Салагин. Книга о любви

Моему брату Марату




Предисловие

Книгу, связанную с детскими воспоминаниями и первоначально называвшуюся «Дай прошлому спокойно уйти», я начал писать сорок лет назад. Нет, это совсем не значит, что все эти годы я каждодневно трудился над ней днём и ночью, иначе получилось бы, наверное, не менее девяноста томов, как у великого классика. Просто тогда, в 1973 году, появились строчки коротеньких дневниковых записей, которые хранили детские впечатления о туристском походе по Северному Кавказу – по знаменитой всесоюзной «тридцатке», а недавно старую историю удалось восполнить по памяти и «настучать» на компьютере.

Писать о детстве – все равно что совершать путешествие во времени. Это непросто, потому что приходится будоражить воспоминания об ушедших людях и ушедшей стране. Осознание того, что прошлое невозвратно, тяготит: в нём уже ничего не исправить и не изменить. Оно было таким, каким было. И надо ли возвращаться в прошлое? Может, дать ему спокойно уйти и жить только настоящим? У меня нет достойного ответа на эти вопросы.

– Здравствуйте, я вернулся! – говорю я.

Мой дом встречает меня распахнутой дверью: вижу, как мама и бабушка хлопочут на кухне, готовят что-то вкусненькое – чак-чак или перемячи, а может, и то и другое; разогретый чайник пыхтит на плите – меня ждали. Папы, конечно, нет, он встаёт рано и уходит заниматься хозяйством, наверное, строгает и пилит что-то в мастерской. Братишка, радостный, выбегает навстречу с корабликом в руке, ему не терпится поиграть со мной. Я не возражаю, дорога не утомила меня, я сам давно ждал встречи с родными и очень по ним соскучился…

Когда я отправлялся в путешествие, я не представлял, что оно будет таким длительным и что мир столь необъятен и яростен. Я не был дома сорок лет: страсть к новым открытиям, ярким впечатлениям и эмоциям влекла меня в дальние странствия. Сорок лет я никак не мог остановиться и вот наконец вернулся, а в Санаторке, кажется, прошло лишь мгновение и ничего не изменилось. Здесь всё тот же 73-й год.

Нет, на самом деле, конечно, всё совсем не так: и мама, и бабушка, и маленький братишка – лишь смутные видения, вызванные причудливой памятью. Я вернулся к ним из того двухнедельного путешествия… как возвращаются астронавты после космической одиссеи. Мой санаторский дом напоминает гнездо, покинутое подросшими птенцами, – остались лишь скорлупки – запылённые окна, которые смотрят на меня помутневшим, усталым взором. Равнодушно. Не узнавая. Ведь для них прошло сорок лет. С волнением заглядываю в стёкла – какая маленькая комнатка! И как мы всей семьёй в ней умещались? Там уже успели пожить чужие люди, но и они бросили дом после случившегося пожара на втором этаже. Никто не захотел его восстанавливать – настолько он состарился. Дому давно был необходим капремонт. Всё, начиная с сантехники и кончая крышей, с молчаливым укором требовало замены. Больше так жить было нельзя. Но ничего поменять не успели. Пожар разрушил жилище, и люди разъехались кто куда. Конечно, кроме Наиля, моего соседа сверху, и Валерки – брата Петры, которые в этом огне сгорели. Обычное для России дело – отпраздновали что-то и заснули, а зажжённая сигарета упала на диван и подпалила старое тряпьё, а потом огонь стал неторопливо пожирать стены, пока не вырвался наружу и не расцвёл пышным пламенем. Глупая, нелепая смерть. Она забрала многих моих детских товарищей.

Парадоксы времени ещё плохо изучены, и мы тешим себя надеждами на то, что оно нелинейно, а значит, невозвратность его слегка преувеличена. Хочется верить, что время не поезд с билетом в один конец. И я начинаю рассуждать, как учила меня когда-то учительница математики Мунира Амировна: «Если задачка трудна и не сразу поддаётся решению, не надо расстраиваться. Представь, как тебе повезло! Лёгкую-то задачку, подставив готовые формулы, любой дурак решит. Ты должен найти собственный путь и разгадать секретик, скрытый от взгляда обычных людей. Жить – это значит решать хитроумные задачи и познавать непознанное, искать спрятанные сокровища и раскрывать сокровенное, даже если оно под семью замками за заколоченной дверью».

Дверь в подъезд моего дома, действительно, заколочена большими гвоздями – на сто пятьдесят, не меньше, судя по торчащим широким шляпкам. В моём детстве двери никто никогда не заколачивал, более того, они никогда не запирались. А зачем? В Санаторке не было воров. Был один «тюремщик», но и ему все доверяли. Если хозяева отлучались надолго, то ключи оставлялись в условленных местах, которые ни от кого не скрывались и всем соседям были хорошо известны, – чаще всего под дверными ковриками.

Окна зала распахнуты, они находятся столь низко над землёй, что ничего не стоит забраться через них в комнату. Так я и поступаю: в комнате мусор – старые газеты, отлетевшие от сырости обои, развалившийся диван. На потолке, там, где висела люстра, то и дело набухают тяжёлые капли – следствие недавно прошедшего дождя – и срываются вниз, отстукивая время вместо тяжёлых напольных часов с бронзовыми цилиндрическими гирями. На их месте у стены остались лишь крепления, и больше нет ничего примечательного, за что может зацепиться взгляд, но сердце сжимается среди обездоленных стен, и охватывает чувство вины, вполне соразмерное переживаниям блудного сына, вернувшегося в отчий дом.

На людей, несомненно, накладывает отпечаток то, в каких домах они жили. Вот я, например, вырос в стране незапираемых дверей, во второй квартире дома № 8 санаторского посёлка и потому ощущаю некий дискомфорт в современных реалиях железных дверей и тяжёлых засовов. Я думаю, что неразумно вешать какие бы то ни было замки и сосуществовать в обществе закрытых дверей. Добровольно отказываться от общения, отгораживаться от природы, от неизведанных дорог и тропинок – ну не глупо ли? Неужели люди разучились доверять друг другу? Недоверие рождает недоверие, а только открытое сердце способно привести мир к добру и справедливости.

Обойдя зал и спальню, я заглядываю на кухню, потом в ванную – и везде стены, свидетели моего счастливого детства, навеивают тёплые воспоминания. Я понимаю, что мне повезло родиться и расти в славной могучей стране в тихих заботах и радостях. Защитная скорлупа моей родины оберегала меня, словно птенца, от хищных взоров яростного мира. Но птенец созрел для того, чтобы проклюнуться и сделать первые робкие шаги навстречу солнечному свету. Окрепнув, он стал слетать с родного гнезда – с каждым днём всё дальше и дальше, пока наконец не покинул его навсегда.

Я выбираюсь обратно на улицу и иду по небольшому посёлку. Везде встречаются новые, незнакомые мне люди, которые настороженно рассматривают меня. Некогда юные берёзки в рощице, что начиналась в ста шагах от нашего дома, состарились, кора их растрескалась и почернела; и санаторский лес поредел – сказалось влияние человека. Всё изменилось: появились новые дома, исчезли некоторые старые. И лишь одно оказалось неизменным, что удивило меня, – тропинки, по которым я ходил сорок лет назад, остались на прежнем месте. Да-да, всё изменилось за это время, а тропинки остались! Они не заросли и не изменили своих очертаний, они, как и стены дома, хранили память обо мне прежнем – коротко стриженном нескладном подростке в пластмассовых очках, уродовавших, как мне казалось, лицо. Кто знал, что через сорок лет такие очки войдут в моду и молодёжь будет носить их с удовольствием. Тогда же я чувствовал себя чужим в среде неочкастых сверстников, переживал по этому поводу и, гуляя в одиночку по лесным тропинкам, записывал в тетрадку слова.

Слова, как древние знаки, обладают магией, а поэтому не могут не хранить секретов. Настукивая ежедневно на клавиатуре буквы в слова, а слова в предложения, я с удивлением обнаруживаю, как параллельно с задуманными образами вне моей воли возникают неожиданные смыслы и ассоциативные связи, о существовании которых совсем не предполагал, даже не догадывался. Каждый день, садясь за компьютер, я продолжаю путешествие, которое начал когда-то двенадцатилетним подростком, мечтая найти скрытые сокровища. Но теперь я-то точно знаю, где таятся настоящие клады, и, совершая всё новые и новые открытия, понимаю: единственное, что никогда не может надоесть, есть счастье познания.




Часть I. Секретик


Глава 1. Три тысячи книг

Однажды я поинтересовался у юной писательницы с загадочным именем Оля, что она пишет – рассказ или повесть. Девочка удивилась, и ответ её был непререкаемо холоден: «Я пишу только книги». Я сконфузился и попытался изменить формулировку вопроса: «Нет, ты меня не поняла. В каком жанре ты работаешь?» «Это ты меня не понял, – рассердилась она, – я же сказала, что пишу только книги!» «Извини, – спохватился я, – мне и самому следовало бы догадаться». С тех пор и я пишу только книги.

Я пишу книги, потому что у меня есть сердце, которое хранит тайну. Тайна эта проста, но сам я довольно долго доходил до её понимания. Она помогает мне творить собственный мир в калейдоскопе меняющихся мозаик. Вы же знаете, есть такая детская игрушка – калейдоскоп, в трёх зеркалах которой постоянно сменяются неповторимые узоры, составленные из цветных стёклышек. Когда я был ребёнком, всегда расстраивался, что понравившуюся картинку нельзя закрепить – остановить, чтобы потом любоваться ею вечно. Помню попытки осторожно передать калейдоскоп маме, чтобы и она оценила восхитившее меня чудо, но, увы, в какое-то мгновение коварные стёклышки успевали переместиться и складывались в совсем иную комбинацию. «В калейдоскопе жизни люди обречены видеть мир по-разному», – расстраивался я. А молодой пытливый мозг тут же задавался вопросом: «Почему это “обречены”? Не является ли иное видение преимуществом?»

Увлёкшись писательским творчеством, однажды я совершил небольшое открытие. Возможно, для кого-то оно и не станет настоящим откровением, но мой «секретик» позволяет придавать объём и глубину незатейливым, на первый взгляд, повествованиям, поэтому я им часто пользуюсь. Только для того, чтобы раскрыть несложный художественный приём, сначала придётся рассказать вам о моей первой любви, поскольку именно она и научила меня писательскому ремеслу. Я ещё никогда никому не рассказывал о своей первой любви, историю эту надо бы держать в тайне: любовные переживания – вещь довольно интимная. Но что делать, если писательское искусство познаётся только через любовь и никак иначе? У меня лишь маленькая просьба: пусть всё, что я расскажу, останется между нами. Ладно?

И тут я понимаю, что если и говорить о первой любви, то сначала следует поведать о том, что к двенадцати годам жизни я прочитал три тысячи книг. Когда я сообщаю друзьям об этом бесспорном для меня факте, они выказывают недоверие и начинают возмущаться: «Как? Такого не может быть! Ты что, считал их? Или вёл списки?» «Нет, – отвечаю, – сам я списков не вёл, их вели за меня другие люди». «Да-да, конечно, в детстве у тебя были личные секретари», – они пытаются язвить. Меня всегда удивляет леность человеческого мозга, нежелание поколдовать чуть-чуть над несложной задачкой и попытаться решить её. Вы-то хоть догадались, кто может не только сосчитать количество прочитанных ребёнком книг, но и перечислить их – все три тысячи? В 1973 году подобная задачка решалась просто, поскольку не было Интернета и электронных изданий. Конечно, вы уже сообразили: подсчёт вели библиотекарши, им было нетрудно, поскольку записи о прочитанном сохранялись в библиотечных формулярах.

Итак, примем за аксиому, что к двенадцати годам я прочитал ровно три тысячи книг – тонких и толстых, смешных и грустных, гениальных и совершенно бездарных. Я читал все, что попадало в руки: сказки и научную фантастику, повести и рассказы для детей, романы и драмы для взрослых, учебники по астрономии и радиотехнике... Список бесконечен, его легко продолжить. Часто думаю о том, насколько важно, чтобы в пору жадного поглощения молодым и свежим мозгом информации о мире рядом был мудрый наставник. Моим же чтением, увы, никто никогда не руководил, поэтому я и стал тем, кем стал, – банальным путешественником во времени.

В пору моей прекрасной юности я совершенно не понимал, почему писатели так много пишут о любви. Мне казалось неразумным растрачивать столько энергии и драгоценных страниц на бессмысленные описания объятий и поцелуев, да и герои-любовники не вызывали у меня сочувствия. Хотя, конечно, немного привираю: шекспировскому Ромео, к примеру, его глупости почему-то прощались. Честно говоря, любовь была девчачьей темой, и это девчонки могли тайно, скрывая не только от родителей и учителей, но и от нас, мальчишек, зачитываться какой-нибудь «Анжеликой», а потом долго секретничать, чего-то там обсуждая. И где они брали такие книжки в 73-м году, одному Богу ведомо.

Теперь я в возрасте и понимаю, насколько был несправедлив в своих детских суждениях: если и стоит о чём-то писать в этом мире, то только о любви.

Удивительно, что, несмотря на колоссальный разброс в тематике чтения, в голове, тем не менее, не было хаоса: информация скрупулёзно оценивалась и размещалась по специально отведённым полочкам в коре головного мозга. Это происходило само собой, так уж я устроен. По натуре я собиратель и классификатор. Если, например, коллекционирую спичечные этикетки, марки или значки, – это означает, что все они должны быть аккуратно разложены по кляссерам и коробочкам в полном соответствии с избранной темой. Так же я поступаю и с книгами. Помню, у меня сначала было всего три книги, и я мечтал о большой библиотеке – такой, как у Максима Горького. О ней я прочитал как-то в журнале «Наука и жизнь». Межу прочим в статье автор рассказывал и о библиофильстве. Вероятно, делал он это весьма умело, потому что разжёг во мне желание обладать бесценными книгами, и новая страсть неистовым пожаром вмиг охватила неокрепшую душу.

– Папа, ты знаешь, какая была библиотека у Максима Горького? – спросил я отца.
Отец в это время колол в сарае, служившем одновременной и мастерской, чурки для титана.
– У него была библиотека?

Он на мгновение отложил топор и посмотрел на меня, пытаясь разгадать подтекст моего вопроса.

– Да, личная. В три тысячи томов!
– А-а-а… – протянул он и продолжил работу, давая понять, что диалог закончен.

Папа был строителем и отреагировал на мое увлечение своеобразно. Вместо того чтобы накупить мне новых книжек, он соорудил книжные полки над моим письменным столом, и я на них всего три книги поставил. Только потом, будучи совсем взрослым, оценил отцовскую мудрость – не имея возможности моментально осчастливить меня библиотекой, он поддержал мою мечту, дал надежду и уверенность в том, что она сбудется. Каждый вечер, ложась спать в кровать напротив книжных полок, я долго глядел на них и мечтал о том счастливом времени, когда они наконец заполнятся. И каждый день просил родителей купить новую книжку.

– Когда-нибудь и Самат напишет книгу, – сказал однажды отец матери за ужином.

«Ну уж нет, – сказал я себе. – На свете так много интересных книжек, что и прочитать все невозможно. Зачем их писать?» Воспользовавшись моментом, я решил стребовать себе ещё один томик, но не знал, что заказать: составленный мной библиографический список был давно исчерпан.

– Папа, а какие книги ты читал в детстве? – спросил я.
– Школьные учебники и разные пособия по ремесленничеству. Я любил только полезные книжки.

Папа догадался, к чему я клоню, и попытался уйти от ответа.
– Значит, в литературе ты полный профан?
– Ну зачем ты так, – ему стало неудобно, – я читал книжки, которые учитель советовал: «Как закалялась сталь», «Улица младшего сына», «Алитет уходит в горы»… Отличные полезные истории для ума и сердца.

В восторге оттого, что добился нужного ответа, я уставился на маму:
– Хочу такие книжки!

