Юбилей Ленина

Когда мне исполнилось семь лет, Ленину стукнуло ровно сто, и вся страна праздновала. Папа сказал тогда:
– Самат, ты уже совсем взрослый: осенью пойдёшь в школу, и игрушки тебе больше не понадобятся. Стыдно, если школьник играет игрушками, да ещё и в юбилейный год. Дедушка Ленин не одобрил бы.

– Да, стыдно, – согласился я, но в глубине души опечалился.
Как? Неужели придётся расстаться с моими друзьями – с Белочкой, Мальчиком, Мишкой, Клоуном и доктором Айболитом? Они были дороги мне. Папа – строитель и часто ездит по командировкам. Я скучаю по нему и жду его возвращения, зная, что он тоже скучает. Из командировок папа всегда привозит игрушки. Вот Клоуна, например, он привёз из Красноярска, а доктора Айболита – с Игарки, когда отстраивал город после случившегося большого пожара. И как теперь от них отказаться? Плохо человеку, когда он один, горе одному… Неужто дедушка Ленин не одобрил бы? Взгрустнулось.

– А Белочку можно оставить? – взмолился я. – Мы ж с тобой из него копилку сделали. Копилка не игрушка.

Я вовсе не оговорился: Белочка в моих детских играх всегда был мальчишкой, поэтому и говорил я о нём только в мужском роде.

– Копилка не игрушка, – подтвердил папа. – Белочку можно оставить. Пусть стоит на серванте. – Папа уважал мои детские игры и тоже признавал в резиновом зверьке мужчину. Тут мы понимали друг друга.

Однажды друг мой Герка похвастался, что у него есть копилка – фарфоровый поросёнок, и как только чрево животного наполнится, его разобьют, и в Геркиной семье будет много денег. Для чего их семье много денег, Герка объяснять не стал, но я подумал, что, в принципе, это не плохо, и потребовал у родителей такую же копилку. Папа не стал заморачиваться, а взял моего Белочку и подверг его небольшой хирургической операции, сделав небольшую прорезь для монет.

– Это копилка, – сказал он.
Я некоторое время осмысливал произошедшее: Белочка всё-таки не фарфоровый поросёнок. Но после того как папа опустил в него пару монет, быстро сообразил, что содержание, конечно же, важнее формы.

А вскоре я по-настоящему оценил полезность такой вещи, как копилка. Когда к нам приходили гости и узнавали об истинном предназначении Белочки, они щедро делились монетами, которые бессмысленно болтались в их карманах и от которых, не будь меня, они не знали бы, как избавиться.

– Какой хороший ребёнок! – умилялись чужие дяди и тёти, поражаясь моему новому увлечению, и в шутку просили: – Отдайте нам своего мальчишку, пусть поживёт у нас.

– Такой самим нужен, – смеялся отец. – Вот если не будет слушаться, тогда другое дело…

Белочка стал быстро тяжелеть, и играть с ним становилось всё сложнее. Правда, скоро я осознал преимущество моей копилки по сравнению с фарфоровыми: монеты легко входили в неё и так же легко извлекались. В любой момент. Не надо было ждать, когда копилка наполнится, ничего не надо было разбивать.

Иногда я доставал содержимое Белочки и любовался монетами. Бабушка увидала однажды кучу мелочи на диване и разменяла на новенькие металлические рубли: монеты были выпущены к юбилею Ленина, и его профиль сиял на каждой из них. Как солнце. И в один момент я вдруг стал обладателем пяти таких монет. В те времена это были вполне приличные деньги. На пять рублей можно было купить с десяток интересных книг. Например, о Ленине. Одну такую я прочитал вместе с мамой, называлась она «Удивительный год» и рассказывала о жизни вождя мирового пролетариата в Шушенском. От моего родного Ачинска Шушенское находилось довольно далеко, но папа сказал, что оно в нашем Красноярском крае, и этим фактом я почему-то гордился.

