Лети, пташка!

Почему я так часто думаю о женщине, с которой меня практически ничего не связывало? Думал о ней позавчера, думал вчера, думаю сегодня и, возможно, буду думать ещё и завтра. Я никогда не был в неё влюблён и даже имени её не знал. Мы и встречались-то только дважды, да и то с интервалом в тридцать лет. Честно говоря, она была случайной попутчицей – одной из великого множества попутчиц и попутчиков, с которыми встречается ежедневно человек, связанный по профессии с разъездами и командировками.

А было так.
Как всегда, я опаздывал. Поезд давно должен был тронуться. Но мне везло. И это не в первый раз. Заскакиваю в вагон в последнюю минуту к неудовольствию проводницы. Но она делает вид, что сопереживает, и даже не спрашивает ни паспорта, ни билета. Потом посмотрю, говорит. Но в вагоне ещё одна проводница. Она старше и злее, смотрит на меня как голодный зверь на дохлую пташку. Ну, это я преувеличил, разумеется. И она не зверь, и я человек свободный и гордый. Если и пташка, то совсем не дохлая. Силёнок хоть отбавляй, и преодолеть ненавидящий взгляд я способен. По узкому коридору с суетящимися пассажирами пробиваюсь к отмеченному в билете купе. В одной руке ноутбук, в другой – чемодан на колёсиках. Его то и дело приходится перетаскивать через бесконечные саквояжи, женские сапоги и мужские ботинки. Душно, несмотря на прохладную осень за окнами, и в своём непромокаемом плаще взмокаю изнутри.

Дверь купе отъезжает, и вваливаюсь неприлично – задом, втаскивая за собой чемодан, в тесное пространство между диванами.

– Привет! – бросаю привычно тому, кто сейчас может находиться за моей спиной.
– Привет! – раздаётся в ответ.

Голос женский. Лучше даже так: это голос уверенной в себе женщины.

Вздрагиваю, понимая, что облажался. Я всегда отличал женщин от существ женского пола. Достойных женщин надо и приветствовать достойно. Оборачиваюсь и снимаю шляпу. Передо мной статная дама-львица, и фамильярное «привет» было, конечно же, совсем неуместным. Приходится раскланиваться и, глупо улыбаясь, делать хорошую мину при плохой игре.

Нет никакой нужды завязывать беседу, поэтому, разложив вещи и переобувшись в тапочки, сажусь у окна напротив попутчицы и делаю вид, что читаю журнал. Молча ждём. Поезд тронулся, и скоро можно будет попить чаю и вздремнуть.

Нас только двое. Мужчина и женщина в одном купе. Это неудобно. Когда, наконец, оградят мужчин от назойливых женщин и придумают раздельные билеты? Шучу-шучу! Просто попутчица меня внимательно рассматривает и не скрывает этого.

Я не выдерживаю.
– Может, выпьем чаю?
Достаю обычные в таких случаях печеньки-пряники. Она не отвечает, о чём-то задумавшись.
– Поухаживаю за вами, схожу за кипятком, – говорю.

Возвращаюсь с двумя дымящимися стаканами в новеньких изящных подстаканниках. Ставлю на столик. Присаживаюсь. А она смотрит на меня глазами цвета поблёкшей бирюзы, в которых глубоко припрятана хитринка, и говорит:
– Хотите, я вам спою?

– Не-не-не! – ужасаюсь я. – Не люблю самодеятельность!
– Что ж, потерпите немного, а потом я сама угощу чаем с булками.

Она смеётся, радуясь тайным мыслям, и, облокотившись о столик, заунывно затягивает:

Лети, пташка-канарейка…

Я её тут же узнаю. И песню, и женщину. Хотя прошло – страшно подумать! – лет тридцать, никак не меньше.

Сердце вздрагивает и начинает колотиться, словно просится наружу. Смотрю – на среднем пальце у неё тот самый квадратный перстень с бирюзой. Чуть заметная трещинка пересекает камень. Раньше, помнится, он был расколот…


*  *  *
Я спал тогда. Тридцать лет тому назад я спал, и снилась мне казахская степь – бесконечное жаркое пространство с выцветшей зеленью на утомительно серой земле, пересыпанной охрой. И всадник в усталом седле терпеливо преодолевал долгий путь, прислушиваясь к скрипу болтавшейся при ходьбе селезёнки степного коня. И стучали копыта о глину, выбивая гневную пыль на спешивших следом угрюмых степняков-кочевников, когда животное вдруг споткнулось и чуть не сбросило хозяина наземь.