Первую – про Павку Корчагина – мне купили почти сразу, на следующий день; вторую мама принесла из жуковской библиотеки – это была книга Льва Кассиля, и она мне понравилась настолько, что я впоследствии перечитал все произведения этого автора. А вот третьей книжки мне не нашли, и я долго гадал, о чем она. Гор, куда уходил Алитет, я никогда не видел, но они казались тем загадочным местом, где и возможны самые невероятные приключения. Бабушка купила мне в санаторском киоске «Казаков» Льва Толстого, чем только подогрела интерес: после истории об Оленине захотелось прочувствовать звенящую красоту кавказских гор, испытать опасности, которые в них таились. Горы, горы, горы… – я заболел ими и жаждал новых книг о людях, обретающих счастье и горе среди холодных молчаливых скал.

Каждой книжке радовался как зашедшему в гости лучшему другу. Хотя и прочитывалась она практически за один вечер, потом долго любовался ею, проводя ладонью по кожаному переплету. Книга раскрывалась, как утренний пион раскрывает нежные лепестки, и я с наслаждением вдыхал пыльцу с её страниц. Книга дурманила ароматом – в ней хранилось время, жила история и созревали дерзкие мечты…

Незаметно и отцовские книги – одна за другой – перекочевали на мои полки, и потихоньку дома собралась довольно приличная библиотека из трехсот томов. Но они все были давно прочитаны, а жадный голодный мозг требовал свежей информации во всё возрастающем объёме. Я просто изнывал от нехватки книг и маялся, не находя себе места в маленькой санаторской квартире. Видя мои страдания, бабушка однажды не выдержала.

– Пошли со мной на работу, – позвала она.
– А зачем мне на твою работу?

Честно сказать, к приглашению я поначалу отнёсся без всякого энтузиазма. Но потом подумал, что в главном корпусе санатория есть книжный киоск. Книгу бабушка мне вряд ли купит – зарплата ещё не скоро, – зато можно полюбоваться заветными томиками и помечтать о них.

– Секрет, – сказала бабушка. – Потом узнаешь.

Секрет? Ого! Секреты я любил.
Бабушка работала санитаркой в санатории «Юматово». Санитар в моём понимании относился к медицинским работникам и, видимо, так оно и было, но бабушка в основном занималась тем, что прибиралась в комнатах отдыхающих – мыла полы и ухаживала за цветами, которых было невероятное количество. Однажды меня поразило то, что она протирает листья лимонов и пальм подсахаренной водой. «Это мой секретик, – улыбнулась бабушка, – от сахара листья блестят, а главврачу нравится, когда всё вокруг блестит, поэтому он и выписывает мне квартальные премии». Восхищению моему не было предела.

Бабушка устроила мне настоящий праздник: отвела в санаторскую библиотеку, куда меня и записали по блату как внука сотрудницы. В библиотеке работали две женщины. Одна – пожилая, в сером строгом костюме – никогда не улыбалась, казалась суровой, и я её побаивался. Другая – совсем молодая, с собранными в пучок волосами – напоминала мне воспитательницу детского сада, которую можно было не слушаться. В то время как раз вышел душевный фильм «Возврата нет» по повести Анатолия Калинина, взбудораживший женские сердца моей великой Родины. Когда мы с бабушкой вошли в библиотечный зал, библиотекарши довольно бурно обсуждали экранизированную книгу, которую буквально навязывали тормозному седовласому очкарику-отдыхающему. «Нонна Мордюкова сыграла саму себя, это её история с Вячеславом Тихоновым!» – Женщина в сером вбивала в голову старика совершенно бессмысленную для него информацию, глаза её сверкали благородным пламенем вечного огня. «Воспитательница» с серьёзным видом кивала головой в знак согласия, а увидев нас, улыбнулась приветливо и занялась мной.

Поначалу меня не подпускали к основным фондам и отвели к одному-единственному стеллажу с детской литературой, где я имел право рыться и брать книги на дом. Наивные. Я не стал тратить время на бессмысленные поиски увлекательного чтива, а поступил как Македонский, разрубивший Гордиев узел, взял три-четыре книги с левого угла самой верхней полки – возможно, я думал, что самые интересные книги ставят выше, чтобы их труднее было достать, – прочитал их за один день, а на следующее утро пришёл за следующими томами – благо были летние каникулы, и свободного времени хватало. Библиотекарши удивились, похвалили моё усердие, а потом привыкли к тому, что я появляюсь у них каждый день. Когда с детским стеллажом было покончено, я стал потихоньку пробираться к взрослому фонду, где корешок к корешку стояли добротно изданные толстые тома собраний сочинений: Марк Твен, Жюль Верн, Майн Рид и Джек Лондон манили меня в дальние страны.

Я до сих пор благодарен добрым феям-библиотекаршам за то, что они сделали для меня исключение и сняли табу с взрослых книг. Увы, я позабыл их имена, но с тех пор молюсь их смутным образам. Потому что есть лишь один способ жить интересно и весело – каждый день узнавать как можно больше нового о мире. И такая возможность мне была предоставлена. Однако если каждый день читать новые книги, то наконец может настать момент, когда все знания, имеющиеся у человечества, станут тебе известны. «Что делать тогда?» – спрашивал я себя. И сам же себе отвечал: «Тогда, наверное, я стану взрослым и мне придётся самому добывать новые сведения и, вполне возможно, как и говорил папа, писать новые книги». Иначе станет скучно... Про «скучно» я услышал от нашего соседа, художника Вахутинского, зашедшего к отцу с просьбой проявить фотоплёнку. «И так жить скучно, а тут ещё…», – пожаловался он как-то на жизнь. Что «ещё» я не расслышал, но пришёл к выводу, что Вахутинский наверняка прочитал все доступные книги, и теперь ему больше знать нечего. Именно поэтому, когда он не рисует для окрестных школ портреты Ленина, пьёт водку и валяется в грязи. И его жена, Олимпиада Викторовна, от жалости и безысходности поддерживает его увлечения. «Странно, почему люди пьют водку, – думал я, – ведь шоколад намного вкуснее? Когда я вырасту, буду покупать себе шоколад каждый день». Идея с шоколадом мучила меня достаточно долго, но не настолько, чтобы стать навязчивой, а вот мысль о том, что поток книг однажды может иссякнуть, нет-нет да и повергала меня в уныние, и я старался об этом не думать.

В моей советской стране было принято подписываться на журналы. В семье этим обычно занималась мама: папе выписывали «Науку и жизнь» и «Технику – молодёжи», мне – «Юный техник» и «Костёр», маме и бабушке – «Работницу», а братишке Марату – «Весёлые картинки». Конечно, я читал всё. Из «Весёлых картинок» мне запомнились стихи:

Погостить из леса-бора
Прибыл зайка к брату в город.
Угощает зайку брат,
Открывает лимонад.

Угоститься – это дело.
Вдруг бутылка зашипела.
Крикнул зайка: «Ой-ой-ой!»
Прыг в окошко – и домой.

Я заучил их наизусть и читал братишке много раз, и он всегда искренне веселился, будто слышал впервые. Жаль, автора я не запомнил, хотя, думаю, вычислить его сейчас, в век Интернета, несложно. Предпочтения мои всё же отдавались тогда не стихам, а текстам, посвящённым радиотехнике, новым открытиям и разгадкам хитроумных фокусов.

Одна из статей «Науки и жизни» привела меня к мысли, что объём прочитанных мною книг сопоставим с библиотекой Максима Горького, который обладал широкими знаниями, поскольку интересовался практически всем. Я подумал, что три тысячи книг – совсем не шутка. Пора было как-то использовать полученные знания.


Глава 2. Короткое замыкание

В детстве я не знал слова «аббревиатура», но зато хорошо запомнил загадочное сочетание букв «РВС». Я заметил их в сноске какой-то очередной книги, которую привезла мама из жуковской библиотеки. Буквы составляли название повести Аркадия Гайдара – деда ельциновского деятеля, развалившего мою страну, – но что они значили? Тайну следовало немедленно разгадать, иначе дальше жить было невозможно. Те издания, которые хранились у меня, ничего не могли подсказать, и в санаторской библиотеке, рассчитанной на взрослых читателей-отдыхающих, не оказалось нужной повести. Тогда я и стал приставать к маме с просьбой найти книгу в Жуково – соседнем селе, где она работала бухгалтером и куда ежедневно ездила на электричке. Мама, конечно же, никогда не отказывала в подобных просьбах, но она была сильно занята на работе бесчисленными отчётами и, разумеется, забывала. Пришлось напоминать ей несколько дней подряд, пока заветная книжка не оказалась у меня в руках. Я прочёл её залпом и именно тогда понял, что мир устроен несколько сложнее, чем я предполагал: не каждый человек допускается к его секретам, а только тот, кто знает пароли.

И я, к величайшему моему удовлетворению, стал обладателем одного из таких паролей: если бы мне, к примеру, понадобилось доставить бойцам важные сведения, то слово «РВС», или «реввоенсовет», явилось бы пропуском в штаб Красной Армии. «Как жаль, что я опоздал родиться, – думал я, – ни тебе Гражданской войны, ни Отечественной. Всё в прошлом. Где теперь совершать подвиги?» Что и говорить, завидовал я героям прочитанных книг. Да и не я один. Во дворе мальчишки играли в «Красное знамя» и, страшно подумать, бредили о времени тяжёлых испытаний, когда можно будет пожертвовать собственной жизнью во имя Великой Родины – так, как это сделали Александр Матросов и Олег Кошевой.

Однажды я заметил, что знания, полученные из книг, делают меня особенным в среде мальчишек. По правилам игры, каждая из команд должна была придумать пароль, представлявший собой сложносокращённую фразу. Бывало, я даже не участвую в игре, а сижу, скажем, дома и читаю очередную книжку, и в это время забегают ко мне Петра с Ринатом и с ходу прямо в лоб спрашивают:

– Самат, что такое «ЗК»?
– Ну это ж понятно, – отвечаю, – «ЗК» значит «Зоя Космодемьянская».

– Ух ты! Ура! Зоя Космодемьянская! – восхищаются они и убегают к своей команде с радостной вестью.

Проигрывающие соперники придумывают новый пароль, и снова ко мне отправляют послов. Они вбегают в квартиру неожиданно, без предупреждения, без мысли постучаться в дверь. А зачем? Она же все равно не заперта.

– А что такое «КЗ»? – спрашивает Ринат, в школе он считается двоечником, но мы с ним дружим, хотя, вроде как, принято, чтобы пятёрочники дружили с пятёрочниками, а двоечники…

– Ну! – торопит Ринат. – Говори быстрей! – Ему даже не приходит на ум, что я чего-то могу не знать.

– Кажется, Константин Заслонов, – говорю.
Снова восторги – и посланники убегают на поле брани выручать «своих».

Нехитрая игра «в пароли» сделала меня легендой двора. Ребята постарше однажды устроили мне экзамен, загадывая умопомрачительные сокращения.

– Скажи, что такое «СБЧЖ»? – спрашивали они.
Я отвечал не задумываясь:
– Ставка больше, чем жизнь.

– А «ЧТИС»?
– Четыре танкиста и собака.

Дураки, они даже не догадывались, что чем длиннее сокращения, тем легче их разгадывать. Да и что там разгадывать-то? Ответы лежали на поверхности. Фантазии ребят хватало лишь на то, чтобы загадывать названия фильмов. Ведь если спросить, что такое «ЗиГ», понятно же, что это «Зита и Гита», поэтому поначалу я не очень-то и обольщался открывшимися способностями, но со временем стал замечать нечто мистическое: я расшифровывал сокращения машинально, автоматически, каким-то неведомым чутьём, совершенно не прилагая усилий. Это была особенность моего организма – точно такая же, как способность дышать или, скажем, переваривать пищу. Мозг привычно реагировал на знаки и извлекал из них сокрытый от непосвящённого смысл.

Благодаря уникальным способностям дешифратора и очкам с оправой из пятнистой пластмассы я получил от старших ребят прозвище «профессор», чем очень гордился. Мне, честно говоря, льстило, что я имею некоторый авторитет среди мальчишек, но, к моему огорчению, умственные способности тогда не очень ценились. Знания, которыми я обладал, почти ничего не стоили по сравнению с физической крепостью товарищей по играм. Они росли ловкими, шустрыми и крепкими, я им намного уступал: был слаб, робок и нерешителен, в драках всегда проигрывал и совсем не понимал, как можно было назвать журнал «Знание – сила», если на самом деле сила заключалась абсолютно в другом. Вот, например, мой сосед сверху – Наилька Акбашев – устроил в сарае тренировочный зал: натаскал откуда-то гирь и гантелей и каждый день тренировался. Пытался учить меня:

– Качайся, мужчина должен уметь постоять за себя. Вот вырастешь, будут у тебя понты, заведёшь себе девчонку, чтоб жениться, и станешь с ней гулять. Придётся защищать её. А как, если ты слаб?

– Дурак ты! – резюмировал я, абсолютно не представляя себя рядом с девочкой.

Как это можно – «завести себе девчонку»? Она ж не кошка и не собака, да у неё ещё и родители. И куда её потом девать, если заведёшь? Ведь в конуру не посадишь, и в сарае зимой холодно.

Тут надо отдельно сказать про сараи. В нашем посёлке ни у кого из ребят не было собственной комнаты в квартире. Честно говоря, никто и не предполагал, что такое возможно. В лучшем случае был собственный уголок в зале или спальне. Но инстинктивное стремление к самостоятельности, видимо, ничем не заглушить, поэтому в тёплое время года мальчишки перебирались в сараи, которые находились у большого оврага на самом краю посёлка, – и родители не препятствовали сезонному исходу взрослых детей, поскольку поселковские квартиры были небольшими. Сараи благоустраивали, кто как мог: обшивали стены досками, стелили полы. Необходимый материал тащили с ближайшей стройки, никто из строителей этому не препятствовал, поэтому и воровством подобное приобретение не считалось. Только у меня одного не оказалось собственного «местожительства», поскольку отец любил столярничать и устроил в нашем сарае мастерскую, где и пропадал всё свободное время. Он и меня научил многим полезным вещам – строгать, пилить, колотить и рубить было для меня совершенно естественным занятием, которым в той или иной мере владели все санаторские мальчишки. Правда, мама с бабушкой было возмутились, когда я взял в руки отцовский топор и стал колоть дрова для титана, в котором разогревалась вода для ванной. Они боялись, что я отрублю себе палец или ногу. Но отец твёрдо заявил, что не дело женщин вмешиваться в мужские дела, и поощрил моё стремление к общественно полезному труду.

В сараях проявлялись интересы ребят и реализовывались их наклонности. Так, например, Васька – высокий рыжий восьмиклассник, друживший с Витей Шахом, – целыми днями возился с чуть ли не единственным в посёлке «козлом» – мотоциклом «Минск» М-105, доставшимся ему от пропавшего отца: перебирал детали двигателя, чистил, мыл и всячески холил своего «любимца». В его чертогах пахло бензином и солидолом, впрочем, как и от него самого. И это был запах настоящего мужчины! Когда он вечером выезжал прокатиться, неизменно собирал толпы мальчишек. Кто-нибудь из старших, несомненно, завидуя, но делая вид, будто ему все равно, ненавязчиво просил прокатиться. Васька внимательно оценивал ситуацию и позволял. Тогда довольный товарищ делал круг по футбольному полю. Конечно, ему хотелось бы «погонять» и подольше, но он хорошо понимал, что злоупотребить оказанным доверием – значит получить отказ в следующий раз.