Папа был ошарашен результатом моей детской забавы: пять монет с ленинскими профилями имели ощутимый вес. Он озадаченно посмотрел на меня и, состроив серьёзную мину, предложил:
– Давай и из Клоуна с Мишкой сделаем копилки? Глядишь, так и на школьную форму накопишь.

Он шутил, конечно, но шутка показалась несмешной.

В то время я лелеял мечту, о которой боялся кому-либо рассказывать. Наверное, я был совсем глупым мальчиком, несмотря на то, что ещё до школы научился читать и осилил много полезных книг. Но тогда, разумеется, я этого не осознавал. И даже удивлялся, что все вокруг, и особенно взрослые, не могут понять совершенно простых вещей. Например, того, что у меня есть старшая сестра. Родители всегда говорили «была». И дедушка с бабушкой грустно кивали: «Да, была… Только она умерла. Давно. Когда ты ещё не родился».

Я никак не мог понять, что значит «умерла». Умирают старые и больные люди. Потом их хоронят. За нашим домом как раз та самая улица Калинина, по которой несут умерших на кладбище. Родственники их идут за гробом и плачут. А иногда на похоронах бывает и весело: играет духовая музыка, и люди идут нарядные, о чём-то оживлённо беседуя. Или вот по телевизору показывают, как хоронят космонавтов. Торжественно, чинно, красиво… Много военных... Вкладывают урны с прахом в стену Кремля. Так бы и смотрел всё время.

По радио постоянно слышу песню «Ленин всегда живой», и папа тоже говорил, что Ленин живее всех живых, а ведь дедушке этому сто лет… Скорее всего, похороны – такая игра для взрослых, а в гробе на самом-то деле никого и нет. Надо быть совсем дураком, чтобы поверить, будто в небольшой коробочке умещается целый космонавт.

В нашей семье, например, никто же не умирает и никогда не умрёт, потому что… Потому что так не бывает. Потому что я их всех люблю. Зачем тогда придумывать всякую ерунду про мою сестру? Разве можно представить, чтобы она лежала в деревянном гробу? С закрытыми глазами. И чтоб потом её засыпали землёй. Такого быть, разумеется, не могло. От меня явно что-то скрывали.

Тогда я подумал, что мама с папой отдали сестру чужим людям – тем, что приходят к нам в гости. Однажды мне это даже приснилось – я проснулся ночью и зарыдал. Прибежала встревоженная мама, села ко мне на кровать.

– Зачем вы отдали мою сестру? – закричал я, и слёзы обиды потекли по лицу. – Я так хотел, чтобы у меня была старшая сестра!

Мама тоже заплакала. И тогда я подумал: наверное, она не виновата. Это мог сделать только папа, он один имел право наказывать меня за шалости. Вот и сестра, скорее всего, нахулиганила, и поэтому он отдал её кому-то из чужих людей. Я растерялся тогда, прижался к маме и спросил:

– А вы меня никому не отдадите?
Мама ничего не отвечала, а только долго вздыхала и гладила меня по голове, пока я не заснул…


*  *  *
А однажды сестра пришла ко мне. Я её сразу узнал, хотя раньше никогда не видел. Я даже догадался, что зовут её Тая. Она была высокой и стройной, в лёгком воздушном платьице, похожем на облачко. И ещё запомнились модные тогда танкетки, застёгивающиеся на ремешочек. Удивило, что цвет их совсем не сочетался с белизной платья. Они были оранжевые.

Я было бросился обнимать Таю, а она – раз – и уклонилась. Я пронёсся мимо, глупо расставив руки, а когда, сконфуженный, обернулся, она уже стояла на Покати-горе – так мы называли крутой склон к Чулыму, где однажды играли с Геркой, убежав из дома на целый день. Она смотрела на меня ласково и немного насмешливо, как на малого ребёнка.

– Так нечестно, – сказал я, обидевшись.
– Забирайся сюда, – позвала она.

