Эдвард Стахура

Эссе в память об Эдварде Стахуре

В том сентябре 1948 года одиннадцатилетний мальчик сошел с поезда где-то в куявской глуши. Он родился во французском Шарвьё-Шаваньё, в семье эмигрантов, бежавших от нищеты, и звался Жоржем Эдуардом — но уже через год станет Эдварком, а позднее — Эдвардом, который упрямо, с капризной настойчивостью баловня, потребует переменить имена местами в удостоверении личности. Река перерезала ему путь — и он, не умея плавать, бросился вплавь.

В польской школе он был чужаком: говорил с акцентом, делал не такие, как у всех, орфографические ошибки, заикался в стрессовых ситуациях. Одноклассники прозвали его «французом» — прозвище, которое в иных широтах носило бы оттенок изящества, но здесь звучало почти бранно. Он не был любим. «Кто любит мальчика, который постоянно умничает и поправляет?» — вспоминал один из них. И все же он выучил язык, перескакивал через классы, спрыгивал на ходу из вагона, чтобы сократить путь до лицея, и начал писать стихи. К тому времени он уже придумал псевдоним — Стэд, по первым буквам фамилии и имени.

Он писал, что человека подстерегают три главные опасности: детство, сон и смерть. Детство он считал временем потерянным, лишенным единого проблеска мысли. Но сам, в отрочестве, уже понимал: он не от мира сего, он — другой. Позже, когда выйдет его «Фабула раса», он скажет: «Не знаете, кто вы. Значит, не знаете ничего». И добавит: «Знать ничего — вот начало мудрости». Его мудрость начиналась с того, что в стране, где все были «кем-то», он выбрал быть «человеком-никем».

Он жил как бродяга — ночевал в общежитиях для рабочих судоверфи, зарабатывал игрой в карты, перебивался случайными заработками. Его не интересовала политика. «Он был экзистенциалистом, обращенным к вопросам последним, к метафизике», — напишут о нем. Мир для него был не ареной борьбы идеологий, а туннелем одиночества, сквозь который нужно проползти, чтобы узнать вкус настоящей жизни. И он полз, шел, брел. «Звезда путеводная, свет моих дней, позволь наконец с этой болью расстаться», — вырвалось у него однажды.

Он не писал стихи — он был поэзией. «Поэзия — это нечто большее, чем писательство. Это способ бытия, образ жизни», — утверждал он. Он пел их под гитару на встречах с читателями. Он переводил Борхеса и Брассенса. Он правил свои тексты бесконечно, как если бы сама жизнь была черновиком, который можно переписывать до последнего вздоха. «Все есть поэзия, и менее всего поэзия — это написанное стихотворение».

Любили ли его? Да, любили — и женщины, и толпы читателей. «Он очень любил женщин и пользовался у них огромным успехом», — вспоминали современники. Он умел быть нежным: «И— «Пусть все будут умны со своими умами, а я со своей любовью пусть буду глуп». Но любовь не спасала. «Почему все болит — и даже величайшая радость?» — спрашивал он. И отвечал: «Страдание не имеет границ. Страдание подобно вселенной».

Он пытался уйти трижды. В апреле 1979 года бросился под поезд — и выжил. В июле — принял большую дозу таблеток в своей квартире на варшавской Праге. Ему был сорок один год. За несколько дней до смерти он записал в дневнике: «Объездил полмира, в стольких местах побывал. Человеку-никому везде было хорошо. Эдварду Стахуре там и сям было неплохо. Мне же, тени Эдварда Стахуры, теперь везде плохо. Не могу найти себе места». На столе осталась рукопись стихотворения — «Письмо остающимся».
 — «Не искушай меня, смерть», — писал он когда-то. Но искушение оказалось сильнее. И теперь, когда я думаю о нем — о мальчике, расписавшем стены французского кафе, о поэте, спрыгивавшем с поездов, о человеке, который хотел стать «чистой доской», — я вспоминаю его слова: «Наверняка так и есть: то, что переживаешь с кем-то, вместе — переживаешь вдвойне». И мне кажется, что мы, оставшиеся, до сих пор переживаем его вдвойне — его боль и его свободу. Потому что он был из тех, кто родился, чтобы научить нас: даже стоя на месте, можно заблудиться. А можно — идти.

https://t.me/Musat71   ссылка на ТГ канал