В этот миг я проснулся и, найдя себя на верхней боковой полке плацкартного вагона, вспомнил, что второй день еду в славный город Павлодар по казённой надобности. Притормозивший было поезд снова набрал скорость и легко бежал по казахской степи, выстукивая такт весёлыми колёсами. С шумом пролетели вагоны встречного товарняка, и снова потянулась унылая, однообразная картинка выжженной земли. Солнце садилось.

Я посмотрел на часы и застонал от досады. Конечно же, проспал: вагон-ресторан, где можно было поесть или пополнить запасы съестного, скорее всего, уже закрыт. А дорожная сумка, когда-то заполненная домашней едой, была легкомысленно пуста.

Тем не менее я ломанулся по вагонам, преодолевая барьеры из железных дверей и пассажиров в спортивных трико и тапках, наполнивших, как нарочно, узкие коридоры и грохочущие тамбуры вагонов.

В ресторане было пусто. От двух рядов ничем не покрытых столов веяло грустью. Только у самой кухни-буфета сидела, облокотившись о стол, девушка. Она спала. Так мне показалось вначале. Но тут сквозь шум колёс донеслась до меня песня. Я её слышал раньше неоднократно. Да что там говорить, эту песню знала вся страна! Она была казачьей, и пел её Григорий Мелехов в знаменитой картине «Тихий Дон». И вдруг поёт девушка, юная совсем:


Ой да редко так бывает,
Чтоб летел орёл да пал.
Редко-редко так бывает,
Чтоб гулял да замуж взял.

Я стоял и ждал, пока она обратит на меня внимание, но, казалось, ей было глубоко наплевать, есть кто-нибудь рядом или нет.

– Девушка, перестаньте выть! – сказал я наконец.

Согласен – поступил бестактно. Но я был голоден и злился из-за напускного невнимания к моей персоне.

– У вас можно перекусить?
Она посмотрела на меня пристально и дерзко.
– Иди спать, алкаш. Всё съели давно, одни помои остались. Вон – целое ведро. Будешь хамить – надену тебе на голову.

Я ошалел от неожиданного отпора и хотел возмутиться, подбирая самые обидные слова, но тут заметил слезинки на краешках девичьих, по-азиатски раскосых глаз и смягчился.

– Не алкаш я, – сказал примирительно, – просто есть хочу. Извини. Наверное, я опоздал.

Степь за окном мелькала унылой пустотой. Пусто было в вагоне, пусто было в желудке.

– Хуже, когда пустота в душе, – сказала девушка в ответ на мои мысли. – Так же свербит. Только заполнить её, эту пустоту, нечем. Не придумали ещё вагонов-ресторанов, чтобы насыщать страждущую душу.

– Тебя как зовут? – спросил я, присаживаясь напротив.

Но в этот момент с шумом пронеслись вагоны встречного товарняка, и я не расслышал имени. Надо было переспросить, но почему-то застеснялся.

Глаза её были бирюзовые, печальные.
– Дай угадаю, – сказал я. – Ты студентка. Недавно разбежалась с парнем и назло всем устроилась работать посудомойкой в поезд. Пока каникулы и не начались занятия в вузе. Ведь так?

– Не люблю таких, – презрительно сказала она.
– Каких это «таких»?
– Самоуверенных, самолюбивых нахалов.
– Я не такой, ты ошибаешься.
– А я и не о тебе. Я о нём, о Старостине.
– Старостин и есть твой возлюбленный?

– Был возлюбленный, а теперь негодяй и мерзавец. С чего это ты меня допрашиваешь?
– Не допрашиваю, а спрашиваю. Я журналист и часто беру интервью. Наверное, работа накладывает свой отпечаток. У тебя перстень на пальце – его подарок?

Она кивнула.
– Любишь, значит, раз до сих пор носишь.
– Я умею прощать.
– Помирилась уже?
– Нет, после такого не мирятся. Впустила в свою душу Бога, а Старостина прогнала, хотя и простила.
– Жить с Богом – это серьёзно…

– Не ёрничай, из тебя никогда не получится журналист.