Я взбирался довольно долго: путаясь в длинной траве, падал и всё не мог дойти до неё. А когда наконец дошёл, то осмотрелся и удивился тому, как ярко вокруг. Солнце, довольно редкое тем летом, стояло в зените, прямо над нашими головами. Я посмотрел вниз, надеясь увидеть петляющий Чулым во всей его красе, но вдруг всё померкло – и я испугался. Тая взяла меня за руку.

– Не бойся, это просто ночь, и звёзды ещё не вышли. Давай взлетим над облаками и поиграем. Над облаками всегда светло.
– Но я не умею летать, – сказал я.

А она зашептала мне прямо в ухо – и от её тёплого дыхания стало щекотно:
– Какой ты смешной! Просто вытяни руки в стороны – и лети! Догоняй! Замай меня! – И она вдруг унеслась куда-то вверх.

Я поспешил последовать совету сестры: вытянул руки, и в это мгновение восходящие потоки воздуха подхватили меня и понесли вслед за нею. Яркое солнце больно ударило в глаза, я зажмурился, а когда вновь раскрыл веки, то увидел бескрайнее синее небо и охапки разорванных облаков, неспешно плывущих к солнцу. Они были и справа, и слева, и сверху, и снизу. Тая легко скрывалась среди них в белом, облачном платьице, и только оранжевые танкетки с ремешочками, мелькавшие словно солнечные зайчики, выдавали её.

– Я здесь! – Тая выглянула из-за соседнего облачка, рассмеялась звонко и играючи швырнула в меня облачной ватой. Туман на время залепил глаза, а когда он рассеялся, она была уже далеко и дразнила меня:
– Самат, догоня-я-яй!


*  *  *
Я проснулся оттого, что мама дотронулась до моего лба.
– Приснилось чего? – спросила она.

Я помотал головой и не стал ничего рассказывать. Я чувствовал, что обладаю тайной, касающейся только меня и моей сестры. Тая не сказала, можно ли рассказывать маме о нашей встрече. «Узнаю в следующий раз, – подумал я. – Спрошу у старшей сестры». В том, что будет «следующий раз», я нисколько не сомневался.

Теперь я каждую ночь взмывал над облаками, туда, где всегда солнце, и мы продолжали наши странные игры. Я никак не мог замаять Таю, она, казалось, нисколько не уставала, а у меня от стремительных перелётов от облачка к облачку голова начинала кружиться.

– Постой! – Не выдержал я однажды и сделал глупость. Я сказал:
– Дедушка с бабушкой говорят, что ты умерла. Ведь это неправда?

Она тут же оказалась возле меня, и игра прервалась.
– А что говорят мама с папой?
– Они ничего не говорят, только мама плачет. Скажи мне, что это неправда.

Она молчала долго. Лицо её было рядом, и я внимательно его рассматривал: карие глаза старшей сестры стали грустными, но не было никакого сомнения, что они живые. Тем не менее я разволновался.

– Скажи мне, что это неправда.
– Это неправда, – ответила она.
Тихая улыбка осветила её лицо заревом заходящего солнца.

– Не грусти, – ободрил я её. – Теперь мы всегда будем вместе. Если тебя отдали чужим людям, то я накоплю много денег и выкуплю тебя.


*  *  *
«Всё-таки как приятно осознавать, что у тебя есть старшая сестра, что она думает о тебе и заботится. Можно запросто забраться к ней на облако и мечтать рядышком о чём-нибудь хорошем», – думал я, подходя однажды к парку имени Ленина, где мы договаривались встретиться с Геркой – моим другом, который был старше меня на год, успел окончить первый класс и пользовался в дворовой компании непререкаемым авторитетом.

Он поджидал меня возле афиш у входа.
– Пошли полазим, – Герка указал на старинный дом, стоящий рядом с парком. Здание было двухэтажным, первый этаж – из красного кирпича, а второй – из потемневшего дерева с резными наличниками на окнах.

