Глава 7

Даже под бременем грехов, 
Ты сияешь

Хокку из Bleach



7.

Тем временем, диалог двух Старших продолжался. Элли ответила на вопрос своей русской компаньонки кивком головы. А та на несколько секунд погрузилась в размышления. Скорее всего, в попытке хоть как-то понять ситуацию. В частности, осмыслить весьма странное обстоятельство, согласно которому, факт совпадения места, как говорится, имеет место быть – пардон за тавтологию! И что это все может означать с точки зрения пресловутой теории вероятностей. В части соотношения всего случайного и не случайного, в объективной реальности бытия.

К однозначному выводу Диана, похоже, так и не пришла. И по этой причине она продолжила выяснение обстоятельств, которые посчитала значимыми. Для себя. По причинам личного плана. Вполне понятным ее воспитаннице. И до некоторой степени известным девочке американке.

- Я полагаю, – сказала Диана, – такие неоднозначные моменты не могли остаться без последствий для девочки, которая выказала подобные наклонности. Вряд ли Вы одобрили такое поведение.

Элли тяжело вздохнула.

- Одобрила... Не одобрила... Какая разница! – ответила она. – Вы же не это имели в виду. Задайте вопрос прямо.

- Хорошо.

Диана снова сделала паузу и продолжила прямо, безо всяких обиняков.

- Вы применили к девочке те самые... болевые средства воздействия? Разумеется, имея целью дать Вашей девочке наглядное представление о том, что можно, а что нельзя?

Снова тяжёлый вздох со стороны женщины американки. И, наконец, последовал ответ. Не вполне определенный.

- И да, и нет, – произнесла она, потупив очи долу. – Все было... непросто.

- Что же здесь может быть такого сложного? – удивилась ее русская собеседница. - Или да, или нет. По другому не бывает.

- Бывает.

Элли, наконец, решилась поднять глаза на вопрошающую сторону.

- Лиза получила порцию розог, – сообщила она. - Однако сам по себе побег – один, другой, третий – значения не имел.

- Простите, – голос Дианы звучал слишком вежливо, – а Вам не пришло в голову, что применять подобные меры к ребенку, который сбежал от жестокого обращения – Вы сами так говорили! – это несколько чересчур? Глупо и жестоко?

- Показалось, – Элли согласно кивнула. – Но меня, знаете ли, никто не спрашивал.

- Кто Вас заставил? – голос гвардионки зазвучал напряжённо. – Ваш друг, этот, как его... Помощник шерифа? Или судья выдал Вам такие жесткие рекомендации?

Лиза даже возмутилась такому предположению – она ведь лучше кого бы то ни было знала, как все обстояло на самом деле, там и тогда! Однако ее Старшая просто улыбнулась.

Это была грустная улыбка. Перед очередной порцией откровений.

Весьма неприятных. Для собеседницы. И не только для нее.

- Если бы Дик Шелтон узнал... Он бы принял меры. Вправил бы мне мозги, чтобы я так больше не поступала. Да и судья Зюйдман такого бы точно не одобрил. Во всяком случае, в той форме, как это все произошло.

- А именно?

В голосе Дианы зазвучали ледяные нотки. Однако женщину американку это не смутило. Кажется, она всерьез решила довериться случайному исповеднику. Причем не только его – в смысле, ее, гвардионки – одобрению, ободрению и пониманию, но и возможному осуждению.

Не факт, что справедливому. Ой, не факт...

- Я... раздела этого доверчивого ребенка. Совсем. Полностью, – продолжила Элли.

После чего позволила себе уточнение. Несколько издевательского характера.

- Вы ведь тоже прибегали к такому способу? Ну... чтобы произвести максимальное впечатление на реципиентку болевого воздействия. И для контроля конечного результата.

Голос молодой женщины звучал подчёркнуто спокойно. как бы в отрыве от весьма неприятного содержания. Лиза видела, что ее собеседнице стало совсем неуютно. Однако Диана все же решилась.

- Да, я поступала точно так же, – ответила она. – Но всё-таки... Я всячески избегала скользких моментов. Старалась подать ситуацию их... Скажем так, полной открытости моему вниманию, при этом не унижая моих девочек. В общем, я старалась сделать это просто частью такой... воспитательной процедуры. Да, я пыталась подать все так, будто это нормально. В рамках правил, установленных мною для этого болевого действа. Как будто есть такие... правила.

- Правила устанавливали именно Вы. В отношении своих девочек. И в отношении самой себя. Задавали рамки возможного и допустимого. Руководствуясь вполне достойными намерениями. До тех самых пор, пока не споткнулись на Алине.

Словесный удар почти достиг своей цели. Диана содрогнулась на своем пружинящем ложе. Впрочем, собеседница предпочла в этот раз поддержать адресата своего выпада.

- Мы всегда ломается на таких правилах. Нам кажется, будто они защитят нас от морального осуждения со стороны окружающих, даже если те не в курсе подробностей всего происходящего. И, разумеется, от мук Ее Величества Совести. Особенно, если ситуация может быть подана так, чтобы инициативу по применению подобного принуждения к боли – давайте уж говорить честно! - проявила подвластная сторона. Однако все это не работает с теми, кого по-настоящему любишь. Вы сломались на девочке, которую полюбили. Я, откровенно говоря, тоже. Мы с Вами в одной лодке, дорогая моя Диана! Во всех смыслах. Так уж вышло.

