Рафаил, – откликается он. Голос его звучит мрачно.

– Знаю, – отвечаю ему.

Сую телефон в карман и безмятежно бреду по улице. В голове рождается мелодия, и я пытаюсь петь: ля-ля-ля...