Я начал сердиться.
– Почему ж не получится?
– Ты бездарен, не умеешь интервьюировать. Начал говорить о камне и тут же переключился на другую тему. Это, между прочим, бирюза. Старостин говорил, что камень под цвет моих глаз.

Я не знал, кто такой Старостин, но знал, что такое бирюза. И вообще – разбирался в камнях. В ту пору я составлял словарь наименований драгоценных и поделочных камней, надеясь проследить, как приписываемые им свойства находят отражение в вариативности названий.

– Видишь ли, мне неловко было заметить, что камень твой раскололся пополам и держится только благодаря оправе. Бирюза – камень любви и счастья. А раз он расколот, то, видимо, и между вашими сердцами пробежала трещинка. Нетрудно догадаться.

– Не трещинка, а целая пропасть, – вздохнула она.
– Бирюзу, кстати, можно склеить. – Я попытался утешить её.

– Камень-то можно. А вот кто склеит моё сердце?
– Может быть, парень на степном скакуне? Вдруг он сейчас, в это самое время, спешит к тебе через гулкое пространство?

Она не улыбнулась.
И тогда я рассказал легенду, которую вычитал недавно в «Истории печенегов» Джозиаса Адамиди. Он пишет, что печенеги-кочевники не очень-то баловали жён драгоценными камнями. Однако камни были в ходу, и превыше всех ценился матовый небесный камень из Персии. Был он голубого цвета и сулил владельцам безмятежное счастье. Один из сыновей вождя Коркут-хана по имени Байчя добыл редкий небесный камень во время набега на племя хазаров и привёз своей возлюбленной Фирюзе. Девушка обрадовалась и полюбила Байчю ещё сильнее. Не думай, что это звучит цинично: эмоции печенежских девушек были просты, а сердца бесхитростны.

Вместе с подарком Байчя привёз и пророчество от хазарина Ильдугана. «Небесный камень – хранитель любви, – сказал тот. – Он хрупок, как бывает хрупка любовь, потому что образуется из костей людей, которые умерли от неразделённой любви. Носи его на теле и оберегай. Если по камню пройдёт трещинка – знай, что есть повод для тревоги».

«Тебе не о чем тревожиться, Фирюза. Любовь моя вечна. Только следи за цветом камня. Хазарин предупредил, что если он побледнеет, то это к болезни и скорой смерти. Второе свойство, увы, никак не связано с моей волей. Но если и суждено тебе заболеть, то клянусь умереть вместе с тобой в один и тот же день» – сказал её возлюбленный, отправляясь в очередные набеги, и Фирюза стойко переносила одиночество. Каждый день вспоминала Байчю и любовалась его подарком.

Увы, в мире нет постоянства, и однажды Фирюза заметила, что на поверхности камня появилась трещинка. С каждым днём она становилась всё больше, и всё большая тревога охватывала её сердце. От переживаний она заболела, и небесный камень вдруг сделался бледным, словно прощальный свет утренней луны. И тогда Фирюза попросила брата Асыла разыскать Байчю и передать ему камень. «Ничего ему говорить не нужно, – сказала она. – Если он меня ещё любит, то поймёт всё сам».

Брат исполнил её просьбу. Когда Байчя увидел камень, он вмиг забыл о наложницах, любви с которыми тогда предавался, и в сопровождении небольшого отряда бросился через огромную степь к возлюбленной. Но, увы, не успел. Было слишком поздно. Болезнь развивалась стремительно, и Фирюза скончалась, не дождавшись любимого мужа. И тогда Байчя исполнил данную однажды клятву. Он убил себя на могиле Фирюзы, попросив друзей схоронить себя рядом с любимой, которую однажды предал. А небесный камень с тех пор стали называть фирюзой. Или бирюзой – по-нашему.

– Так что твой перстень весьма опасен. Он может предсказывать несчастье.
– На всё воля Бога, – сказала девушка. – А предсказывать будущее я и сама умею. Я знаю, что стану исполнительницей русских народных песен, заслуженной артисткой. А замуж никогда не выйду.