Диана молча кивнула в знак согласия, не желая отвечать словесно. И предоставила собеседнице почетное право высказываться дальше. Каковым она и воспользовалась.

- Я действительно озаботилась в отношении Лизы подобной раздевательной церемонией. Уложила ее на ковре перед зажжённым камином. После чего выдала моей девочки полсотни розог. Не скажу, чтобы совсем уж ни за что. Как-никак, Лиза позволила себе нечто предосудительное, помимо всех своих убегательных приключений. Однако само обрамление нашего болевого общения выглядело достаточно красиво. Я освободила мою девочку от приютской одежды и, по окончании собственно болевой части, переодела ее в домашнее. Эдакая церемония смены статуса. После чего мы торжественно располосовали все ее прежние одежды. И спалили их в камине, подчеркнув тем самым, что к приютскому прошлому возврата больше нет. Чего, собственно, и добивалась моя беглянка. Кто молодец? Я молодец. Будете спорить?

Вопрос был риторический. Звучал он как некая провокация. Лиза надеялась, что Диана проигнорирует столь откровенный выпад. Однако, гвардионка, имея возможность уклониться, предпочла атаковать.

Хотя бы словесно.

- Простите, но я не понимаю, – произнесла она. - Что дурного успела натворить Лиза? По какой причине Вы сочли возможным и допустимым совершить в отношении девочки такое? И самое главное, почему она это приняла?

- Кража, – спокойно ответила Элли. – Моя девочка украла у меня деньги. Пятьдесят баксов. На побег.

- По одному удару за доллар. Не слишком ли дешево? Долго торговались, набивая цену... Которая выражалась для девочки отнюдь не в деньгах? Вам самой противно не было?

Этот комментарий был озвучен в самом презрительном тоне. Адресат вопроса пожала плечами.

- Противно... Нет, не было, - спокойно ответила она. - Насчёт торгов... Если честно, я пыталась играть на понижение ставок. Принцип один к одному был использован, скорее, в интересах моей девочки, чем против нее.

- Объясните.

Элли проигнорировала жёсткую иронию собеседницы.

- Помните, мы говорили о влиянии социальной среды на выбор решения в подобной ситуации? - спросила она.

И, не дождавшись ни ответа, ни жеста – на лице Дианы все ещё было написано презрение – продолжила.

- Что-то разумное, в смысле объективная рациональная составляющая, в этих рассуждениях всё-таки присутствует, – Элли говорила подчёркнуто спокойно. Мягко и настойчиво преодолевая сопротивление гвардионки, делая все, чтобы аккуратно подавить ее агрессию. – Вот только та самая социальная среда, в нашем случае, была более, чем странной. Она, моя девочка – вся в смятении чувств, не знающая, кому можно верить. И я, персона, имеющая нахальство сосредоточить на себе всю ее признательность - за спасение и перемену участи, с минуса на плюс. Где-то на периферии нашего общения  присутствовал Дик Шелтон - на самом деле очень важный субъект. Однако, добиваясь немедленного решения судьбы моей девочки у мирового судьи, он играл за меня. И фактически, все его заслуги – весьма значимые, вне всякого сомнения! - девочка автоматически переносила на меня, любимую. Так что, вопрос о ее наказании был решен быстро и просто. Лиза пожелала, чтобы я поступила с нею в точности так, как это было бы со мною, во времена моего детства. Я попыталась выйти из этого затруднительного положения, выдав ей полное прощение за все ее прегрешения, былые и надуманные, мыслимые и немыслимые. Бесполезно. Никакие мои аргументы, в пользу ее невиновности, не работали. Девочке было важно принять на себя порцию болевых ощущений, во искупление надуманной неблагодарности. В ознаменование личного перехода ее под мою власть и все такое прочее. Я пошла ей навстречу. И, между прочим, не пожалела об этом. Во всяком случае, поначалу.

- Интересно...

Репликой, высказанной в самом спокойном тоне, Диана снова попыталась поощрить собеседницу к продолжению высказывания. Однако женщина американка сама была готова проявить откровенность.

- Я оценила весь набор ощущений от властвования такого... жестокого рода, – сказала она. - Возможность причинять эту боль. Возможность ее дозировать... управляя страданиями мое милой жертвы. Ободрять мою девочку, в ходе истязания. И, разумеется, выдать ей прощение, в самом финале экзекуции. Знаете, наслаждение от этого совершенно непередаваемо, никакими словами. Все было бы просто волшебно... Если бы не тихий голосок Ее Величества Совести. Злобный такой и пакостный. Борьба с которым задала дальнейшую траекторию эскалации наших отношений с Лизой. Моя девочка приняла меры к моему вразумлению... Как раз назавтра, после ее посвящения в личные мои воспитанницы. Она действовала весьма жёстко, смею Вас уверить! Настолько агрессивно, что в итоге моя девочка сама устыдилась всего, что натворила. И немедленно предложила оценить все ее деяния за прошедший день, по тем самым критериям, которые применяли ко мне, во времена моего детства, которое я провела в патриархальной семье. Религиозной, зацикленной на строгом воспитании детей, без скидок на возраст, причины и обстоятельства.