Витя Шах был радиолюбителем, на полках его владений располагались старые приёмники и даже телевизоры, которые он чинил или разбирал на запчасти. Он выписывал журнал «Радио» и однажды начал приобщать меня к таинству замысловатых схем, объясняя устройство различных деталей и их назначение. Я увлёкся настолько, что стал бредить радиотехникой, мечтал собрать приёмник или стать радистом. Когда Витя увидел в моих глазах блеск инженерной страсти, он подарил мне несколько деталей – диод и резисторы. Помнится, я был на седьмом небе от счастья и не расставался с ними весь день, даже засыпая, сжимал в кулаке продолговатую колбочку диода с серебристыми проводками. В голове моей тогда надолго всё связалось с радио- и электротехникой. И теперь, когда Петра с Ринатом спрашивали, что означает «КЗ», я, не задумываясь, отвечал: «Короткое замыкание». «Это как?» – тупили они. «Это когда вставляешь в розетку два гвоздя, а сверху бросаешь на них третий». – Их невежество бесило меня. Они, дураки, проверили моё объяснение на практике. Произведённый эффект вызвал бурный восторг. Как следствие, из-за частых «КЗ» в школе подолгу не было света.

Заболев радиотехникой, я стал просить отца привезти мне с завода аппаратуры связи, где он работал мастером строительного цеха, паяльник, а ещё олово и канифоль, а ещё ферритовый стержень, а ещё телефонный наушник, а ещё… В общем, список был длинен. Папа старательно выполнил мою просьбу. Ему пришлось завести знакомство в цехе связи, для того чтобы достать всё, что требовалось. Произошло это примерно так. Отец подошёл к мастеру дяде Валентину и сказал: «Ты мастер, и я мастер, давай помогать друг другу. Будут нужны стройматериалы – обращайся, а сейчас найди для меня ферритовый стержень». Дядя Валентин удивился необычной просьбе, но поскольку именно тогда ему позарез необходимо было ведро краски для дачи, немедленно нашёл нужные детали. Я потом подружился с ним, как и с другими местными связистами, и все они вмиг стали для меня близкими людьми, поскольку владели тайной радио. Помню, как санаторский радист дядя Серёжа подарил мне старый телевизор, из которого можно было выпаять и потом использовать кучу резисторов, конденсаторов и диодов. Это было необыкновенным везением, поскольку в те времена старые телевизоры на помойках не валялись.

Теперь я спаивал радиодетали друг с другом с утра и до вечера, но, увы, собранные схемы никак не хотели превращаться в приёмники, из динамика не доносилось ни единого звука: ни песни тебе, ни последних новостей. Тогда я надолго зарылся в журналы и наконец нашёл простые решения: оказалось, для того чтобы в наушнике заговорило радио, достаточно лишь диода, антенны и заземления. Антенна находилась на крыше нашего дома и была подведена к телевизору, в качестве заземления подходила батарея отопления, оставалось лишь подсоединить к ним наушник с диодом – и играла музыка. Я был даже несколько обескуражен: так долго бился над сложными схемами, а на деле всё оказалось намного проще. Значит, прежде чем хвататься за пайку, нужно изучить теорию и прочитать хотя бы несколько умных статей по теме. И я вновь принялся за чтение, но теперь уже читал осмысленно и направленно о технике и чудесах, которые она совершает. Интерес к радио возрастал день ото дня. Я поглядывал на неудачно спаянные детали, на неработающие схемы и верил, что когда-нибудь разберусь в тонкостях нового дела и в моих приёмниках заиграет музыка.


Глава 3. Альтернатива

В один день я лишился авторитета, который зарабатывался долгим упорным трудом. И во всём была виновата девчонка.
Оля жила в доме напротив. Ну, если быть точнее, не совсем напротив, и не совсем жила. Дом её бабушки находился чуть правее нашего, но был виден из окна. Дом бревенчатый, обнесённый плотным дощатым забором. Штакетины со временем потемнели, калитка же была недавно покрашена и выделялась на тёмном фоне свежей голубой краской. Во дворе росли яблони – настоящий сад, бывший редкостью в санаторском посёлке. В доме жила старушка, облик её почему-то не запечатлелся в моей памяти, но помню, что она была добрая и по осени пускала нас, мальчишек, подбирать в саду опавшие яблоки. С дерева срывать плоды не разрешалось. Но кто из нас мог удержаться от искушения? А вдруг они вкуснее? Я попробовал было – нет, с дерева яблоки кислые, но когда запрещают, даже кислое кажется сладким. Итак, яблоки были сладкие, ароматные, и их запах навсегда связался у меня с девочкой в голубом ситцевом платьице. Оля вообще-то проживала в Уфе со своими родителями, а к бабушке приезжала на выходные и каникулы. С санаторскими мальчишками она почти не общалась, лишь Резеда и Наташка изредка играли с ней в девчачьи игры. От наших поселковых девчонок Оля отличалась серьёзностью и длинной косой, которой, я знал, завидовали даже взрослые тётеньки.

По моим представлениям девочка эта была существом из другого мира, а к таким нужно относиться с благоговением. Она казалась нежной и яркой бабочкой-махаоном, к красоте которой нельзя прикасаться руками, иначе можно погубить её. Из робости я старался наблюдать за ней со стороны, ничем не выдавая интереса к маленькой женщине. Несомненно, она была той самой принцессой из приключенческих книжек, ради которой рыцари и совершали бессмертные подвиги. 

Честно сказать, на Олю я обратил внимание благодаря Хамиту из соседнего дома. Хамит был старше меня на один класс и намного сильнее. В меру толстый, широколицый, с низким сипловатым голосом – одним словом, типичный двоечник. Пытался петь дворовые песни, подыгрывая себе на бог весть откуда взявшейся гитаре. Пение было никудышным, но, поскольку больше певцов во дворе не наблюдалось, вечерами собирал вокруг себя мальчишек и девчонок. Песни звучали тоскливо и трагично:

Я плачу о тебе днём и ночью,
Я плачу, я одну тебя молю.
Я плачу о тебе, я плачу о судьбе,
Я плачу, я рыдаю, дорогая.

В жаркий летний день он выходил из дома и садился в тени у подъезда прямо на асфальт, прислонясь к стене, и долгие часы проводил в таком положении. Я поначалу не понимал смысла его великого сидения, мало ли по какой причине человек может сидеть часами недвижно. Видимо, со временем медитировать в одиночку Хамиту стало скучно, и он стал привлекать к странному занятию и меня. Мне было все равно где сидеть, уткнувшись в книгу, поэтому я не стал возражать и составил ему компанию.

– Выбрось книгу, – сказал Хамит, – я тебя не для этого позвал.
– А для чего? – удивился я. – Ты ж молчишь битых три часа…

– Посмотри на девочку через дорогу.

Я посмотрел. На скамейке у дома сидела Оля. Точно так же, как и я, – с книжкой. Она читала прямо под палящим солнцем. Возможно, заодно и загорала.

– Так ты в неё втюрился! – догадался я. – Так вот ты о ком плачешь днём и ночью!

Хамит скрежетнул зубами, злобно сверкнул восточными очами, но сдержался и промолчал.

Надо сказать, к девчонкам я в ту пору относился плохо и жениться на них, как предлагал Наилька Акбашев, никогда не собирался. Более того, в классе считалось дурным тоном сидеть с девочкой за одной партой – точно как в книжке про Тома Сойера и Гекльберри Финна. Это было просто невыносимо для настоящего мальчишки, потому что с девчонками сажали в наказание лишь хулиганов и двоечников.

В отличие от нас с Хамитом, Петра и Ринат не стеснялись общаться с Олей. А дело в том, что она была начитана не меньше меня и любые аббревиатуры разгадывала с лёгкостью. Теперь ребята стали больше обращаться к ней, я потерял исключительность, и мои услуги вдруг стали невостребованными. Конечно, это меня злило и печалило. Из-за какой-то мерзкой девчонки мой авторитет оказался на абсолютном нуле, а возможно, и в минусе. Но поделать, увы, ничего было нельзя, оставалось только смириться. Правда, вскоре случилось так, что мне удалось взять реванш и поставить зарвавшуюся девочку на место. 

Поздней весной Анна Фёдоровна, наша учительница по химии, а заодно и по биологии и немецкому языку, повезла меня в город на республиканскую олимпиаду. Электричка, на которой мы ехали в город, опоздала и, когда мы дошли до университета, участники уже сидели в аудитории и вовсю выполняли задания. Как я ни упирался, бойкая организаторша за руку втащила меня в переполненный зал и – о ужас! – усадила меня рядом с какой-то девчонкой. «Это за что такое наказание? – промелькнула мысль. – Почему я, отличник с примерным поведением, должен сидеть с девчонкой?»

От огорчения ни о какой олимпиаде я уже думать не мог, лишь отодвинулся на край скамейки и просидел битых два часа, отвернувшись от моей соседки. Хотя вру, всё-таки краем глаза я на неё поглядывал. Скажу по секрету, мне было не то чтобы стыдно сидеть рядом с незнакомой девочкой… В том то и дело, что она оказалась знакомой, и надо ли говорить, видимо, и так понятно, что это была та самая Оля. Случилось непредвиденное: вдруг новые приятные ощущения, вызванные неожиданной близостью, ранее мне абсолютно неизвестные, бесцеремонно ворвались в сознание и разнесли мозг на тысячи мельчайших химических элементов. Когда же они наконец соединились обратно, олимпиада уже подходила к концу, народ начинал сдавать задания и расходиться. И только тут я взглянул на Олины ответы и понял, что моя соперница по разгадыванию паролей в химии совершенно тупит. Она не может написать простейшую формулу соединения кислорода с углеродом. Да ведь любой дурак знает, что кислород и углерод желают жить вместе, только для того чтобы им соединиться, нужно дополнительное тепло, и тогда начинается процесс горения. Так вот и я, сидя близко к Оле, почувствовал её тепло, и трепетное пламя неожиданно ворвалось в мою неокрепшую душу:

Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.

В результате горения, конечно, ничего хорошего не получается – или угарный газ, или углекислый. Правда, углекислым газом дышат растения, и он незаменим при изготовлении газировки, так что... Я оторвал краешек от своего оставшегося чистым листочка, написал на нём ответ – СО2 – и незаметно передал Оле. Возможно, мой благородной порыв заслуживал как минимум улыбки или благодарного взгляда, но ничего подобного не последовало. Девочка аккуратно переписала формулу, сдала задание и невозмутимо продефилировала мимо меня к выходу. В тесном проходе между партами я почувствовал яблочный аромат её волос. О, вдыхать запах юной, уверенной в себе женщины – это совсем не то, что вдыхать запах бензина или канифоли в сараях моих друзей!

Следующим летом Хамиту не надо было уговаривать меня посидеть с ним напротив читающей под солнцем Оли. Я и сам без всяких просьб каждое утро спешил занять заветное место.

Девчонки в то время развлекались тем, что устраивали секретики. Сейчас это почти забытое занятие, поэтому стоит объяснить, как они делались: в земле рылась небольшая ямка круглой или овальной формы, в полученном углублении складывалась мозаика из разноцветных камешков, стёклышек или лепестков цветов и накрывалась сверху стеклом – простым или цветным; потом стекло засыпалось землёй и маскировалось травой и старыми листьями. При желании землю со стекла можно было разгрести и тайно любоваться причудливым узором. Никто, кроме ближайших подруг, не мог знать о местонахождении секретика. Таковы были правила.

Задачей же мальчишек было девичьи секреты находить, восторгаться замысловатой мозаикой, а затем уничтожать. С чего повелась такая игра, одному богу известно, но, уже будучи взрослым, я много раз наблюдал, как люди продолжают свои детские игры: сначала восторгаются красотами мира, а потом всячески стремятся от них избавиться. Одни созидают, другие уничтожают. Правила принципиально не меняются.

Однажды Петра с Ринатом объявили, что видели, как Оля возится под берёзой рядом с поляной, где мы обычно играли в вышибалы. Наверняка она устроила там секретик. После не очень продолжительных поисков мы Олин тайник нашли. Но каково же было моё разочарование, когда, раскопав секретик, мы обнаружили грубую поделку – нечто совершенно безобразное из кусочков гудрона и мелкой гальки. О существовании абстракционизма я тогда не догадывался и оценить увиденное знаком «плюс» не смог.

– Фигня, – сказал Петра.
– Да, фигня, – подтвердил Ринат.

Ребята были недовольны. Хвастаться такой находкой перед кем-либо было бессмысленно: ещё и на смех поднимут. Мы даже ломать такой секретик не стали, а лишь запинали его ногами и ушли, раздосадованные.

Меня всё же не оставляла мысль: как Оля, человек такой тонкой организации, начитанный, умеющий разгадывать сложные пароли, умудрилась создать полную безвкусицу. Я был обескуражен. Мне не хотелось верить, что объект моей симпатии – примитивная глупая девчонка. Так не бывает! «Что-то здесь нечисто», – подумал я и через какое-то время в одиночку вернулся к злополучному месту.

Секретик был восстановлен и снова неуклюже замаскирован. Я раскопал его и вновь удивился примитивности Олиной фантазии. Она что, издевается надо мной?! Да, издевается! Ключевое слово оказалось найденным! С замиранием сердца, поддавшись неожиданной догадке, я осторожно разобрал неуклюжую мозаику и стал рыть дальше. И о чудо! Секретик оказался двойным! Поверьте на слово, на этот раз он был безупречен. Боюсь, что описать увиденное невозможно – это так же бессмысленно, как рассказывать об узорчатых крылышках бабочки-махаона. Радости моей не было границ! Я верил в тебя, Оля, и не ошибся!

А потом я нарушил мальчишескую традицию и не стал разрушать Олин секретик, заботливо вернул на место верхний обманный уровень и замаскировал сухими листьями. Я шёл домой и думал, что это необыкновенно приятно – владеть девичьим секретом.

Оля преподала мне отличный урок, и я благодарен ей и поныне. С тех пор я знаю, что нельзя недооценивать людей и что настоящие секреты не лежат на поверхности, они находятся чуть глубже, и одна разгаданная тайна позволяет раскрыть другую.

Когда через много лет я начал писать рассказы, то вспомнил про Олин секретик и стал строить подобным образом художественные произведения, маскируя под простым синтаксисом сложную семантическую мозаику. Однажды я решил, что раз в одном и том же тексте могут уживаться два уровня осмысления, то почему бы не попытаться создать и третий. И как только я об этом подумал – хлопнул себя по лбу от поразительной догадки: а ведь Оля была умной девочкой. Что, если под её вторым секретиком находился третий? Моё сердце взволнованно забилось спешащей секундной стрелкой в предчувствии нового открытия. И вот, будучи взрослым человеком, я вернулся в санаторский посёлок к той самой берёзе, росшей недалеко от наших бывших домов. Олиной бабушки давно не было на свете, и дом её снесли из-за ветхости вместе с яблоневым садом, а мой ещё стоял полуразрушенный, и в нём никто не жил. И берёза совсем одряхлела от возраста и медленно умирала. Я стал разрывать землю у могучего корня, обнажившегося у самого основания, и даже не удивился, обнаружив стёклышко. Снял его и через мгновенье обнаружил секретик с затейливым узором, но и он был безжалостно сметён. А под ним… конечно же, находился тайник. А в тайнике чудом сохранившийся кусочек бумаги, потемневший от времени. Тем не менее надпись на нём прочитывалась. «СО2» было написано на листочке.

Я умел разгадывать секреты. Я понял, что «С» – это Самат, «О» – Оля, а «2» могло означать лишь то, что нас было двое.


*  *  *
Тогда, в далёком 1973-м, Оля всё же оценила мой благородный порыв. Для меня было неожиданностью, когда при случайной встрече она коротко произнесла: «Спасибо!» Я растерялся и не знал, что ответить. Да и не понял сразу, за что «спасибо». Сообразив, что теперь туплю я, она улыбнулась и взяла инициативу в свои руки:

– А давай меняться книгами?

Оля хочет меняться со мной книгами? О такой степени доверия можно было только мечтать. Но были и сомнения. Что девчонка может предложить такого, чего я не читал?

– Меня не интересуют любовные истории, – заявил я твёрдо.

И тут же расстроился из-за своей торопливости. Ну кто тебя за язык-то дёргал, какая тебе разница что читать, если предлагает Оля?

Она заметила мою растерянность:
– Я буду рада, если ты прочитаешь про дикую собаку Динго.