Летом мы любили исследовать старые дома, хотя нам часто за это влетало: и от жителей, за то что лазим где не следует, и от родителей – за трико, разодранное о торчащие из стен гвозди, и запачканные напрочь рубашки. Но старые постройки обладали магической силой, вновь и вновь притягивали к себе. В них когда-то жили другие люди; время ещё хранило их следы, по которым можно было представить ускользавшую в небытие человеческую жизнь.

По выступам наружной стены мы взобрались на второй этаж и осторожно влезли в разбитое окно, опасаясь порезаться о торчащие в рамах осколки стекла. На втором этаже никто не жил. Мы вышли на лестничную площадку и, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить жителей первого этажа, осторожно выбрались на чердак, полный всякого хлама, а потом через слуховое окно – на чуть покатую крышу, которую пронизывали столбики печных труб.

Мы уселись на коньке крыши, лёгкий ветерок доносил запахи сада, стало так хорошо, что захотелось поговорить о чём-нибудь приятном.

– А в моём Белочке уже пять рублей, – похвастался я.
– Белочка – это «она», – Герка пытался учить меня правильной речи, но я не разделял его убеждений.

– Белочка – мальчишка, а «она» – это девочка, как моя старшая сестра.
– У тебя нет сестры, – заявил Герка. – Она умерла.
– Неправда, – возразил я. – Хочешь, я открою тайну? Никому не скажешь?

– Посмотрим.
Ответ мне не понравился, и Герка вмиг стал несимпатичен, но я уже не мог молчать и враз выложил секрет, который так долго скрывал.

Герка слушал, по-взрослому морща лоб, и хмурился. Рассказ о сестре ему не понравился.
– Это так здорово играть с сестрой в догонялки за облаками! – выдохнул я.

– Так не бывает, – усмехнулся Герка. – Почему ты врёшь? Люди не летают.
– Как это не летают! – Я возмутился. – Это же так просто! Только никто об этом не догадывается!

– И ты можешь полететь?
– Конечно, могу.
– Докажи!
– Смотри, – сказал я. Встал, зажмурил глаза и вытянул руки в стороны.

Ветер легонько щекотал мои ладошки, но никакой тяги, как я ожидал, не последовало. Я даже попытался подпрыгнуть, но оторваться от крыши так и не удалось.

Герка засмеялся, и смех его больно окорябал душу. Ах ты не веришь! И тогда я побежал по крыше и, как следует оттолкнувшись, взмыл над Ачинском. Удар был неожиданным и ошеломляющим. Я почти ничего не почувствовал, только услышал крики сбегающихся отовсюду людей.

Упал я в кусты, которые смягчили падение, через какое-то время смог сам подняться и под вздохи старушек, перемежающиеся с проклятиями в мой адрес, стремительно рассёк толпу набежавших зевак и заспешил домой.

Я шёл быстрыми шагами, не оглядываясь. Следом, едва поспевая за мной, семенил Герка. Он что-то твердил обычным уверенным голосом, пытаясь утешить меня, но я его совсем не слушал. Он больше не казался мне авторитетным второклассником – скорее, походил на докучливого детсадника из младшей группы.

Я был ошеломлён и пытался понять, почему мне не удалось взлететь как прежде. Ответ казался очевидным: рядом со мной не было старшей сестры. В белом платьице и оранжевых танкетках на ремешочках. Вот если б она…

Дома я вытащил из Белочки юбилейные монеты. Пять ленинских профилей выстроились в ряд. Ленину исполнилось сто лет. В каждом Ленине было сто копеек. Если накопить сто таких монет, их наверняка хватит, чтобы вернуть Таю. Вот мама-то обрадуется! Я взял на кухне нож, достал игрушки и стал прорезать в них отверстия: сначала в докторе Айболите, потом в Мишке, а потом… А потом подошёл папа и стал помогать мне. Я был не против.