«Это с твоей-то татаро-монгольской физиономией – исполнительницей русских народных песен?» – удивился я, но ничего не сказал.

Она  словно услышала мой вопрос:
– Одни и те же племена участвовали в этногенезе и русского, и татарского народов, поэтому нет ничего удивительного, что мне нравятся русские народные песни.

Я тогда увлекался Гумилёвым и знал, что такое этногенез. Но откуда такое в голове юной девушки?! Мне нужно было спросить, каким же образом обидел её мужчина, что она больше не желает выходить замуж, но постеснялся. Вместо этого неудачно съёрничал:
– Прям-таки заслуженной артисткой? Может, лучше – народной!

– Звание народной не даётся по указу властей, – ответила она. – Если народу понравятся мои песни – буду и народной.

– По крайней мере, одному представителю народа ты уже нравишься, – улыбнулся я.

– Вот и прекрасно! Посиди пока. Я думаю, что природа на меня не обидится, если вылью помои прямо в степь, иначе они скиснут до утра в жаре. Пойду освобожу ведро, уже стемнело, и никто не заметит. Как раз и поезд ход сбавляет. А потом напою тебя чаем с булками. Хочешь?

И как это прекрасно прозвучало – «чай с булками»!

– Я помогу тебе, – сказал я.
– Да не надо, не пачкайся, я быстро.

Она схватила ведро и выскочила в тамбур.
Через минуту раздался её встревоженный вскрик – в окно я увидел, что мы проезжали какой-то разъезд. Угораздило же посудомойку опорожнить ведро именно в этот момент! На освещённой платформе мелькнуло испуганное лицо облитого помоями плешивого мужичка в белом костюме. Девушка вернулась в вагон. Она была растеряна и долго приходила в себя.

– Успокойся, – говорю. – Что сделано, то сделано. Теперь не исправить. Ты же простила мужскую обиду, и этот мужик тебя тоже простит.
Она посмотрела на меня большими глазами.

– Ты не понимаешь… Это был он!
– Кто он?
– Мой несостоявшийся муж.
«Немезида, богиня мщения…» – только и подумал я.


*  *  *
Эта давняя история вмиг промелькнула у меня в голове.
– Я тебя знаю, – сказал я, неожиданно переходя на «ты». Ты певица русских народных песен.

Она рассмеялась.
– Я рада, что узнал меня.
Я всё ещё был потрясён.
– Заслуженная?

– Заслуженная артистка Республики Башкортостан!
– Ух ты! – Я задохнулся. – А камень… бирюзу ты склеила?

– Да вот же он, склеенный, но…
– Но замуж так и не вышла, – угадал я ответ и перехватил руку с перстнем.

Я взглянул на камень и вздрогнул: бирюза была безнадёжно бледной.

– Да, – ответила она на мой немой вопрос. – Я больна. Врачи дают мне целых два года, и пока ещё, слава Богу, я имею возможность петь.

– Извини, – сказал я. – К стыду своему, совсем не интересуюсь миром музыки и поэтому не могу назвать твоё имя. Запамятовал, напомни, пожалуйста.

Она назвала. Только в это мгновение загрохотал всеми четырьмястами колёсами встречный товарняк, и я опять ничего не расслышал.

– А твой Старостин, конечно же, не объявился, и ты одинока? Кстати, я так и не понял тогда, из-за чего вы расстались.

– Разве я не говорила? Через год нашей счастливой совместной жизни выяснилось, что он женат. Я его выгнала. Сказала только: «Лети, пташка!» – и хлопнула дверью. Он живёт с семьёй в Казахстане. А я, дура, до сих пор все песни пою для него. Будет совсем плохо – отправлю ему перстень с бирюзой.

– Значит, ты его до сих пор любишь?
То ли она ничего не сказала, то ли я опять не расслышал, но ответ мне не запомнился.


*  *  *
Через два года, случайно открыв газету, я обнаружил некролог от министерства культуры: с портрета на меня смотрела женщина с бирюзовыми глазами. И только тогда я узнал наконец её имя, однако сейчас не хочу упоминать его всуе. «Интересно, поспешил ли к ней на могилу её любимый мужчина? И не покончил ли он с собой?» – подумалось мне. Увы, в прессе об этом ни слова не было.