На этом месте Элли сделала паузу. Смысл которой Лиза поняла вполне себе точно и ясно. Разумеется, Диана восприняла ее как некое проявление слабости. Чем попыталась воспользоваться, как говорится, по полной программе.

- Вам было приятно проделывать все это с девочкой, которая Вам доверилась, - голос молодой женщины звучал уже в тональности сарказма. – Я правильно Вас поняла?

- Да, – ответила Элли.

И немедленно осведомилась у стороны, позволившей себе вербальную атаку:
- А Вам?

Короткий вопрос прозвучал как выстрел. Разумеется, не смертельный. Но обладающий тем, что практические стрелки именуют останавливающей силой пулевого воздействия.

Диана опять вздрогнула. Прикусила губу и даже на мгновение прикрыла свои глаза.

- Да, мне тоже было приятно проявлять власть над моими девочками в подобных обстоятельствах, – произнесла она, взяв себе пару мгновений для успокоения нервов. – Но по-настоящему это удовольствие было связано только с моей Алей. Остальные... Там было все иначе. Я могла отстраняться от ситуации. Вы правы, мое чувство собственной важности приятно щекотали болевые аспекты участия в решении весьма тонких проблем наших весьма своеобразных девочек. Проблем, которые сложно было бы разрешить без моего вмешательства. Насчёт моей Али, Вы почти не ошиблись. В первом приближении. В реальности было много обстоятельств, которые частично извиняли мое дрянное поведение. Но были и такие, которые выставляют меня в куда менее приглядном свете. Алина меня оправдала, полностью и без оговорок. Доказала свою любовь и преданность мне. Но я все помню. Уж Вы мне поверьте.

- Охотно верю, – согласилась Элли. – Мне тоже есть, что вспомнить... Все те глупости и ошибки, которые простила мне девочка, явившаяся моему взору на обочине заснеженной лесной дороги в Новой Англии, в Рождественский сочельник. К примеру...

Здесь она усмехнулась.

- Скажите, дорогая Диана, сколько ударов Вы раздали этим несчастным девчонкам, обречённым на Ваши услуги неофициального палача? Ну, за всю Вашу розгомахательную карьеру?

Ещё один меткий удар – словами, как пощечиной. Диана стиснула зубы, но ответила.

- Не знаю, – сдавленным голосом произнесла она. – Всякий раз это было по-разному. Строго индивидуально. Я никогда не считала общее количество розог, ремней и шлепков, которые я выдавала девочкам в ходе моей работы. Не хотела считать. А зачем это Вам?

- Любопытно было сравнить наши достижения, – улыбка собеседницы смешала в себе нотки иронии и грусти. – Нет-нет, уверена, что общее количество за Вами, в этом никаких сомнений нет! Но если измерить условную концентрацию колотушек на единицу времени...

Элли снова невесело рассмеялась и покачала головой.

Разумеется, Диана ухватилась за эту возможность осадить собеседницу, которая, по ходу этой взаимной исповеди, умудрилась ее чувствительно задеть – причем, несколько раз подряд.

- Сегодня семнадцатое января, – напомнила она. – Со дня Вашей первой встречи с Лизой прошло меньше месяца. Кстати, аплодирую вашей американской Фемиде. Вопрос о статусе Лизы мировой судья решил почти молниеносно. Скорее всего, с подачи помощника шерифа, что несколько напоминает пресловутую коррупцию, в плане использования должностного положения... Но всецело на благо ребенка, это тоже надо признать. У нас на все бюрократические процедуры по закреплению юридического статуса подопечной ушло бы куда больше времени... В общем, Вы знакомы с Лизой меньше месяца, в любом случае. Как Вы умудрились организовать приютской девчонке несколько болевых эксцессов, за столь короткий срок? Уму непостижимо, сколько глупостей такого рода может натворить взрослая женщина! Это все Ваши религиозные установки? В стиле, пожалеешь розгу - испортишь ребенка?

- И да, и нет, – спокойно ответствовала адресат ее словесного нападения.

Элли опять улыбнулась Диане. И снова, грустно и иронически, в одно и то же время.

- Да – поскольку именно такими установками руководствовались мои собственные родители, во времена моего детства, - пояснила она. – Нет – поскольку я пыталась защитить мою беглянку от подобных проявлений жестокого внимания. Получилось... далеко не сразу. Меня, знаете ли, поставили перед фактом, какими мерками измерять свойства поступков девочки по имени Лиза Лир, избравшей меня образцом для подражания и центром личной своей Вселенной. Я уже сказала, что на следующий день после первого в нашей общей жизни болевого эпизода, Лиза устроила мне целую череду испытаний моего терпения, понимания, тактичности и прочего. По итогам признала себя виновной в нарушении личных границ, границ здравого смысла, этики и прочего. Там много было чего, если смотреть объективно. Моя девочка настояла на том, чтобы я оценила каждое ее деяние по тем самым меркам.