Потом последовали «Алые паруса» Александра Грина – эта история показалась мне более понятной – и так, незаметно для себя, я стал читать книги о любви. Перечитал заново «Казаков», история любви Оленина и Марьянки показалась весьма печальной. Разве люди расстаются, любя?

А потом у меня появился враг. Хамит, который из «прекрасного далёка» наблюдал за развитием нашей с Олей дружбы, вдруг резко переменил ко мне отношение: если раньше он покровительствовал мне в компании как более слабому, то теперь стал всенародно задирать и грубить.

– Хамит, не хами! – не выдержал я однажды и тут же получил в поддых.

Я загнулся, и он коротким ударом сбил меня на землю. Очки отлетели куда-то в сторону. Я лежал в пыли, давясь обидой, ведь Хамит считался моим другом, – слёзы предательски катились из глаз, – но самым унизительным было то, что мой позор случился на глазах Оли. И я понимал, что это была сознательная подлость. Хамит сплюнул, подобрал очки и протянул их Ринату: «Отдашь ему, когда очухается…» – и отошёл небрежной походкой к поджидавшим его старшим ребятам.

– Я убью тебя! – прохрипел я в беспомощной злобе.

– Салага! – презрительное, резкое, как плевок, слово придавило меня к асфальту.

Никто не торопился встать на мою защиту.
– Я убью его! – Я посмотрел на Рината, который как-то пытался успокоить меня.

– Конечно, убьёшь, – сочувственно произнёс он, стряхивая пыль с моих запачканных брюк.

Подбежала от своего дома встревоженная Оля:
– Тебе больно?

Ну зачем она подошла? Сделала бы вид, что ничего не заметила… От досады я отвернулся и поковылял домой.

«Я убью его», – стучало в висках.

Но в то же время, сколько я ни старался, не мог осмыслить воспалённым мозгом, как это можно убить человека, у которого есть мать, братья и сёстры. С которыми я знаком и общаюсь. Ведь они любят Хамита и будут огорчены его смертью. А что я скажу им?

Ночью никак не мог заснуть. Прав был Наилька Акбашев. Знание – это не сила. Завтра же – к чёрту книжки! Попрошусь к Наилю в сарай на турник и буду качаться. Когда наконец задремал, приснилась Оля. Строго посмотрела на меня и сказала: «Салага!»

Оскорбление, нанесённое публично, прилипло ко мне новым прозвищем. В дальнейшем оно претерпело изменения и оформилось как «Салагин». Несмотря на то, что я больше не назывался «профессором», книжки читать не перестал. Качаться бросил на третий же день, когда как ни в чём не бывало зашёл Хамит и позвал играть. Ему я всё простил и убивать не стал, а вот Шалбана убивать пришлось.


Глава 4. Шалбан

Узкая стамеска послушно входит в дерево, пробивая рыхлую кору у основания крупной берёзы. Я стараюсь осторожно работать молотком: выбиваю не очень глубокое отверстие, понимая, что наношу рану живому существу. Потом вставляю жестяной желобок, вырезанный из консервной банки. Сок из отверстия будет течь по нему и капать в трёхлитровую банку, которую сажаю в заранее подготовленное углубление под берёзой. С боков банку присыпаю старой листвой, чтобы было не так заметно, и оставляю на ночь. Петра с Ринатом и мой сосед Серёжа Лизнёв копируют мои действия. Мы пришли поздно вечером, а в лесу темнеет быстро, надо торопиться. Днём банку ставить нельзя: её могут легко обнаружить, могут забрать или просто пнуть ногой. А самые «остроумные» обязательно написают в неё – так, из весёлых хулиганских побуждений, – и принесёшь тогда домой не сок, а банку мочи. Зачем нам такие проблемы? Вот и приходится ставить банки, когда совсем стемнеет. И лучше всего это делать в санитарной зоне у водокачки: она огорожена металлической сеткой, и туда, честно сказать, ходить не позволяется.

Сегодня мало кто понимает, что значил берёзовый сок для мальчишек семидесятых. И как это можно понять, если в любую минуту можно сбегать в супермаркет и купить себе колы или пепси? Или даже молочный коктейль. В наше время всё было по-другому. Для того чтобы насладиться берёзовым соком, к примеру, требовалось совершить некое таинство. В любом случае это был процесс. Творческий. Тот самый, который сродни искусству. Потому и напиток, который мы тогда пили, был настоящим, природным, не то что нынешнее магазинное пойло – продукт химического производства.

Но я отвлёкся, сейчас речь совсем о другом: утром мы идём за берёзовым соком. Понятно, что весна, понятно, что раннее красное солнце, ещё не яркое, прорывающееся в глаза весёлыми вспышками сквозь чёрные голые ветви с набухающими почками. А наверху, в ветвях, – грачи. Они уже заметили нас и поднимаются над лесом с тревожным граем.

Я представляю, как принесу домой полную банку прохладного, чуть сладкого сока. Все – мама с папой, бабушка и братишка – соберутся за столом на кухне, мама разольёт лесной напиток по чашкам. Конечно же, им понравится моё угощение, и даже папа посмотрит на меня чуть хитроватым взглядом и, довольный, крякнет. Конечно, он ничего не скажет, он вообще скуп на похвалу, но я почувствую его одобрение. Это так приятно, когда отец тебя хвалит, пусть и молча, пусть и в глубине души!

И в этот момент мне хочется петь, несмотря на то, что Серёжа Лизнёв, авторитетный в посёлке аккордеонист, говорит, будто мне медведь на ухо наступил, а потом ещё и долго топтался.

«Лишь только подснежник…»

– Шалбан! – раздался пронзительный визг человека, попавшего в смертельную передрягу и отчаянно цепляющегося за жизнь. – Салагин, беги!

Ребята бросились врассыпную сквозь березняк к спасительному шоссе, считавшемуся границей запретной территории.

«распустится в срок…»

Я спохватился поздно, зазевавшись на дятла, методично выбивавшего носом-долотом азбуку весеннего леса. Почувствовал смертельно надвигающуюся тень – и ужас до колких холодных мурашек в спине внезапно охватил меня. Какое-то время я не мог пошевелиться, а потом рванул прочь что есть силы, но только не к шоссе, как все остальные, а в сторону оврага, находившегося слева.

«Лишь только приблизятся первые грозы…»

Голые ветви приовражного орешника больно хлестали в лицо. Предательские резиновые сапоги, купленные явно на вырост, норовили слететь на бегу и цеплялись за торчащие корни деревьев.

«На белых стволах появляется сок…»

Наконец я достиг края крутого оврага, но тут споткнулся о торчащий пень и подстреленным кроликом полетел на землю. Чудом державшиеся очки немедленно соскочили с носа, но я успел поймать их в падении и только потом рухнул носом в запах прелой листвы.

«То плачут берёзы, то плачут берёзы…»

Я живо представил себе огромную длинную руку Шалбана, тянущуюся ко мне, чтобы схватить и утащить на растерзание в чернеющую вдали водокачку, и в отчаянии развернулся навстречу опасности, но… никто за мной не гнался. Было тихо. Ни топота ног, ни хищного дыхания злобного охранника. Лишь голые стволы берёз и беззаботная перекличка грачей в синем весеннем небе.

И что я, собственно, бежал? Честно говоря, я не очень-то и смелый, и струсить, конечно, могу. Но только не всегда понимаю, чего бояться. Вот и сейчас побежал только потому, что все побежали. Да ещё этот дурацкий крик – «Шалбан». Почему-то считается, что Шалбана надо бояться – вот и боятся. И я боюсь, хотя никогда его в глаза не видел, даже не представляю, как он выглядит. Он действительно такой страшный?

Конечно, мы ходили за берёзовым соком в санитарную зону. Есть у нас в Санаторке такая запретная территория – участок березняка, огороженный сеткой, где находится водокачка. Но поскольку территория запретная, нас, мальчишек, она всегда привлекает. В ней – нечто таинственное, загадочное. Хочется знать, что там происходит – в почерневшем от времени дощатом двухэтажном здании, всегда закрытом на большой амбарный замок. Если прислонить ухо к двери, то слышны какие-то шумы, словно кто-то тяжело дышит, словно стучит большое сердце сказочного чудища. Водокачкой ведает Шалбан – мужик из деревни Юматово. Говорят, если он кого-либо из мальчишек поймает на своей территории, то в наказание даёт шалбан – именно так произносилось в моём детстве литературное щелбан – и только после этой неприятной болезненной процедуры выпроваживает за ограду. Потому-то Шалбана и боятся.

В этот момент мои рассуждения прерываются острой, пронзительной болью: плакс-плакс – и накатили в глаза огромные слёзы. Вдруг пришло осознание маленькой трагедии: от страха я совсем забыл про банку, которую бережно нёс домой. Разумеется, она опрокинулась, и вместе с соком утекли надежды угостить родных живительной влагой. И как я теперь вернусь домой с пустыми руками? И что скажу маленькому братишке, которому успел пообещать сладкое угощение? Стало обидно, и от безысходности я разрыдался. Гадкий Шалбан нанёс мне тяжёлую рану, да не узкой стамеской, а рубанул отчаянным топором прямо по сердцу, и слёзы потекли из раны не крохотными берёзовыми капельками, а горькими солёными ручьями. «Шалбан за это ответит, я убью его», – вихрились мрачные мысли.

«То плачут берёзы, то плачут берёзы…»


*  *  *
Месть! Моё раненое сердце жаждало мести, и надо было обстоятельно обдумать, как наказать злобного Шалбана, чтобы больше никогда-никогда он не смел обижать санаторских мальчишек.

В то время я уже умел мастерить пугачи. Помню, первый пугач был изготовлен мною с мыслью облегчить жизнь бабушке. Тогда в «Малютке» – местном универмаге – начали продавать пистоны для игрушечных пистолетов и автоматов. И, естественно, все санаторские мальчишки, счастливые обладатели «огнестрельного оружия», стали просить родителей закупить побольше «патронов» на случай возможных «вооружённых конфликтов». Если честно, даже и без пистолетов пистоны можно было взрывать, наслаждаясь звуком «выстрела» и запахом специфической гари, для этого нужно было чиркнуть ими о твёрдую, чуть шероховатую поверхность или просто стукнуть по ним молотком.

Возможно, пистоны стоили и недорого, но бюджет бабушки, которая работала в санатории всего-навсего санитаркой, был весьма скромен. Кстати, нужно заметить, что бабушкой своей я очень гордился, поскольку из военных книг знал, что санитары спасли немало людей на войне и всегда рисковали собой, находясь на линии огня. А ещё я был виноват перед ней, потому что, когда был совсем маленьким и ничего не соображал, сжевал её медаль, полученную за героические усилия на трудовом фронте. То есть сжевал планку, а саму медаль куда-то закатил так, что её не смогли найти. Медаль была дорога ей, и она всегда переживала о нечаянной утрате.

Вот и сейчас, спустя много лет, я переживаю за «гадость», которую сотворил, будучи неразумным ребёнком. Помню, когда бабушка умирала в 2006-м и уже лежала, не вставая с постели, практически в беспамятстве, она всё сжимала какую-то штуковину в руке и бесконечно тёрла её. Штуковиной оказалась юбилейная медаль, выпущенная к 60-летию Победы, – маленький символ того, что Родина не забыла о своей героине. Словно вернули бабушке награду военного времени. И эта медалька, многим казавшаяся бесполезным куском металла, давала возможность жить. Да, не только берёзовым соком поила нас щедрая Родина.

Так вот, я опять отвлёкся: купленные пистоны быстро заканчивались – и стрелять было нечем. И тогда пришла в голову мысль изготовить пугач, конструкцию которого я хорошо представлял, поскольку видел такой у старшеклассников. С теорией у меня всегда было всё в порядке.

Однако теория теорией, а практика требовала качественного материала для моего замысла: нужна была надёжная металлическая трубка.

– Где её взять? – спросил я Рината.
Он знал ответ:

– Да в тракторах такие есть! Сейчас дядя Ваня поставит свой «Беларусь» на обед. Постоишь на шухере, я тебе стырю.

Он сдержал обещание и под прикрытием целой орды мальчишек выдернул из работающего двигателя какую-то деталь. Но трубка оказалась тонкой, сделанной из латуни, только понапрасну заставили тракториста дядю Ваню оглашать матюгами опустевшую вмиг улицу.

– Ну и нафига мне она? – я не скрывал досады. – Ты хоть сам понимаешь, что из этого ничего не получится?

– Почему «ничего»? Я такую же добыл для Васьки. Он не жаловался.

Я смирился: мне не терпелось применить новые технические навыки. Для пугача, возможно, трубка годилась, в любом случае – специальных исследований и экспериментов проводить я не стал.

Технология изготовления была достаточно простой. Один конец трубки сплющивался молотком и в дуло заливался расплавленный свинец объёмом в полторы столовой ложки. Потом из длинного гвоздя изготавливался ударный механизм. Тупой конец сгибался под прямым углом, а острый вставлялся в трубку, куда в небольшом количестве засыпалась сера от спичек. Гвоздь оттягивался мощной медицинской резиной, и стоило её отпустить, как остриё с силой ударяло по сере – и раздавался выстрел, чуть громче, чем выстрел пистонов, продававшихся в «Малютке».

Поскольку я был торопыгой, пугач был готов в тот же день. И я взялся его испытывать, не отходя от места производства, то есть на кухне. Бабушка к тому времени вернулась с работы и отдыхала в спальне, братишка играл в зале, а родители были на работе.

«Удивлю-ка бабушку, – подумал я, – ей теперь не надо будет покупать пистоны. Вот радости-то будет!» Натянул, как положено, ударный механизм и отпустил резину. Увы, никакого выстрела не последовало. Наверное, не хватило серы. Соскрёб со спичек ещё и подсыпал в ствол. Результат был тот же. Сколько же надо серы, чтобы эта штука выстрелила? Инструкций у меня не было. Опыта тоже. Голая теория. Подсыпал ещё. Потом ещё. А потом наконец раздался взрыв такой силы, что зазвенело в ушах: трубка выскочила из рук и с бешеной силой ударилась о кафельную плитку на стене, гвоздь улетел в противоположном направлении и воткнулся в деревянную дверь ванной комнаты, а кухня наполнилась гарью. В дверях застыл удивлённый братишка с машинкой в руках, он ничего не говорил, лишь глаза были широко раскрыты. Бабушка, совершенно офигевшая, примчалась на кухню и, убедившись, что со мной всё в порядке, набросилась на меня с руганью. Я почти не слышал, что она кричала, потому что в голове стоял гул от выстрела. Скажу по секрету, стрелять из оружия собственного производства – впечатление хоть и приятное, но вообще-то не для слабонервных. Когда бабушка немного пришла в себя и успокоилась, я пообещал выбросить «заменитель пистонов» и больше такого никогда не делать, и тогда мы договорились ни о чём не сообщать родителям. Боялись, что сгоряча попадёт нам обоим. «Это всё из-за Ипполитова, – твердила бабушка, – я же говорила тебе, не дружи с ним, он плохому научит!»


*  *  *
Ипполитом звали взрослого парня, недавно освободившегося с зоны, который и научил поселковых мальчишек литейному делу. Он был намного старше нас, и, почему возился с салагами, мне до сих пор не понятно. Имени парня никто – возможно, и он сам – не помнил, поэтому звали его по сокращённой фамилии Ипполитом. На склоне горы, с которой мы зимой катались на санках и лыжах, стоял дом его родителей, поэтому и гора называлась Ипполитовкой. «Ты куда идёшь?» – «На Ипполитовку» – обычные реплики нашего санаторского детства.

Ипполит показал, как вырезать формы для литья в больших картофелинах или в свёкле, а также лепить их из глины или устраивать в земле. Отливались не только свинцовые биты для игры в чику или в котёл, но и кресты с сердечками, хотя последнее, конечно, было просто баловством, абсолютно несерьёзным занятием.

Свинец добывался на свалке за санаторскими гаражами, пока завгар дядя Толя отлучался куда-либо на служебном москвиче. На свалке всегда можно было найти старые аккумуляторы. Из их пластмассовых кожухов вынимались свинцовые рабочие пластины, налёт, появившийся в результате действия кислоты, выбивался о камни, и полученное сырьё складывалось в специальные ёмкости для плавки.

Процесс литья происходил на стройке. Стройкой называлась территория, где когда-то давно был заложен четырёхэтажный дом. Он строился много лет, не одно поколение детей успело окончить школу и разъехаться по великой стране, пока объект был наконец сдан. Строительство завершилось, уже вселились жильцы, но дом так и продолжали называть стройкой. Такова сила данного однажды имени: изменить его трудно, порой вообще невозможно.

Помнится, однажды только мы разожгли огонь для плавки свинца, как я обнаружил участкового, подкатившего на «Урале» к соседнему дому.

– Милиция! – крикнул я ребятам взволнованно.

– Точно, – сказал Ипполит. – Молодец, Салагин, что заметил. А вон сзади ещё двое в гражданке, повернулись к нам спинами, типа не смотрят, а я мусоров как раз по спинам и определяю.

– А разве можно узнать их по спине? – поинтересовался я. – Как ты это делаешь?

– Не знаю, не думал, само так получается. Наверное, так же, как и ты по буквам отгадываешь целые слова, – ответил Ипполит и добавил: – Вы ничего не бойтесь, пацаны, это меня «пасут». Видно, сдаёт кто-то. Костёр не тушим, пусть думают, что мы здесь, а сами потихоньку улепётываем.

Вечером мне дома устроили взбучку.

– Меня вызвали в милицию и сообщили, что ты тоже был вместе с уголовником Ипполитовым, – заявила бабушка осуждающим тоном. – Просили принять меры, пока они сами не приняли.

Я попытался возмутиться:
– А кто им сказал, что я был там?

– Вот его фамилию мне как раз и не назвали! Обещай, что больше не будешь водиться со взрослыми хулиганами.

– Обещаю, – погрустнел я. – Буду общаться с невзрослыми отличниками.


*  *  *
Невзрослым отличником был Витя Шах. Сочинения, которые он писал в школе, приводили Клавдишу, нашу учительницу по русскому и литературе, в восторг и эйфорию. Она блаженно зачитывала их вслух на уроках, а я слушал и гордился тем, что не только дружу с известным писателем, но и живу в соседнем с ним подъезде. Поскольку Шаха на родительских собраниях всегда хвалили, к нему мне ходить разрешалось. Никто из взрослых и не догадывался, что Шах устроил в своём сарае курс молодого террориста и изготавливал поджигалы с достаточной убойной силой. Если из пугача можно было Шалбана лишь несильно напугать, то поджигал отлично годился для кровавой мести.

Вот к Шаху я и пришёл за советом и помощью.

Я понимал, что поджигал – это серьёзное оружие, поэтому зашёл издалека.

– Карбид? – спросил я. – Может, закидать его водокачку бутылками с карбидом?

Карбида в Санаторке было завались. Карбид – это запах детства. К сведению любознательных, карбидом называлось вещество СаС2 – соединение кальция с углеродом, которое использовалось для сварочных работ. На стройке серые разнокалиберные камушки карбида валялись везде – и в упаковках, и с отсутствием оной. Мы засовывали их в бутылки, заливали водой – при этом начинал активно выделяться газ ацетилен, – бутылка затыкалась деревянной пробкой и бросалась в лужу – или, в зависимости от фантазии, устанавливалась под чьей-либо дверью, зарывалась наполовину в землю и т. п. – через какое-то время раздавался взрыв, и осколки стекла летели в разные стороны. Взрывать карбид в моём счастливом детстве было таким же обычным занятием, как палить из компьютерных танков в мультяшного врага для современных детей.

Шах внимательно слушал меня и почему-то молчал; его молчание стало пугать меня, и я скис, поняв, что несу чушь.

– Шаровую бомбу? – Я неуверенно поднял глаза на Шаха.

Шаровая бомба – ноу-хау самого Шаха, его детище, изобретение, вполне сравнимое с ядерной бомбой. Мне как раз тогда попала в руки брошюра «Ваш враг – Теллер» об отце водородной бомбы физике Эдварде Теллере. Так вот, в моих глазах Витя Шах был намного круче, к тому же он был мне друг. То, что придумал Витя, ни одному американскому атомщику не под силу. Ну не хватит у них смекалки на такую простую вещь. Витя наполнил обыкновенный воздушный шар бензином, который предварительно слил из мотика Васьки, взял лампочку на 3,5 вольта, припаял к ней проводки. Затем осторожно, чтобы не повредить нить накаливания, разбил колбочку и погрузил лампочку в бензин. Испытать новое изобретение Вите Шаху не терпелось, и он спустил бензиновый шарик на верёвочке из окна второго этажа ровно к окну на первом этаже, где проживал его приятель Толик Мухатаев. А затем присоединил концы проводков к обычной гальванической батарее. О чём думал тогда Шах? Конечно, не о том, чтобы уничтожить Мухатая. Он просто хотел удивить мир ярким и громким изобретением, передать людям радость открытия. Но его изобретательских восторгов никто не оценил. Раздался взрыв, нижнее окно вмиг окрасилось фиолетовым цветом. На улицу, визжа, выскочила Мухатаиха – мать шаховского приятеля. Скандал вышел нешуточный. Кончилось тем, что Витя покаялся и, поскольку был мастером на все руки, вставил Мухатаихе новое стекло вместо испорченного…

Молчание Шаха меня вконец расстроило. Наконец он заговорил:

– Брось темнить, ты же понимаешь, что связался со взрослым, поэтому и отомстить ему нужно по-взрослому. Карбид в бутылке – забава для детсадников, а сжигать бензином водокачку… Она-то в чём провинилась? Мне кажется, ты пришёл не за этим. Поджигал – вот оружие настоящего мужчины. У меня как раз лежит новая заготовка. Давай зальём трубку у вас на кухне, пока нет родителей, сделаем это на газовой плите: тупо накидаем в трубку рубленого свинца и разогреем на пламени.

Я согласился, и таинство превращения металлической трубки в ствол огнестрельного оружия произошло у меня на глазах. В благодарность за содействие я и получил право первым испытать поджигал. Это было и ответственно, и опасно. Совсем недавно у жуковского пацана разорвало поджиг прямо в руках, и он остался без глаза. Но я доверял Шаху, ведь он был отличником и всё, что ни делал, делал основательно и надёжно.

– Будешь стрелять в Шалбана, – сказал Шах.

Произнёс он это так спокойно, словно речь шла о забое свиньи.

– Как?
– Как-как? – передразнил Шах. – Подкрадёмся к водокачке, свистнем Шалбана, он выйдет из двери, и тогда ты выстрелишь. Всё просто.

Убивать Шалбана мне уже почему-то не хотелось. Но сказать об этом Шаху и ребятам – значит навсегда прослыть трусом и потерять всякое уважение. Увы, путь к отступлению оказался отрезан. Шах был настолько убедителен в речи, что оставалось верить: да, я смогу выстрелить в человека. Но ведь не убью его до смерти? Потом он слегка подлечится и снова сможет ловить ребят и давать им шалбаны сколько захочет. Если разобраться, то шалбаны – это и не наказание вовсе, а волне добродушный способ отпугивания назойливой ребятни. Проблема хозяина водокачки лишь в том, что с детьми он пытается разобраться детскими способами, не предполагая, что ответка может получиться абсолютно взрослой.

Шах засыпал в ствол поджигала настоящий порох из разобранных патронов от мелкашки, вставил пыж и утрамбовал всё стальным шомполом. Потом всыпал обрубки гвоздей, и я задумался о том, какой вред они могут нанести человеку. Если, например, выстрелить в лицо, то оно будет навсегда обезображено множеством дырок, поэтому, наверное, лучше стрелять в туловище. Неожиданно я представил, как кусочки гвоздей впиваются вокруг сердца несчастной жертвы и оно выпадает из тела. И как потом Шалбан без него?

Когда приготовления к террористическому акту были закончены, Шах назначил время сбора. В нашем кругу ни от кого не было секретов, поэтому посмотреть на выстрел мести пришли все, ведь не каждый день стреляют в Шалбана. Петра и Ринат откровенно радовались за меня, на лицах Хамита и Серёги угадывалась зависть, девчонки – Резеда и Наташка – считали меня героем.

Мы пришли к водокачке. Шах вложил мне в руку поджигал. Деревянная ручка удобно легла в ладонь – сделана с любовью – выпилена по шаблону, обработана рашпилем и отполирована шкуркой. В этот момент мне стало не по себе, мелкий озноб предательски охватил тело. Шах заметил лёгкую дрожь на теле подопечного, но не подал виду, лишь положил руку на моё плечо, чтобы успокоить.

– Давай, – сказал он Ринату.

Ринат вложил в рот два пальца и отчаянно свистнул.

Я смотрел на чёрную дверь и ждал, пока появится Шалбан, а тот всё не выходил.

Ребята стали кричать:
– Выходи, подлый трус!

Я был бледен.

– Я не смогу выстрелить в него, – признался я тихонечко Шаху. – Я ему всё прощаю.

– Что прощаешь, это хорошо, – ответил Шах. – Но ты же не хочешь выглядеть трусом перед ребятами?

И тут появился Шалбан, я впервые увидел его. Он был совсем не страшен в домашнем трико с отвисшими коленками и белой рубашке, худенький и невысокий дядька с козлиной бородкой. Ребята в страхе отбежали подальше.

– Стреляй, – приказал Шах.

– Я не могу, – признался я. – Нельзя убивать человека из-за банки сока.

– Салагин, ты трус! – сказал Шах.

– Я не трус! – Я никогда ещё не был так спокоен. – Сильвио тоже не выстрелил в своего врага.

– Зато Сильвио заставил его бояться. Ты думаешь, я дурак и позволю тебе кого-то убить? Дробь не долетит до него на таком расстоянии, заряд слишком слабый. Стреляй!

Я посмотрел на Шаха, он улыбался. Вот хитрец! Шаху можно было верить.

Я вытянул руку с поджигалом навстречу приближающемуся к нам грозному Шалбану и ширкнул коробком по замедлителю из трёх прикрученных к запалу спичек. Сера зашипела, и через пару секунд раздался грохот, и одновременно с отдачей из поджигала выскочило огромное жёлто-красное пламя, чуть не опалив мне руку. В ушах зазвенело. Я с трудом осознал, что сам остался жив, но зато Шалбан вдруг покачнулся и медленно, как в фильме, опрокинулся на землю. «Так когда-то Онегин застрелил Ленского, – подумал я. – Так Печорин убил Грушницкого».

Девчонки завизжали и бросились бежать по направлению к дому. Пацаны оцепенели и не двигались.

Я опустил поджигал и, тяжело волоча ноги, пошёл к убитому. Дыхание перехватило, и сердце крепко сжала неведомая внутренняя сила. Я бы заплакал, если б не был так ошеломлён. Что я наделал? Я совершил страшное преступление. Ещё недавно я был обыкновенным мальчишкой, а теперь наверняка буду сидеть в тюрьме, как Ипполит.

Я растерянно обернулся на Шаха, а тот устало присел на пень и хитро подмигнул мне:

– Сходи к нему, он хочет с тобой познакомиться.

С недоверием я подошёл к «трупу», лежавшему на траве. Лицо наполовину было прикрыто капюшоном, рот был растянут до ушей в довольной улыбке, а короткая рыжая бородка подрагивала в беззвучном смехе. Я всё понял: Шалбан, вероятно, был в сговоре с Шахом. Мерзкие-мерзкие твари! У меня отлегло от сердца. Счастливый, я повалился на траву рядом с совершенно не страшным Шалбаном. Мне было приятно, что он жив и здоров. И тогда я рассмеялся, рассмеялся и Шалбан, рассмеялся чуть в стороне Шах, и его голос взлетел над лесом грачиным граем. Синее небо смотрело мне в глаза, и тогда я крепко зажмурился и увидел давнего друга-приятеля – мишку на фоне ярких солнечных лучей – мой талисман-оберег, сопровождающий меня по жизни. Казалось, что и он ласково улыбается мне.

В какое-то время смех Шалбана стал неприятно козлиным. Он неожиданно приподнялся и от всей души закатил мне смачный щелбан. Потом вскочил и ушёл в темноту водокачки. Я понял, что даже лица его не успел разглядеть и теперь при встрече вряд ли узнаю. В голове гудело: удар оказался весьма болезненным. Кто-кто, а Шалбан был мастером своего дела.

Ребята, так и не рискнувшие приблизиться к нам, долго переминались в сторонке, а потом в непонятках разбрелись по домам.


Глава 5. Хелп

Однажды отец решил внести в нашу семейную жизнь новые краски и неожиданно для всех купил катушечный магнитофон. То, что он был катушечным, можно было бы и не уточнять: других в ту пору не было. Магнитофон, или, по-народному, «маг», назывался загадочным словом «Соната», после которого стояли три палочки – римское «три», и имел специфический запах новой электротехники – смешанный аромат разогретого металла, пластика и резины. «Соната III», как потом выяснилось, оказалась надёжной машиной и служила целое десятилетие, пока морально не устарела и пока не ослаб её натяжной механизм. Для меня магнитофон был чудом, надолго запершим меня в доме, отгородив от дурного влияния улицы. На магнитную ленту можно было сохранять голоса любимых людей, записывать понравившиеся песни из теле- и радиопередач, вдобавок магнитофон легко дополнялся небольшой схемой, о которой я вычитал в журнале «Радио», после чего он мог работать и как приёмник. Я тут же спаял такую схему, подключил её к усилителю «Сонаты», и из динамиков магнитофона заиграла музыка. Я был рад этому безмерно, а папа настолько удивлён открывшимися способностями сына, что не стал наказывать за несанкционированную разборку абсолютно новой аппаратуры. Как известно, победителей не судят.   

Слушали мы тогда наивную и безобидную советскую эстраду. Палад Бюльбюль-оглы, к примеру, был весьма популярен. «В мире много музыки, – думал я, – вот бы собрать ее всю!» Безумная страсть собирательства снова разжигала пожар в моём сердце.

С появлением «Сонаты» для меня открылся таинственный мир доселе неведомого зарубежного рока. И понеслась бесконечная череда катушек с записями английских и американских групп, которые мы, счастливые обладатели бытовых магнитофонов, переписывали друг у друга: «Битлз» и «Роллинг стоунз», Маккартни и «Кактус», Хендрикс и «Дорз»… Мы росли вместе с зарубежой музыкой. А ещё был Высоцкий с неожиданным голосом, не укладывающимся в советские стандарты пения, – не Лещенко и не Кобзон. И даже не «Весёлые ребята». Он выворачивал привычный мир наизнанку:

Мне так бы хотелось, хотелось бы мне
Когда-нибудь, как-нибудь выйти из дому –
И вдруг оказаться вверху, в глубине,
Внутри и снаружи, – где все по-другому!..

Отец не одобрял мои предпочтения, посмеивался над тем, что я слушаю, иногда даже ругался, когда громкость музыки начинала превышать порог допустимого. Маме было все равно, а бабушке безразлично, что, в принципе, одно и то же. Одобрял мой выбор один лишь братишка, и это нас неимоверно сближало. Он, хотя и был совсем ещё маленьким, понимал, что вместе с «Сонатой» в наш санаторский мир врывалась новая, роковая эра. Странное дело, когда и я был совсем мал, то ни от кого не ждал помощи. Не было в ней необходимости. Возможно, потому, что и так был достаточно защищён, находясь в семье, в родном доме. Но чем старше я становился, тем чаще в ней нуждался – в помощи родных, друзей и абсолютно незнакомых людей. «Хелп!» – орали дружно битлы, – и во мне тоже потихоньку зрела острая необходимость кого-либо спасти, вызволить из беды, непременно помочь и сострадать.