- Вы могли ее переубедить, – произнесла Диана. Впрочем, голос звучал уже не так уверенно. - Объяснить ей, что это неправильно... С Вашей точки зрения, как минимум!

Элли снова усмехнулась, скорее грустно, чем весело.

- Наверное, это смотрелось забавно, при взгляде со стороны, - сказала она. И немедленно уточнила:
- Я о том, как мы торговались с моей девочкой, по каждому пункту обвинения, которое она сама себе придумала, сформулировала и предъявила, от моего имени, как пострадавшей стороны. Она играла на повышение. Я пыталась умерить ее обвиняющий пыл и предлагала снизить розгомахательную цену. В полном соответствии с принципом моей религии, который провозглашает, что самоуничижение паче гордыни.

- Я в курсе, – Диана кивнула головой в знак того, что она поняла смысл.

Кажется, ее снова задел тот факт, что женщина американка так легко и непринужденно жонглирует религиозными истинами, используя их для защиты собственных интересов. Поэтому гвардионка снова взяла короткую паузу, после которой задала ироничный вопрос.

С подковыркой, двойным дном, подвохом, переподвыподвертом и прочими обманными ходами и средствами.

- На чем же вы с нею сошлись?

Элли даже не удивилась. Кивнула, как бы соглашаясь с правом русской собеседницы интересоваться столь личными и тонкими моментами, откровенно говоря, чужого  общения. И продолжила свою серию ответов. На весьма неделикатные вопросы более чем агрессивной персоны. Касающиеся весьма специфических аспектов общения, балансирующих на грани и даже за гранью обычной человеческой морали.

- Сошлись на четырех, – сообщила она. – Четырех сотнях розог.

Уточнение прозвучало едва ли не зловеще. Диана как-то странно проглядела на женщину американку.

- Ну и как же Вы соизволили поступить с несчастной девчонкой, которая Вам доверилась?

Тональность вопроса могла показаться вполне нейтральной. Если бы не определенные нюансы. Впрочем, адресат вопрошения предпочла их не заметить.

- Я выдала ей всю порцию, на которую она изволила согласиться, - ответила Элли. И как-то доверительно сообщила интересующейся стороне:
- Меня поставили перед очень занятными выбором педагогического свойства. Можно сказать, бросили мне очередной вызов. Моя девочка откровенно заявила, что у меня на хватит духу выдать ей все причитающееся. Пришлось развеять ее иллюзии. Что мне оставалось делать? Ну, чтобы не уронить мое достоинство главенствующей стороны?

Реакция гвардионки оказалась логичной. Возмущение, отразившееся на ее лице. Яростный взгляд, брошенный на ее исходную Исповедницу. И еще...

Судорожно сжатый кулак. Выражающий искреннее желание приложить это средство силового воздействия прямо к физиономии персоны, позволившей себе нечто предосудительное. С точки зрения оппонента, претендующего на моральную позицию.

Хотя бы в этом вопросе.

- Dr'jan'... Mraz'... S-s-sucka...

Сказано было по-русски. Впрочем, общий смысл словесной линии выражений гвардионки сомнения не вызывал. Однако Элли вовсе даже не обиделась на явную ругательную импровизацию уничижительного толка. Наоборот, женщина американка удовлетворённо кивнула, довольная происходящим.

- Хорошая реакция. Правильная, - добавила она словесно.

Диана буквально задохнулась от ярости. Молодая женщина повернулась к собеседнице всем телом, сжимая и разжимая кулаки. Лиза на мгновение испугалась, что гвардионка реально набросится на ее Старшую. Однако обошлось. Диана пришла в себя и перевела агрессию на вербальный вариант.

- Вы мерзавка! – с отвращением произнесла она. – Это просто чудо, что девочка выжила после того, как Вы реализовали свое желание утвердить над нею главенство! Если бы я не была связана уважением к боевому кораблю и его экипажу...

Диана оборвала свою обвинительную речь. И просто смерила коллегу презрительным взглядом. Однако адресат ее негативных эмоций и в этот раз предпочла изобразить на лице своем полное спокойствие.

- Я Вас очень хорошо понимаю, - произнесла она сочувственным голосом. – Когда слышишь о деяниях подобного рода, хочется искоренить носителей подобных свойств. Нюанс, в части того, что ты сама ничуть на лучше, и ты тоже позволяла себе нечто весьма предосудительное и подобного же рода, доходит до тебя далеко не сразу. Вас привело в благородную ярость количество ударов, которые пришлось вытерпеть моей девочке. Мысль о том, что удары ударам рознь, равно как условия и обстоятельства, в которых все это происходило, до вас не дошла. Что и не удивительно. Пару месяцев назад я бы тоже реагировала на все подобное примерно в таком же стиле. Когда по-настоящему правильное – хотя и не вполне гуманное! - отношение к конкретному ребенку мы видим сквозь призму прекраснодушных благих намерений, вне контекста ситуации и прочих нюансов. Хотя правильность в подобных случаях выглядит сомнительной. Ее Величество Совесть имеет право задать вопрос, а все ли ты, как главенствующая сторона, сделала для того, чтобы избежать болевой составляющей вашего общения?  И ответить бывает ой, как непросто.