Такая возможность выдалась очень скоро. Под влиянием Шаха я вовсю читал учебники по физике для старших классов и знал много тайн, связанных с электричеством. Я, например, понимал, что электроны, бегущие по проводам и несущие заряд, весьма коварны, неосторожного человека они могут наказать и даже убить. Однажды, когда мне было всего три года, мы с приятелем Андрейкой обнаружили прекрасное укромное местечко для наших детских игр – большую трансформаторную будку, которую беспечные взрослые оставили незапертой. В ней было довольно просторно, для того чтобы разместить наши машинки и устроиться в ней самим, как в уютном домике. В общем, мы дружно веселились рядом с высоким напряжением, гудящим в мощных обмотках трансформатора, пока встревоженная нашим исчезновением бабушка не бросилась на поиски и не обнаружила нас. Электрический бог тогда сжалился над маленькими недоумками, возомнившими себя диэлектриками, и не выказал праведного гнева. Но бабушка была в шоке. И ещё долго приходила в себя и рассказывала потом, что ей пришлось пережить, услышав голос любимого внука, доносившийся из трансформаторной будки.

Фактически бабушка была моей спасительницей. А я, неблагодарный, приносил ей одни огорчения. Это было несправедливо по отношению к ней. Такое положение надо было немедленно исправить.

Если сильно хочешь кого-то спасти, то случай обязательно представится. Так и произошло. Во время каникул в мои обязанности входило разогревать чайник, перед тем как бабушка придёт на обед. С бытовым газом тогда были перебои, и приходилось пользоваться старой электрической плиткой. На таком устройстве чайник разогревался довольно-таки долго – минут двадцать, наверное, а то и больше. Однажды, ожидая бабушку на обед, я обратил внимание на то, что пружина накаливания включённой плитки, раскалённая докрасна, выгнулась и соприкасается с металлической поверхностью чайника. Но ведь по пружине идёт электрический ток! Если бабушка схватится за чайник, то её наверняка убьёт, а если первым до металлической ручки дотронусь я, то сам стану жертвой безжалостного потока электронов. Можно, конечно, плитку выключить. Но покинет ли чайник коварное электричество? Этого я не знал, и в учебнике физики ответа на, казалось бы, простой вопрос, увы, не было. Пока вода закипала, меня потихоньку охватывал ужас. Что делать? Допустить, чтобы любимая бабушка погибла, было нельзя. И тогда я решился: пусть лучше стукнет током меня. Выключив плитку, я долго смотрел на чайник, по моим представлениям, доверху заполненный электрическим зарядом, а потом, решившись, – будь что будет – схватился за его металлическую ручку. По жизни я был счастливчиком, повезло и на этот раз: электричество уступило моей отваге и ушло обратно в пружину, а я перенёс чайник на стол – в безопасное место. Он был чуть тёплым, и вода напрочь остыла к приходу бабушки. Она расстроилась и долго ругалась за то, что осталась без горячего чая. А я слушал её ворчание и молча улыбался: если победителей и не судят, то им порой здорово достаётся. «Если б она знала, какой опасности подвергалась! Один-то раз как-нибудь переживёт и без чая, – думал я. – Главное, что живой осталась». Бабушка так и не узнала о таинственном ангеле-хранителе, этот секрет я хранил долго и раскрываю его только сейчас.

Тогда же идея спасения захватила мой юный ум целиком и надолго. Мне грезилось, что Оля в депрессии стоит у раскрытого окна и хочет броситься вниз с самого высокого – четвёртого – этажа стройки, у неё истерика, и никто не может остановить её, лишь я один пробиваюсь сквозь испуганную толпу, протягиваю руку и говорю ей: «А ты читала “Над пропастью во ржи”?» Разве можно умереть, не прочитав Сэлинджера? И тогда она оборачивается ко мне, её ладонь ложится в мою, и мы уходим вместе. Куда, я так и не додумал, это не столь важно. Но уж, конечно, не в избу-читальню. На свете много других романтических мест.


* * *
Бабушка снова ушла на работу, а я включил «Сонату» на полную громкость и примостился на диване с томиком Лермонтова: Синие горы Кавказа… вы взлелеяли сердце моё... Ринго Старр барабанил на ударных – в его игре можно было уловить и выстрелы поджигала у водокачки, и взрывы бутылок на стройке, и даже ощущались запахи горелой серы и карбида. Битлы просили помощи, но я, слава Богу, ни слова не понимал по-английски, поэтому в моей голове складывались совершенно иные образы – высокие снежные горы и люди, пробивающиеся сквозь ледяную пургу к жилью, теплу и свету. Им сейчас трудно в пути, они рискуют заблудиться и замёрзнуть, но это ничего, что трудно, я готов отдать им самую драгоценную вещь – светящийся в темноте компас, а с ним-то им наверняка не будет страшно: они обретут уверенность и получат новые силы для преодоления маршрута. Жаль, что битлы никогда не узнают, о чём они пели с катушки лампового мага в далёком от них санаторском посёлке.


Глава 6. Тюремщик

Честно говоря, с компаса-то всё и началось. Отец купил мне его для уроков географии, и я был счастлив. Ни у кого из мальчишек не было такой дорогой вещи. С компасом я никогда не расставался, и поэтому всегда точно знал, где север и где юг, где запад и где восток. Даже ночью светящаяся фосфорная стрелка указывала точно на север и полярная звезда довольно подмигивала, совсем не догадываясь, что на самом-то деле меня давно уже тянет с милого севера в сторону южную – и тому виной индийские фильмы, просмотренные мной в последнюю неделю.

Учительница географии научила меня ходить по азимуту. «Азимут» – слово, так и оставшееся для меня загадочным, до конца не разгаданным, но, тем не менее, я по нему старательно ходил. По маршруту, конечно, а не по слову. Теперь, увы, всё не так: старый школьный компас с белым ободком куда-то запропастился, а сам я давно сбился с курса и, где оно, верное направление, давно не представляю вместе со всей обновлённой страной. Так и брожу по свету много лет, и бессмысленное плутание порядком поднадоело. Порой мне кажется, что нужно срочно раздобыть новый компас или, на худой конец, найти старый в антикварной лавке. В 73-м же году моя неосознанная тяга к путешествиям постепенно стала опредмечиваться и приобретать реальные образы. Именно тогда появился тюремщик.

Я не поленился заглянуть в словарь: в современном литературном языке «тюремщиком» называют надзирателя в тюрьме или того, по чьему распоряжению кто-нибудь отправлен в заключение. В моём детстве тюремщиком называли отсидевшего зэка. Один такой жил в соседнем доме и был старшим братом Рината. Он был молод и не менее Ипполита любил общаться с ребятнёй. Загибал нам байки про монотонную тюремную жизнь, где всё регламентировано и выстроено в строгие колонки, как числа в таблицах Брадиса. Мне запомнилась история о том, как однажды во время ужина он обнаружил морковь в тарелке с баландой. Это было большой редкостью и небывалым везением. Казалось, ничего вкуснее он никогда не ел. Несколько дней ходил счастливым и рассказывал сокамерникам, как ему повезло. Понятно, что тюремщику безмерно завидовали. «Где растёт морковь? – спрашивал он нас, и сам же отвечал: – В земле. А в земле, пацаны, – сила. Держитесь родной земли, и если вдруг выйдет отлучиться, оставляйте шанс вернуться. Смысл любого путешествия в возвращении – и ни в чём ином. Если не верите, почитайте “Одиссею” Гомера». Он был неплохим воспитателем, этот тюремщик. Не удивительно, что и я с самого детства люблю варёную морковь и могу съесть её в огромном количестве. Не удивительно, что и я из любого путешествия возвращаюсь домой, как бы хорошо ни было в чужих землях.

Тюремщик работал киномехаником в санатории «Юматово». По вечерам он приносил киноаппарат к себе домой и с наступлением темноты проецировал с окна второго этажа на стену соседнего дома душещипательные индийские фильмы: «Любимый раджа», «Бобби», «Дорога к счастью», «Хамраз», «Моё имя – клоун»... Весь санаторский посёлок собирался на эту халяву. «Сын прокурора» – последний фильм, который мы смогли посмотреть в свободном прокате: за незаконную просветительскую деятельность тюремщик снова отправился топтать зону. Больше мы его не видели. Наверное, у тюремщика не было компаса, поэтому ему так и не удалось вернуться из негаданного путешествия: где он блуждал и где окончил жизнь, одному богу ведомо. И за что ему такая судьба?

Индийские фильмы, наполненные пронзительными душевными песнями, – похлеще наших дворовых, что, хрипя, выдавливал из себя наш бард Хамит, – вызывали в сердцах зрителей сострадание к героям, много претерпевшим от козней злодеев. И так хотелось, чтобы наконец справедливость восторжествовала, чтобы негодяй получил по заслугам, а обиженный был оценён по достоинству и награждён за великое терпение и мужество. Иногда кажется странным, что такой благородный огонь в тёмных душах санаторцев смог разжечь именно тюремщик. Ринат рассказывал, что, уходя, он не выглядел особенно расстроенным, был даже легкомысленно весел. Возможно, подобно героям индийских фильмов, решил покориться судьбе в надежде, что правда и природная человеческая добродетель стоят того, чтобы принять на себя незаслуженные муки. На всю жизнь запомнилось мне его утверждение, полное безысходного пессимизма, брошенное как-то в сердцах: «Когда ловишь кайф от жизни, не забывай, что мир несправедлив именно к тебе».

Я не мог тогда сообразить, что означала эта тирада, да и не стремился понять. Но слова тюремщика, словно компьютерный вирус, пролезли в мозги и сделали своё гнусное дело. «Если мир устроен неразумно, значит, нужно самому создавать его таким, каким он и должен быть, – думалось мне. – Свободным и прекрасным. Чтобы зло, если и появлялось бы в нём, легко пресекалось человеческим разумом. Нет, не совсем легко, конечно. Оле, например, будет интересен герой, страдающий во имя добра и справедливости. И она даже потихоньку всплакнёт, прочитав о его славной гибели в какой-нибудь книжке или даже газете, и пожалеет о том, что не обращала на него внимания. И этим героем, конечно же, буду я – тот самый путешественник, который понимает, в чём смысл любого длительного передвижения по земному шарику. Поэтому в то самое мгновение, когда она совсем отчается от переживаний, я вдруг появлюсь перед ней, чудесным образом спасшийся от неминуемой гибели, и спою задорную песню Раджа Капура.

Таинственные истории сочинялись в моей голове одна за другой, и в такие моменты я осознавал, что выдумывать собственные секретики не менее увлекательно, чем разгадывать чужие тайны. Главное, чтобы они не были примитивными и состояли из нескольких уровней. Так подспудно созревала во мне мысль о том, чтобы самому писать книги, создавая мир из внутренних побуждений, из собственных представлений о нём.

Когда тюремщика забрали, вечерами стало непривычно скучно. «Пойдём в кино, поржём», – звали меня мальчишки и шли в санаторский клуб. «Смотреть кино невозможно, – говорила учительница русского языка Клавдия Андреевна, – можно смотреть только фильмы. Говорите правильно!» Я ей верил, но слова всегда влияли на меня таинственным образом. Я понимал, что и «ходить в кино» – звучит не совсем грамотно, но «пойти в клуб» звучало прозаично, словно всё сводилось к какому-то незначительному разовому мероприятию. А вот «пойти в кино», по моим представлениям, означало жить, пусть недолгое время, в нереально красивом, волшебном, фантастическом мире. Большинство моих друзей относилось к кинематографу легкомысленно, как к доступному развлечению. Вечерние показы, часто неинтересные, были обычно для взрослых, но мальчишки, усевшись в зале кучкой, дружно хохотали над актерами, над нелепыми ситуациями, в которые те попадали. Мне это напоминало «глухонемые» фильмы с Чарли Чаплином, когда не смешно, а смеяться, вроде как, нужно. Так санаторцы спасали себя от скуки. Я этого не понимал и сидел дома за книжками, доставать которые становилось все труднее и труднее.



Глава 7. НТНЗЧ

Долгое время меня угнетало то, что в моей жизни не было приключений. Угнетала скука странных взаимоотношений с ребятами, многие из которых считались друзьями. Вот Ринат, например, был двоечником и выглядел нелепым клоуном, стремясь внешне во всём подражать старшим. Были тогда в моде брюки-клёш, и считалось, что чем шире клёши, тем круче. Ринату удалось уговорить мать сшить в доме быта брюки-колокола из синего крепдешина. И он гордо рыскал по Санаторке, подметая улицы широкими штанинами, в жажде одобрения и восторга местных девок. Но его старания были напрасны – те лишь смеялись над ним. И было от чего: в нелепых «колоколах» низкорослый Ринат походил на Карандаша из цирка. Петра был тоже смешон, хотя бы потому, что звали его, по нашим представлениям, неправильно: не Пётр и не Петя, а именно Петра. К тому же у него были оттопыренные уши и длинная прямая чёлка на стриженой голове – на взгляд современного стилиста, сплошная нелепость и недоразумение.

Постепенно я стал приходить к мысли, что по-настоящему развлекается тот, кто сам умеет создавать игровые сюжеты. Игры, которые придумывал я по мотивам прочитанных книжек, были намного интереснее тех, в которые играли во дворе мальчишки и девчонки. Расскажу только про одну. Однажды мне купили книжку Николая Бадеева «Принимаю бой», содержащую увлекательные истории о кораблях и морских сражениях. В ней я неожиданно вычитал, что «салага» – вовсе не обидное слово, как предполагали ребята. Оказывается, салагой называли юного моряка, и это открытие неожиданно наполнило сердце гордостью. Рассказы о храбрых моряках настолько захватили моё воображение, что я стал строить собственный флот.

Корабли, конечно, были из бумаги, но они вмещали в себя команды матросов, нарисованных на крохотных кусочках бумаги, и шлюпки, оснащались тяжёлым вооружением в виде нарисованных по бортам пушек, а на самой высокой точке корабля гордо реял Андреевский флаг. К новой игре я привлёк и Марата. Когда родителей не было дома, мы набирали ванну, спускали корабли на воду и начинали сражение. Для того чтобы корабли стреляли по-настоящему, были изобретены специальные снаряды. Одни из них представляли собой спички с пластилиновым наконечником. Пластилин поджигался, и горящий снаряд сбрасывался с установленной правилами высоты на плывущий корабль противника. Если он загорался, то выбор был небольшой: или приходилось сдаваться и гасить пламя – тогда флаг доставался противнику в качестве трофея, или матросы спасались на шлюпках, а корабль сгорал вместе с гордо реющим флагом и капитаном, не имевшим права покидать мостик. Со временем было изобретено более мощное, реактивное оружие: это был стержень шариковой ручки, который неплохо горел, при этом капли пылающего полиэтилена с шипением поражали «врага». Правда, скоро выяснилось, что полные стержни здорово загрязняют окружающую среду, поэтому пришлось принять конвенцию об их запрете. Допускалось применение лишь очищенных от пасты стержней. Всякое сражение заканчивалось перед приходом родителей, которые и не подозревали, что квартира в их отсутствие подвергается опасности быть спалённой в огне яростных битв. На следующий день игра продолжалась: строились новые корабли взамен утраченных, набирались команды матросов, а знаки доблести и трофеи с гордостью демонстрировались в музее боевой славы.

Этот опыт создания ролевой игры вскоре привёл меня к неожиданной мысли: если я не могу отправиться в дальние страны за опасностями и приключениями, что мне мешает придумать их здесь и сейчас? И тогда я решил включить ничего не подозревавших друзей в игру, которая называлась «Найди то, не знаю, что». Как-то я набросал загадочную аббревиатуру НТНЗШ случайно оказавшейся у меня красной пастой на обыкновенном тетрадном листочке в линейку. Сложил его пополам, потом свернул в трубочку, обмотал нитками и проклеил сверху канцелярским клеем. Улучив момент, затолкал бумажный цилиндр в ранец Рината. Тот сильно удивился, обнаружив у себя тайное послание, и поделился находкой с Петрой. Петра, как обычно, недопетрил, и закадычные друзья обратились за помощью ко мне как к известному дешифровщику загадочных букв.