- То есть Лиза не была наказана... всерьез?

Элли пожала плечами.

- Всерьез... Не всерьёз... Это как посмотреть. Все церемонии подготовительного рода были исполнены со всей возможной суровостью. До самого начала хлестательной части экзекуции. Которая, если взять ее в отрыве от всего прочего, не дала моей девочке повода пролить хотя бы слезинку. Если верить ее словам, Лиза с трудом сдерживала себя, чтобы только не засмеяться. Потом бедняжка всячески успокаивала меня, пытаясь убедить в том, что все это было правильно, справедливо и не доставило ей никаких проблем. В принципе, так оно и было. Никакой серьезной боли я ей не причинила. Так, немного страха и неуверенности в том, что все в итоге закончится хорошо. Разумеется, я никак не могла поступить сурово с девочкой, которая, откровенно говоря, действовала в моих интересах. Уж как могла. Как ей подсказывала ее совесть и понимание причин и обстоятельств моей жизни. Однако сразу же принять ее участие, в той форме, как она позволила себе действовать, у меня не получилось. Поэтому я тоже действовала в точности так, как посчитала необходимым. Но все это было крайне предосудительно с точки зрения объективного наблюдателя, если бы таковой присутствовал, там и тогда. Как Вы понимаете, прежде никому об этом я не рассказывала. Вы первая, кто может судить о моих ошибках и глупости, которые я, несомненно, проявила в тот день.

Миссис Эллона Мэйбл  грустно улыбнулась и на мгновение прикрыла глаза.  То ли припоминая минувшее, то ли предоставляя собеседнице осознать ситуацию и высказаться по поводу высказанного. Возможно, даже методом рукоприкладства...

Впрочем, до этого не дошло. Диана притихла. Кажется, гвардионка тоже вспоминала что-то из своего прошлого, которому она теперь давала новую, весьма нелицеприятную оценку. Итогом ее заполуночных воспоминаний размышлений стал короткий жест. Развернутая ладонь, обращённая к первоначальной Исповеднице. Обозначающая вовсе не враждебные намерения, а совсем даже наоборот.

И это радовало. Как минимум успокаивало и давало надежду на оптимизм.

- Мне знакомы подобные ситуации, – тихо произнесла она, пряча свой взгляд. – Я сама поступала точно так же, в подобных обстоятельствах, когда фактическое прощение было необходимо сопроводить символическим наказанием. Однако, я в тех случаях не позволила себе настоящего сочувствия к жертвам моего педагогического усердия. Сегодня я поступила бы иначе. Элли, я... Я прошу у Вас прощения за мою резкость. Не мне Вас осуждать.

Адресат ее обращения исполнила в ответ  аналогичный жест. При этом миссис Эллоны Мэйбл чуть наклонилась в сторону своей русской собеседницы. Замерла вот так, в неопределенности финала этого своего движения, призывая гвардионку двинуться навстречу. Диана в ответ приподнялась, опершись на левый локоть. И, наконец-то коснулась своей коллеги – мягко, ладонь в ладонь, без хлопка. Молодые женщины сплели пальцы и, в итоге улыбнулись друг другу.

- Я понимаю, Вы не верующая, - тихо сказала Элли. – Возможно, крещены в Православии, однако явно не считаете себя связанной обрядностью русской ортодоксальной церкви. Я же считаю себя последовательницей Римско-Католического учения. Хотя... Не всякий каноник сочтет мои взгляды соответствующими букве тех духовных наставлений, которыми он привык потчевать свою паству. Но у меня был особый Учитель... И более чем странный опыт общения с другими значимыми для меня персонами, на войне и не только. И ещё...

Улыбка женщины американки приобрела оттенок смущения.

- У меня появилась моя девочка, которая изменила мою жизнь... И совершенно поменяла все мои надуманные принципы за те несколько недель, пока мы с нею притирались к особенностям друг друга, - голос Элли звучал нежностью. - Я пыталась ее воспитывать, устанавливать границы допустимого... Для нее. Однако в реальности всегда получалось так, что эти самые границы я устанавливала исключительно для себя. Меня страшила эта абсолютная готовность беглянки довериться во всем той, кого она выбрала себе за Старшую. Готовность принять все то, что я определю для нее, без споров и даже каких-нибудь возражений. Я пугалась этой ее способности деятельно любить. Особенно когда Лиза принималась совершать в отношении объекта своей привязанности, решительные действия, от которых лично я бы постаралась воздержаться. Не спрашивая моего мнения, просто оставляя меня перед фактом, что все уже решено за меня и при этом исключительно в моих интересах. А если я недовольна хоть чем-то... Розги приготовлены, место для их употребления по хлестательному назначению имеется, никто не помешает. Сама персона, которой эти хлесты предназначены, готова принять все это в точности так, как я пожелаю. Тот факт, что моя готовность принять ее страдания, в оплату за своевольное желание мне помочь, выглядит как глупость - если не сказать сильнее! - отметается с порога. Никакого осуждения. Полное доверие моей властной натуре... Но при этом, каждый шаг моей девочки, навстречу моим возможным неблаговидным деяниям, не имеет под собой, в виде основы, ни трусливой покорности, ни страстного самоуничижения. Даже глупостью от этого встречного движения не пахнет. Ей кажется, будто она совершает разумный выбор. Где предпосылкой является моя личность... Придуманная персона, которую, по мнению  беглянки, прямо распирает от справедливости, милосердия и общей доброжелательности. То есть... В ее системе координат я не способна ошибиться в оценке ее поступков. Что уж говорить о том, чтобы  употребить искреннее доверие моей девочки против ее же интересов. Да об этом и речи быть не может! И знаете что, моя дорогая Диана?

- Что?

Встречный вопрос звучал риторическим предложением завершить высказывание. Элли согласно кивнула, чуточку сжала пальцы своей компаньонки, после чего позволила себе выдать финал этих размышлений.

- Я не могу принять такую преданность, не возложив на себя ограничения для моего личного произвола, – сказала Элли. – В итоге... Смешно сказать, но я теперь в принципе не готова обвинить мою девочку в нарушении каких-либо правил, запретов, традиций или приличий. Если она сама не чувствует за собой вины, зачем применять то, что объективно является насилием над ней? Логично?

- И да, и нет.

Диана выпрямила пальцы и едва заметно пошевелила ими, намекая на готовность расцепиться. И, разумеется, поспорить. Хотя бы по частностям. Элли немедленно ее отпустила. Выпрямилась и посмотрела на гвардионку с искренним интересом.

- Дети бывают разные, – напомнила Диана. – Бывают такие, которые вовсе не готовы понять и тем более признать свою вину! Они готовы оправдать себя любым способом. В стиле: «Это не я. Она или они сами виноваты. Она первая начала. Я только словами... А она уже кулаками машет!» Поверьте, за пятнадцать лет педагогической практики мне приходилось купировать множество детских конфликтов. Когда имеешь перед глазами ситуацию в рамках детской логики или проявления подростковой жестокости, болевой фактор воздействия на провинившуюся видится вполне допустимым. Просто, наглядно и эффектно!

- А потому, весьма соблазнительно! Вы это хотели сказать?

На этот раз Элли вовсе не иронизировала. И ее собеседница тоже не позволила себе гнева и раздражения, как прежде. Гвардионка просто кивнула головой, выражая согласие с мнением женщины американки. После чего продолжила.

- Педагогика это всегда компромисс, – сказала она, – между идеальным и реальным. Я всегда считала тех, кто оставили в моем педагогическом арсенале болевые средства воздействия, реалистами. И признавала их мудрость. При этом я полагала себя вполне достойной определять их применение. Считала, что те самые условия их реализации, основанные на незримом давлении локального социума и формальной добровольности их принятия каждой конкретной девочкой, вполне достаточный рубеж, позволяющий не выйти за рамки. Я ошибалась.

- Вот это вряд ли.

Диана взглянула на неё с некоторым недоумением.

- Моя концепция применения болевых эффектов в отношении Лизы изначально вовсе не предполагала никакой добровольности, – напомнила ее коллега по практической педагогике. – Моя девочка преподала мне краткий курс понимания, что все куда сложнее. Можно сказать, заставила перейти на те самые позиции, которые Вы принимали изначально. А после моя беглянка наглядно показала, что и этого недостаточно. Теперь я точно знаю, что в ее конкретном случае у меня нет даже права сходу принять ее готовность быть наказанной, без нашего общего с нею осмысления ситуации. И знаете что? Я счастлива этим осознанием. Отныне и навсегда я уже не смогу поступить с нею как-то иначе!

Голос женщины американки звучал почти торжественно. Казалось, будто сейчас она призывает свою компаньонку в свидетели собственного обязательства – одностороннего, искреннего и нерушимого. Однако Диана имела по этому поводу свое мнение. И, разумеется, не преминула его высказать.

- Осмысление осмыслению рознь, – произнесла она. - Лично я всегда придерживалась именно такой позиции. Каждый мой профессиональный случай был связан с тем, что я досконально разбирала ситуацию по каждой девочке, фактически заново пересматривая все обстоятельства деяния провинившейся. Случалось так, что я смягчала участь бедняжки, которая рискнула довериться моему чувству Справедливости. Порой находила моменты, отягчающие ее вину. Тогда я добивалась... Нет, не формального признания. Полного осознания причин, обстоятельств и последствий того, что совершила моя очередная... жертва. Однако я сама всегда при этом чувствовала, что нахожусь в командной позиции. Высоко над нею. Очень высоко. Все было так... До известного Вам случая.

- А сейчас?

В голосе женщины американки слышался интерес.

Диана на мгновение задумалась.

- Сейчас мой градус превосходства изрядно понизился, - сказала она. – Понятно, что та самая социальная среда, задающая нам общие рамки, в любом случае приподнимает меня в глазах девочки, явившейся пред ясные очи мои для столь специфического общения. Но теперь мне легче понять и принять ее такой, какая она есть. И сделать её лучше.  Помочь преодолеть ситуацию, направив ее эмоции в плюс, а не в минус.