Я сидел и читал учебник по электротехнике, когда они, запыхавшиеся, ворвались в нашу квартиру.

– Салагин, секи сюда, – выдохнул Ринат и протянул мне листочек. – Ты можешь объяснить, что это?

Я многозначительно промолчал, согнувшись в позу роденовского «Мыслителя». В это время подъехал катавшийся на трёхколёсном велосипеде братишка, заглянул в листок, и заявил озадаченному Ринату:

– Ты что, не видишь? Это буквы. Такой большой, а глупый!

– Ну-ка, малёк, кати отсюда, – рассердился Петра на Марата. – Мы и сами видим, что буквы. Но в чём их смысл?

– Ну это же просто, – небрежно бросил я. – Понятно, что НТНЗШ значит «нужно тебе немедленно зайти в школу».

– Немедленно… То есть прямо сейчас? – спросил растерявшийся Ринат.

– Нет. Немедленно – это сегодня в полночь, – съязвил я, но Ринат не заметил сарказма, он всецело доверял моей интуиции.

– Сегодня… А кто мог написать записку?

– Догадайся с трёх попыток. Она же написана красной пастой!

– Думаешь, учительница?

– И тетрадка в линейку.

Рината озарило:
– Клавдиша?!

Петра недоверчиво взглянул на меня:
– Пойдёшь с нами?

– Шутите? Вы-то двоечники, вам можно, а меня родители не отпустят ночью. Да и идти предлагается только Ринату. Ты на шухе постоишь. Думаю, и один вполне справишься.

– На шухе?
– Да. Типа на шухере. Расскажете мне потом, что будет, ладно?

Ринат с Петрой ушли озадаченные, а я порадовался, что друзья клюнули на «наживку» и первый, самый простой, уровень пройден. Надо было придумывать нечто более серьёзное. С энтузиазмом принявшись за дело, я за пять минут спаял аналог «шаховской» бомбы и пошёл к Ваське за бензином.

– Зачем тебе бензин? – Вася с сомнением посмотрел на меня.

Я стоял, насупившись, молча. Он был не дурак и понимал, что секреты не выдают.

– Дело-то стоящее? – спросил он. – Надеюсь, не будешь поджигать соседей, как некоторые?

Я кивнул – и получил столь желанную бутылку бензина.

Ночью, тайно пробравшись к школе, я вкопал бутылку с бензином у крыльца, отвёл провода запала к ближайшим кустам, присоединил один проводок к клемме батарейки, а другим приготовился замкнуть цепь, когда настанет время припугнуть недотёп приятелей. Я представлял, как они рванут прочь от школы, напуганные неожиданным взрывом, и в предвкушении сладостного эффекта уже втихаря посмеивался над ними, когда появилась тень. Это была тень сторожа, совершавшего обычный ночной обход. Я напрягся, и тут показались абсолютно беспечные Петра с Ринатом. Они, дураки, всё-таки пришли в назначенное время.

О существовании сторожа я как-то не догадывался, он вообще не вписывался в мой план. Было понятно, что нужно немедленно сматываться. А ребята? Они ж сейчас попадут прямёхонько в лапы охранника, и грянет грандиозный скандал. Как же! Ученики ночью пробрались к школе. Понятно зачем. Не за знаниями же они туда попёрлись. Разумеется, чтобы свистнуть журнал в учительской и стереть в нём «двойки». А если ещё и бензин обнаружат? Наверняка вызовут в директорский кабинет вместе с родителями и пропесочат как следует. Надо было каким-то образом предупредить друзей. Взволнованный, я замахал им издалека руками, но они не заметили меня в темноте. «Что же делать?» – пронеслось в голове, но додумать я не успел. Случайно рука с проводом коснулась клеммы батарейки, ток радостно выпрыгнул из неё и побежал к бутыли с бензином. Полыхнуло так, что сторож с матюгами бросился бежать прочь. Бензин выплеснуло на деревянное крыльцо, и оно, к моему великому ужасу, занялось огнём.

Я слишком поздно понял, что натворил, и поспешил сбивать пламя тем, что оказалось под рукой, а рядом была лишь голая земля. Единственное, что пришло на ум, – сгребать руками сухой чернозём и забрасывать им огонь. Слава богу, что друзья не струсили и пришли на помощь. Ринат снял с себя плотную рубаху и лупил ею по огню что есть силы, Петра же, не долго думая, разбил окно и вытащил из школьного коридора бак с водой. Её хватило, для чтобы спасти от пожара деревянное здание школы. Наконец мы смогли отдышаться и только тут начали осознавать, что произошло. Ребята вопросительно смотрели на меня, а я совсем не знал, как им объяснить моё неожиданное появление.

– Бежим! – предложил Петра, но было поздно.

К школе, что-то крича, бежали встревоженные люди, нас заметили, и скрываться было бессмысленно и глупо. Ринат вовремя обнаружил куски обгоревшего провода и, видимо, смекнув что к чему, отбросил их в кусты.

На другой день в школе состоялась линейка по поводу чрезвычайного происшествия, пришёл участковый, вызвали родителей. Рината и Петру выставили на позор и клеймили страшными словами. Они были признаны виновниками ночного происшествия и стояли, опустив головы, как раскаявшиеся грешники на исповеди. Меня почему-то не ругали, никому и в голову не приходило, что подобное мог учинить отличник учёбы, образец для подражания нерадивым двоечникам. Мне было стыдно перед ребятами, я порывался встать с ними рядом, но Ринат на меня шипел:

– Не лезь, нам-то что. Подумаешь, дома в очередной раз поругают.

– Надо поставить их на учёт в милицию, – предложил кто-то из родителей.

Ринат с Петрой вообще сникли, плачевный исход был неизбежен. И тогда из уст директора прозвучал вопрос, который нужно было задать сразу:

– А что вы делали возле школы поздней ночью?

– Нас учительница позвала, – наивно признался Ринат.

– Какая учительница? – Директор был ошарашен.

– Клавдия Андреевна.

Все уставились на Клавдишу, стоявшую задумчиво у дальнего окна.

– Это правда?
Стало совсем страшно: придуманная мной игра не предполагала такого исхода.

– Да, правда, – откликнулась Клавдиша. – Я думала, что задержусь до ночи с проверкой контрольных работ, и попросила ребят прийти и проводить меня до дома. Но вот получилось так, что не дождалась и ушла раньше.

– Разве нельзя было позвать тех, кто постарше? – удивился директор.

– Я обратилась к самым смелым, – отрезала учительница. – Кстати, если б не их мужество, школа бы давно сгорела. По-моему, их не ругать надо, а награждать. А вот почему сбежал наш бравый сторож, который, честно говоря, и должен отвечать за безопасность, мне не понятно.

Участковый обернулся к директору:
– И правда, где сторож?

– Уволился, – ответил директор. – Испугался последствий. Если помните, раньше он работал на водокачке в лесу. Там в него стреляли, и он устроился работать сторожем в школу. Говорит, что на дверях была оставлена угроза и взорвать хотели именно его.

– И что за угроза?

– НТНЗШ. Расшифровывается как «Ночью тебя накажем, злобный Шалбан».

«Это совсем не так расшифровывается!» – неожиданно вырвалось у меня, и я растерялся.

Участковый подозрительно посмотрел на меня – я почувствовал, что краснею.


*  *  *
Таким вот образом закончилась моя первая ролевая игра. Расследование зашло в тупик, я отделался испугом, Петра и Ринат стали героями, а Клавдиша получила строгий выговор. Я осознал, что не справился со сценарием, плохо продумал варианты развития действия, и оно, увы, вышло из-под контроля. Однажды, будучи уже взрослым, я спросил при встрече мою учительницу, почему она тогда соврала и взяла удар на себя. Она ответила: «Меня бесили постоянные приводы наших учеников в милицию. Словно мы кадры для тюрьмы готовим». Надо признаться, что Клавдиша была права: много моих тогдашних товарищей по играм со временем безвозвратно ушло в тюремщики.

Но в тот день герои спланированных мною событий в опасной ситуации повели себя благородно и даже спасли от позора горе-автора. Мне было стыдно, стыдно и стыдно… Почему-то все вокруг выгораживали меня: Шах, Петра с Ринатом, Клавдиша... Промолчал даже участковый. Мент! Я не нашёл ничего умнее, чем покаяться в неблаговидном проступке перед Олей. Наверное, это было глупо. Вместо ожидаемого понимания, сочувствия и поддержки, я получил неожиданный удар ниже пояса.

– Они жалеют тебя, потому что ты салабон и салага. А я думаю, что ты просто трус! Ты же читал мои книги и до сих пор не понял, что настоящие люди жертвуют собой ради спасения товарищей, а не прикрываются ими. Ты придумал плохую игру и не можешь признаться в этом. Ты ещё салага, нигде не был, ничего не видел и не испытывал себя в трудностях, поэтому ты мне совсем не интересен. – Она отвернулась от меня и торопливо ушла за голубую калитку – в заветный яблочный сад.

Я был ошарашен и подавлен. Девочки умеют бить в самое уязвимое место. Так больно мне никогда ещё не было. Если б меня побил Хамит, было бы намного легче. Весь вечер никак не мог успокоиться. Ночью, засыпая, ворочался в кровати и думал: «Зашибись! Теперь ты навсегда покрыл себя позором. Никто и никогда больше не станет играть с тобой». Действительно, жизнь моя бледна и скучна: я не летал на воздушном шаре, не замерзал во льдах Антарктики… Я даже никогда не видел горы. Оле со мной наверняка неинтересно.


Глава 8. Зашибись

Мы с папой играем в шахматы. Он меня учит, а я всегда проигрываю, и это не даёт мне покоя. Помню, как он поначалу изводил меня детским матом. Не успевал я начать игру, как тут же оказывался в полной заднице. «Когда же я повзрослею и избавлюсь от позорных проигрышей?» – гадал я. Отец посмеивался: «Для того чтобы повзрослеть, сначала нужно научиться ходить».

– Я умею ходить!
– Надо правильно ходить. И больше играть. Чем больше играешь, тем больше опыта. Чем больше опыта, тем уверенней себя чувствуешь.

Набравшись некоторых первоначальных навыков, я заметил одну хитрость: оказывается, в шахматах – то же самое, что и в наших детских играх. Выигрывает тот, кто навязывает борьбу, ведущий всегда имеет преимущество перед ведомым. Это все равно, что придумывать уровни игры для Петры и Рината. Нужно только хорошо просчитывать ходы и проявлять инициативу, для того чтобы направлять их действия в нужном для тебя русле, – и в конечном счёте оказываешься победителем.

В следующий раз, играя белыми и имея преимущество, я стал действовать таким образом, чтобы папе не оставалось ни одного другого хода, кроме как задуманного мной. Он предполагал, что передвигает фигуры по собственной инициативе, и не догадывался, что ходы ему навязываю я. Он недооценивал меня и ошибался. Настало время, когда я выиграл его раз, потом другой, потом третий.

Несмотря на сокрушительное поражение, папа выглядел необыкновенно довольным и даже весёлым.

– Зашибись! – сказал он. – Хоть чему-то удалось научить тебя. Ты уловил самое главное – идею игры.

«Зашибись» – было в ту пору модным уличным словом. В моём нехитром переводе оно могло означать «пойди, долбанись об стену – удивись, насколько жизнь прекрасна». Это междометие выражало восторг и употреблялось часто. Только и слышалось: «Как живёте?» – «Зашибись!», «Как тебе моё новое платье?» – «Зашибись!». Слово было сочным, эмоциональным и переливалось яркими бликами, как бриллиант на солнце. Потому мне и нравилось. Помню, однажды отец взял меня с собой на работу. Один из рабочих хитро улыбнулся и голосом взрослого, обращающегося к ребёнку, спросил: «Ну, как дела?» И когда я привычно ответил «Зашибись!», он сначала онемел от удивления, а потом долго радостно хохотал и никак не мог успокоиться. Тогда я догадался, что слово это можно употреблять только между своими, то есть между сверстниками или близкими людьми.

В воскресенье папа играл в шахматы с писателем Михалковым. Тот приехал отдыхать в санаторий «Юматово» по путёвке и уже успел провести встречу с читателями в клубе. Весь посёлок был оповещён об этом событии, но никто ему особого значения не придавал. В Санаторку, славившуюся чистым воздухом, кумысом и водолечебницей, приезжали многие знаменитости – космонавты, артисты, партийные деятели. Да что там говорить, был сам Олег Попов! Подумаешь, писатель. К писателям папа вообще относился скептически, хотя и дружил с ними. Я часто встречал его в обществе поэта Назара Наджми, которого он в шутку называл Начар Наджми, то есть «плохой Наджми». Тот сердился и говорил: «Песни на мои стихи поют по всей Башкирии. Ты сам попробуй написать хоть одно хорошее стихотворение». «Зачем мне стихотворение? – раззадоривал его папа. – Поэты – это же никчемные люди. Ты вот сможешь вставить замок в дверь?» Наджми вставлять замки не умел – и злился, и уходил, пристыженный. Но потом всегда возвращался. Он был отходчивый и добродушный товарищ.

Понятно, что писателями санаторцев удивить было невозможно. Вот если бы в посёлке объявился негр, тогда другое дело. Негров в ту пору никто в глаза не видел. Помню, однажды приехал медик из Южно-Африканской Республики по обмену опытом. Вот восторгов-то было! После торжественной встречи главврач Лябиб Габдуллович повёл его в санаторский парк прогуляться, и тут, как на грех, им навстречу попалась моя бабушка, которая с ведром в руках шла выносить мусор. Она остолбенела от неожиданности, увидев иссиня-чёрное лицо негра с поблёскивающими белками глаз. Возможно, это было одно из самых ярких событий в её жизни. Когда главврач с гостем прошли мимо, она оставила ведро и забежала перед ними, чтобы ещё раз полюбоваться зрелищем – впечатление оказалось не менее сильным. После того как она выскочила перед ними из кустов в третий раз, главврач не выдержал, прервал беседу с негром и, раздосадованный, повелел бабушке не показываться ему на глаза в ближайшие две недели.

Ну, негр – негром, а Михалкова всё-таки уважали. За его рост, прежде всего. «Вон дядя Стёпа пошёл», – говорили мамаши непослушным чадам и запросто тыкали пальцем в спину писателю, автору гимна огромной страны. Это был своеобразный воспитательный момент, который расшифровывался так: «Сейчас же прекрати шалить, иначе сдам в милицию!». Так вот, и папа мой с почтением относился к Михалкову и в выходные вызывался играть с ним в санаторском парке в огромные уличные шахматы. Писатель был выше его на две головы и словно египетский бог Ра нависал над шахматным столом в долгом, тягостном раздумье. Мне казалось, что играл он плохо, неазартно и скучно. Так играют музыканты с постными лицами в симфоническом оркестре, поэтому всем мальчишкам веселее было слушать английский рок и смотреть на двигающихся в бойком ритме артистов.

В глазах Михалкова, прячущихся за стёклами очков, отражался тяжёлый мыслительный процесс, и не ощущалось радости игрока, ведущего успешную схватку. Меня бесило то, что папа словно поддавался ему: не торопился ставить детский мат, не съедал зазевавшегося ферзя и не загонял короля в угол. А Михалков, сделав очередной удачный ход, подтягивал синее спортивное трико и довольно потирал ладони. Мне было ясно, что папа безнадёжно проигрывает. Этого допустить было нельзя. Отцу нужно было помочь, и я лишь ждал подходящего момента. Самым правильным было бы стащить какую-нибудь «лишнюю» фигурку у Михалкова и забросить в кусты. Он старый и не заметит сразу, а когда заметит, решит, что её давно «съели», поскольку размен между игроками вёлся довольно интенсивно. Я несколько раз пытался слямзить ближайшую ко мне пешку, но писатель ни на что не отвлекался – он жаждал победы.