- Ваша история гораздо серьезнее, чем это было у меня, - возразила Элли. – Не забывайте, ваш локальный социум поддерживается силой государства, которое дало лично Вам столь необычные полномочия, пускай и не вполне официального свойства. Оно незримо присутствует и ощутимо давит на Вас и на девочку, с которой Вы работаете, прямо и непосредственно. Полагаю, Алина приняла меры к тому, чтобы это давление упало до минимума. За это Вы можете сказать ей спасибо.

- Да...

Старшая русская ведьма улыбнулась и немедленно воспользовалась предложением своей Исповедницы.  Диана повернулась в сторону соседней комнаты. Туда, где должны были находиться девчонки. И произнесла короткую благодарственную речь.

- Спасибо тебе, Аля! За все, что ты сделала для меня... Для всех нас! Пускай сейчас ты спишь и не можешь меня услышать... Это не так уж важно! Все равно, спасибо!

Сказано это было по-русски, но все, кто услышал это обращение, как ни странно, поняли его без перевода. А кое-кто, по-прежнему невидимый для Лизы, даже умудрился ответить.

- Пожалуйста! Я всегда рада тебе помочь, ты же знаешь! Ой...

Алина заткнулась, но было уже поздно. Диана приподнялась на локте, настороженно оглядываясь вокруг.

- Вы это слышали?

- Что именно? – в свою очередь удивилась Элли.

- Я готова поклясться, что моя девочка мне ответила! Поблагодарила меня! Как будто она здесь, рядом!

- Не исключено, - пожала плечами женщина американка. – Ночные странствия Высокой Души могут завести ее куда угодно. Мне кажется, Вам следует благодарить Бога за то, что он даровал Вам такого Ангела на попечение... И в помощь Вашей душе.

- Вы... Вы именно так и поступаете? 

Голос молодой женщины дрогнул.

- Разумеется, – совершенно спокойно ответила Элли. – Каждый вечер. Знакомый Вам капитан-лейтенант все понял достаточно правильно. Забавно, что мужчина, морской офицер, разбирается в подобных духовных материях. Лично меня это радует.

- Но я не умею молиться, – Диана казалась смущенной. – Много лет назад... Только не смейтесь, хорошо? Самые счастливые годы моей жизни я провела в Москве. Мы с мужем… Да, мы жили в доме, который стоял прямо напротив Храма. Богоявленский собор, православный, разумеется. Я часто заходила туда. И говорила с ним, с Храмом. И он мне отвечал. Во всяком случае, мне так казалось. И это был мой... друг. Однако вряд ли это можно назвать молитвой…

- Если честно... Я не знаю, – задумчиво произнесла сторонница Римско-Католического вероучения. – Я не готова обсуждать подобное общение с проявлениями Высших Сил... с некоторых пор. Я твердо знаю, что Бог присутствует везде и во всем. Не могу исключать, что Ваше общение с Храмом... В этом было проявление того, что мы, католики, называем Божественным Провидением. Однако по моему скромному мнению, молиться следует непосредственно Самому Богу. Единосущному в трёх лицах Отца, Сына и Святого Духа. Особенно в Вашем случае.

- Из-за того, что на мне лежит грех смертоубийства? - горько усмехнулась Диана. - Причем не единожды…

- Я военный врач, – напомнила ей женщина американка. – Меня наставлял военный капеллан, который видел очень много странного и недопустимого в нормальной жизни. Отец Генри никогда не осуждал бойцов, которым пришлось отнять жизнь у противника там, на войне. Вряд ли бы он упрекнул Вас за то, что Вы исполняли свой долг, особенно когда Вы защищали наших девочек... плечом к плечу с Диком Шелтоном.

- Себя Вы, как я понимаю, вывели за скобки тогдашнего боя на берегах Роклэндской бухты.

Диана отвела взгляд. В ответ, Элли снова наклонилась к ней. Взяла гвардионку за руки и заставила ее подняться на колени. И сама тоже переменила позу, оказавшись в таком же коленопреклоненном положении, на условной плоскости койки. Придержала адресата своего жеста, помогая Диане справиться с пружинным колебанием спальной поверхности. После чего задала очень важный вопрос.

- Вы принимаете меня как свою соратницу, по нашим боевым странствиям?

- Да, – тихим голосом ответила Диана.

- Тогда я научу Вас молиться.

У девочки американки сразу потеплело на душе. Кажется здесь и сейчас предполагалась весьма специфическая часть общения двух Старших. Которая должна была остаться между ними. Соответственно, присутствие двух девчонок, самовольно отправившихся в очередное свое ментальное странствие, оказывалось, мягко говоря, не вполне уместным.

Следовало принять определенные меры. Смысл которых отнюдь не сводился к одним только проявлениям такта и общей доброжелательности. В конце концов, личные тайны девочек ментатов тоже заслуживали некоторого уважения.

- Аля, ты со мной?

Лиза окликнула подругу, одновременно пытаясь дотянуться до нее.

В ответ девочка почувствовала, что юная русская ведьма как-то ощутимо улыбнулась и немедленно коснулась ее плеча, по-прежнему незримая. Лиза в очередной раз отметила для себя, что коллега по тайным ментальным вылазкам похоже, прекрасно видит или как-то иначе ощущает свою американскую компаньонку. Возможно, она куда лучше адаптирована к этому странному проявлению некоего особого слоя пространства, в котором они и Флоранс могли, к примеру, проходить сквозь стены и наблюдать жизнь обычных людей так, что живые объекты магического внимания, судя по всему, не замечали их стороннего присутствия. Если не считать Дианы, которая, похоже, снова набирала форму, по части навыков ментальной жизни.

Это было не так уж плохо. В общем и целом. Однако частности, в смысле умения почувствовать наличие рядом с собою ментальных путешественниц, переводили факт восстановления способностей женщины ментата совсем в другую плоскость. Задавая определенные аспекты риска на избранной девочками траектории самостоятельного освоения возможностей Мира Волшебства. Так что следовало срочно делать ноги. В том самом направлении места их проживания, которое только что было указано самой гвардионкой.

Во избежание лишних расспросов и прочего, неоднозначного и потенциально не слишком приятного. В разных смыслах. Вне контекста всех покаянных обсуждений и размышлений, которые этой ночью связали их Старших.

Покаяния покаяниями, но педагогических обязанностей обеих взрослых женщин никто не отменял. Со всеми возможными последствиями для воспитуемой стороны, в лице двух девчонок, пустившихся в рискованные ментальные приключения. Не утруждая себя попыткой получить на это необходимые дозволения от тех, кто имел полное право за них беспокоиться.

- Нам пора уходить, Я правильно понимаю?

Алина, похоже, снова прочитала ее мысли. Это было кстати, поскольку ощутимо экономило время на уговоры.

- Да, мы уходим, – подтвердила начальствующая сторона их ментального путешествия. – Ты помнишь, как все делать?

- Конечно!

Лиза немедленно ощутила нечто вроде прикосновения. Казалось, будто ее взяли за руку и потянули к выходу. Девочка не сопротивлялась, предоставив русской подруге выступить в роли проводника. В учебных целях. И просто потому, что так было проще.

Они спешно покинули места покаяний и взаимных признаний двух женщин, решившихся поведать друг другу некоторые подробности своей непростой жизни. И не стали свидетельницами ещё одного откровения, которым Диана озадачила свою Исповедницу.

- Миссис Мэйбл... - начала она и запнулась.

Решила исправить свою ошибку, осваивая недавнее право на некоторую фамильярность и продолжила.

- Элли, Вам не кажется, что наши девочки, наши ангелочки... Что они играют какую-то свою Игру? Которую они затеяли вовсе помимо нас с Вами?

Элли как-то странно усмехнулась. Иронично, и не то, чтобы весело. В очередной раз.

- Вы только сейчас это поняли?

- Ну... Я скорее почувствовала, чем сообразила, - смущённо произнесла Диана.

Такой ответ скорее удовлетворил ее собеседницу, чем озаботил. Миссис Эллона Мэйбл кивнула в знак понимания. После чего высказала собственные соображения по заявленной проблеме.

- Я полагаю, что подобный заговор в принципе существует. Но я абсолютно уверена в том, что его цели благородны. Думаю, нам имеет смысл к нему присоединиться... В свое время.

- Не опоздать бы...

Фраза Дианы звучал некоторым скепсисом. Ее компаньонка в ответ понимающе улыбнулась.

- Мы должны научиться доверять друг другу. Знаете, я разрешила моей беглянке иметь личные тайны. Оставив за собой право открывать их для себя, соблюдая правила корректности и доброжелательности. Позвольте нашим девочкам играть в эту Игру. Уверена, нам с Вами предстоит узнать ещё много интересного. О наших девочках, о том, что их связывает на самом деле. А также о нас с Вами. Мы ведь тоже... непростые личности. И не все тайны нашего личного прошлого мы открыли друг другу. По понятным причинам. Однако, я полагаю, мы раскроем друг другу наши сердца. И для начала...

Молодая женщина стала серьезной.

- Для начала, Диана, я попробую научить Вас молиться. Откроем сердца наши Господу, чтобы Он научил нас Любви и Пониманию друг друга... И Пониманию нас самих, в первую очередь. Если я не ошибаюсь, Вы получили неплохое образование. Скажите, Вам знакома латынь?







***



Кстати, меня читают. И это радует. Весьма и весьма.

Вот только...

Многие Читатели по-прежнему уверены в том, что Авторы существуют за счет чего-то такого... эфемерного.

Типа, материальные условия существования для Авторов никакого значения не имеют.

Увы и ах, это не так.

По этой причине, информирую Уважаемых Читателей о важном

http://proza.ru/avtor/tritschen

Post Scriptum

К вопросу о помощи.

Давным-давно придумали анекдот. Про цыгана и лошадь.

Там много вариантов. Я помню тот, где цыган кормил лошадь завтраками. В  смысле, собирался накормить лошадь "завтра". Но каждое утро начиналось "сегодня". По этой причине кормежка откладывалась. Снова и снова. До обещанного "завтра".

В результате лошадка сдохла. Такая вот неожиданность...

Мораль сей басни такова. Помогать надо живым, а не мертвым. Это иногда способствует тому, чтобы адресат помощи оставался в первой категории. А не пополнял вторую.

Как-то так...