Удобный момент представился неожиданно. Невесть откуда появилась Оля – и комплекс неудачника, перемешанный со злобой на самого себя, вмиг охватил меня, и голова совершенно перестала соображать. А она вдруг обратилась к писателю и стала его о чём-то спрашивать. Какая бестактность! Разве можно отвлекать от игры и сбивать игрока с мысли?! Все внимание на миг приковалось к Оле, и я автоматически этим воспользовался.

Когда Михалков снова вернулся к шахматам, то озадаченно уставился на доску.

– Зашибись! – сказал он. – А где моя пешка? – И посмотрел на папу.

Папа растерялся и уставился на меня:
– Твоя работа?

Он заглянул за ближайшие кусты можжевельника и достал из-за них белую пешку.

– Хотел тебе помочь, – сказал я.
– Марш домой! – рассердился папа. – Ты помешал мне выиграть.

– Я не дал тебе проиграть! – обиделся я.

– Постой-постой, – остановил меня Михалков. – Я нисколько не сержусь. Только ответь мне, почему ты спрятал пешку, а не ладью или коня?

– Это же просто: при такой бестолковой игре вы скоро разменяете крупные фигуры, и тогда всё будут решать пешки, – сказал я.

Он захохотал – неожиданно громко.

– Умно! А девочку ты специально подослал, чтобы отвлечь меня?

Я не знал, что ответить. А вдруг это правда? Может, Оля раскаивается за то, что обидела меня, и решила таким образом загладить вину? Опытный писатель понял то, до чего бы я сам никогда не сумел допереть.

– Зашибись… – произнёс я в растерянности. – Она действительно помогла мне.

– Ты дружишь с этой замечательной девочкой?

– Нет, – вздохнул я. – Она обзывает меня салагой…

И неожиданно для себя рассказал о своих сердечных переживаниях и о том, что девочка, которая мне симпатична, считает меня ничтожеством.

Михалков выслушал меня внимательно и заявил:

– Девочки порой ведут себя нелогично и говорят фразы, по смыслу абсолютно противоположные. Совершенно понятно почему: они хотят сохранить в секрете тайные мысли. Скорее всего, всё наоборот: она верит в тебя и желает видеть в тебе настоящего мужчину. По большому счёту, салага – это мальчик, который не страшится трудностей и ради заветной цели готов пройти через тяжёлые испытания – сквозь огонь, воду и медные трубы. Полюби свою мечту, и мечта полюбит тебя. Вот, например, есть такой значок – «Турист СССР» называется. Пойди в турпоход и заработай его. Девочки такое оценят.

Михалков повернулся к отцу.

– Хорошая была игра, – сказал он. – Предлагаю ничью! – И они пожали друг другу руки.


*  *  *
Вскоре я убедился, что моя шахматная тактика имеет изъяны. Она годилась лишь для тех случаев, когда играешь белыми и ходишь первым. При игре чёрными ты сам становился ведомым и плясал под дудку противника. Но вскоре я догадался: для того чтобы перехватить инициативу, нужно, чтобы соперник ошибся и сделал неверный, слабый ход. А как вынудить его к этому? Только нелогичными и непонятными для него действиями. Нелогичный ход сбивает с толку неопытного игрока и вынуждает принять неверное решение. Только на игре отца моя тактика никак не отразилась. Увы, он с лёгкостью разгадывал мои, казалось бы, хитрые построения и громил потом безжалостно. «Ладно, – подумал я однажды, – на шахматной доске я пока бессилен. А что, если попробовать перенести шахматные правила в мою унылую реальность? Вот Михалков говорил о походе. А кто меня туда возьмёт? Да и мама дальше Волчьей горы не отпустит. Но нужно начинать хоть как-то действовать, и желательно играть белыми фигурами».

Я уже говорил, что в ту пору практически не расставался с компасом и мечтал о далёких путешествиях. Да, я хотел стать путешественником или хотя бы туристом. Разница между этими словами вполне понятна. Путешественники, к примеру, – Юрий Сенкевич и Тур Хейердал, потому что они плавают по разным южным морям с просоленными суровыми бородатыми спутниками, преодолевают опасности и лишения, а потом пишут об увиденном книжки и рассказывают о незабываемых приключениях по телевизору. А мы жадными глазами рассматриваем фотки и завидуем – нам тоже хочется испробовать настоящей мужской жизни. Путешественники самостоятельно разрабатывают маршруты, выбирая самые неизведанные пути, они исследователи. А загадочное, манящее романтикой странствий слово «турист» я впервые услышал в «Бриллиантовой руке» и понял, что туристом называют человека, который путешествует по купленной путевке, и маршрут его заранее известен. Но, тем не менее, быть туристом в нашей стране почетно. Мне известно, что звание туриста не дается просто так, его надо заслужить.

Отец любит путешествовать. Он объездил весь Советский Союз, а если бы тогда была возможность, объездил бы и весь мир. Бабушка говорит, что у него неспокойный характер. Не может он спокойно сидеть на месте, обязательно надо вскочить и мчаться неизвестно куда. Хотя домом и семьей дорожит, для него всегда важны общение и встречи с новыми, интересными людьми, от которых можно научиться чему-либо важному в жизни, полезному. Возможно, именно жажда знаний двигала им в бесчисленных поездках. Он побывал в Средней Азии, в Сибири, в Молдавии… И всегда возвращался обратно в поселок при санатории «Юматово», попросту – в Санаторку.

Папа – турист со стажем и, как выяснилось, у него есть значок «Турист СССР», о котором рассказывал Сергей Михалков. Небольшой, круглый – с синим фоном и золотым ободком. Он получил его за путешествие по Молдавии. Одно время папа работал прорабом в курортном управлении и, пользуясь этим, брал путёвки и путешествовал. Я рассматриваю альбом с фотками, привезенными им из поездок, и они мне нравятся: на них незнакомые люди бродят по всяким интересным местам, и среди них мой папа. И я хочу такой же значок. Если попросить – он, конечно, подарит, но я понимаю, что награду нужно заслужить. К тому же к значку выдается книжечка, где указано твое имя.

Однажды, когда отец, уютно устроившись на диване, читал любимый журнал «Наука и жизнь», я понял, что пора действовать.

– Папа, я тоже хочу такой значок, – твердо сказал я.

В этой фразе скрывалась хитрость. Я неоднократно замечал, что люди часто общаются фразами-загадками, подразумевающими совершенной иной смысл. «У тебя есть часы?» – спрашиваем мы прохожего. При этом нас совсем не волнует, есть ли у него часы, нас интересует, который час. И прохожий всё прекрасно понимает. «Полчетвертого», – отвечает он. Если посмотреть на такой диалог со стороны, то это разговор двух сумасшедших. Инопланетяне, возможно, были бы в ужасе, пытаясь разгадать смысл наших бесед-разговоров, а для нас скрытые значения давно привычны. Вот и я сказал, что хочу значок, предполагая примерно следующее: папа, я все время сижу дома и ничего не вижу, кроме детской песочницы за окном, а мне хочется познать реальный мир, о котором я столько читал в книжках. И папа, абсолютно не прилагая усилий, даже не отрываясь от журнала, догадался, о чем идет речь.

– Давай поговорим с мамой, – ответил он уклончиво.

И больше ничего не сказал, потому что был поглощен чтением. Я глянул на раскрытые страницы – отец разбирался в схемах плетения корзин, и я понял, что мне придется подождать некоторое время, пока важный для меня разговор состоится, и полез на книжные полки за «Юным техником».

«Зашибись! – подумал я. – Папа готов сделать продуманный мною ход. Осталось навязать свою игру маме».


Глава 9. Наука умеет много гитик

В ту пору я увлекался фокусами и однажды вычитал в «Науке и жизни» загадочную фразу – «наука умеет много гитик». Магия слов заворожила меня. Оказалось, что таинственное выражение является ключом к известному карточному фокусу. Тот, кто владеет ключом, способен легко манипулировать невнимательными зрителями. Это достаточно просто: зрители, они всегда пассивны, а фокусник, маг и волшебник, ведёт игру.

Я валялся на диване рядом с папой и читал об очередном фокусе, раскрываемом в «Юном технике». Оказывается, если тетрадный листок разрезать особым способом в ленту и растянуть ее, то образуется отверстие, через которое может пролезть взрослый человек. Я читал и думал о предстоящем разговоре с мамой. Вдруг она откажет? А она наверняка откажет и никуда не отпустит. Она не отпускает меня даже на небольшую речку с ребятами, не то что на огромное море. Тогда я ей скажу: «Мама, если мы с папой пролезем в отверстие, которое я вырежу в тетрадном листке, ты не будешь против нашего путешествия?» Мама, разумеется, сразу решит, что такое невозможно, так же, как путешествие двенадцатилетнего ребенка. А я покажу ей фокус и перехитрю ее. А если и это не сработает, то пообещаю, что окончу пятый класс на одни пятерки. И тогда-то она точно согласится, ведь мама мечтает о том, чтобы я был отличником. Только жаль, что Клавдиша не поставит мне пятёрку по русскому, она строгая, а я не умею писать красивые сочинения, как Шах. Эх!

Я так сильно заморочился по поводу сочинения, что на следующем уроке русского языка расплакался, как только Клавдишу увидел.

– Самат, что с тобой? – встревожилась она. – Кто тебя обидел?

Но я молчал, и слёзы лились у меня ещё сильнее. Так ничего и не добившись ни от меня, ни от удивлённого класса, она оставила меня в покое и какое-то время не тревожила расспросами. А после урока пригласила в директорскую. Это было страшно – идти к директору: его боялись даже двоечники и отъявленные хулиганы, не то что тихие отличники вроде меня.

Директора за глаза звали «Махоркой». Потому что фамилия у него была Табачников. Он был строг, и во время его уроков все, казалось, были ниже травы, то есть ниже парт, и стояла тишина как в лесу, и было слышно за окном веселое чириканье воробьёв. Когда он гневался, то доставал из правого кармана пиджака расчёску и стучал ею по столу.

– Его кто-то обижает, – сказала Клавдиша Махорке. – А он не сознаётся. – И показала на меня.

– Та-ак! – раздался в сводах кабинета голос Табачникова. – Скажи мне правду, если ты настоящий пионер: Кто тебя обижает?

Глядя в пол, я какое-то время всхлипывал в тишине, а потом признался:
– Клавдия Андреевна…

Молчание длилось долго. Было тихо. Очень тихо. Мы все от неожиданности вздрогнули, когда уборщица баба Аня зазвонила за дверьми в колокольчик, призывая к новым свершениям на поприще познания.

Директор долго рылся в кармане, наконец извлёк оттуда расчёску и постучал ею по столу.

– Я стараюсь-стараюсь, но все равно получаю за сочинение четвёрки, – объяснил я. – А из-за этого мама не отпустит меня путешествовать. Вы читали про Алитета, который уходит в горы? А я не читал, да если б и читал, ничего бы не понял, потому что гор никогда не видел.

Табачников долго о чём-то думал. Возможно, что и он ничего не знал про Алитета. Молчала и растерянная Клавдия Андреевна.

Тогда директор ещё раз постучал расчёской по столу и сказал:
– Идите на урок. Оба!


*  *  *
Иногда то, что кажется невозможным, свершается. Разговор состоялся. Он был невероятно сложным, потому как на самом деле его практически и не было. За ужином отец в кратких словах изложил суть проблемы. Мама молча выслушала его и весь ужин просидела молча. Молчали и мы с папой. Я переживал. Хотел было рассказать про фокус, но папа пнул меня тихонько под столом – мол, не мешай думать. Эта тактика сработала. После глухонемого ужина, перемыв всю посуду, даже ту, которую мы не использовали, мама вышла к нам в зал и спросила:

– Самат, а зачем тебе это?

– Ну мам, как ты не понимаешь, я никогда не был в горах и не искал клады. Я же должен когда-нибудь повзрослеть. А как я повзрослею, если целыми днями сижу за книжками, а мира совсем не видел?

Мне ещё хотелось добавить, что, наверное, путешествие позволит мне вернуть авторитет среди ребят. Но все эти аргументы были не столь важными. Честно говоря, я надеялся вернуть расположение Оли, однако не следовало раскрывать маме всех своих секретов.

Мама обдумала мои доводы. Желание найти клад в горах её особенно поразило.

– Хорошо, вы поедете, – сказала она наконец, – но вы должны тщательно подготовиться к путешествию, чтобы я была в вас уверена.

Потом помолчала и добавила, обращаясь ко мне:
– У меня есть одно условие: ты будешь вести дневник путешествия. Может, наконец-то научишься писать сочинения. Клавдия Андреевна попросила купить тебе блокнот.

И она подарила мне простенькую записную книжку.

– Ура! – заорал я, радостно прижимая к груди книжку-блокнотик, и стал носиться по комнате счастливый, не зная, как совладать с чувством радости. – Я буду писателем, как Михалков. И буду писать только про путешествия...

Мы с папой, конечно же, оценили мамин поступок. Наверное, ей тоже хотелось поехать с нами, но она работала бухгалтером на ответственной работе и путешествовать не могла. На радостях я продемонстрировал маме вычитанный в «Юном технике» фокус – и она заулыбалась.

В школе я старался и учился теперь с удвоенным рвением, стал почти круглым отличником: по всем предметам, кроме пения, у меня были пятерки. А с пением случилось так, что посреди учебного года у меня сломался голос, и я стеснялся петь невесть откуда взявшимся грубым, низким басочком, хотя и ошарашил однажды училку, безобразно, во всю глотку проорав октаву, зато больше она ко мне никогда не цеплялась. Помнится, моё исполнение настолько потрясло молодую учительницу, что в тот день на уроке больше никто не пел, – мы рассуждали о красоте, об искусстве и мечтали о далёких путешествиях.

Наука умеет много гитик!





Часть 2. Дровосек

Глава 1. Бабушка будит меня

– Самат, вставай, тебя ждут великие дела! – бабушка будит меня.

– Счас, счас, счас, счас… – отбиваюсь торопливым шёпотом от резкого голоса, нарушившего покой и гармонию того уютного сказочного мира, в котором я пребываю.

Отмахиваюсь руками и ещё надеюсь хитростью продлить сладкое забытье. – Счас, счас, счас, счас…

И так каждый день: вечером, когда ты дочитываешь книжку до самого захватывающего момента и нетерпеливо переворачиваешь пальцами очередную страницу, чтобы узнать, что будет дальше, тебя гонят в постель; расстроенный, долго ворочаешься не в силах заснуть, но зато утром, когда крепко спишь, а в голове, как в кино, мелькают герои прочитанных историй, тебя бесцеремонно расталкивают:

– Самат, вставай! – Бабушка, безусловно, придумана для того, чтобы мучить меня.

Я только крепче сжимаю веки. А когда я крепко сжимаю веки, то вижу медвежонка и встающее за ним солнышко, они – мишка и встающее за ним солнце – золотые на тёмном фоне. Солнце – яркое, оно слепит, поэтому никогда не удаётся толком рассмотреть мордочку медвежонка, ясно очерчен только контур головы с полукруглыми ушками. Мишка, как самый лучший друг, всегда сопровождает меня. Даже днём я могу увидеть его, стоит только крепко-прекрепко зажмурить глаза. Увы, он не умеет разговаривать, но пока медвежонок со мной, я спокоен. Я думаю, что он, словно защитный тотем индейца, хранит меня.

– Вставай, на самолёт опоздаете! – бабушка ерошит мне волосы тёплой, лёгкой рукой.

И тут неожиданное волнение охватывает меня: я открываю глаза и резко вскакиваю с постели – так, что железная сетка кровати взвизгивает от испуга. Быстрой рукой нашариваю под кроватью очки – результат безрассудного чтения, – а в голове выстреливают фейерверками радостные, безудержные мысли: «Я еду путешествовать! Я впервые лечу на самолёте! Сегодня! Сейчас! Скоро! Неужели такое бывает?» Я мчусь мимо удивлённого сонного братишки по коридору – там уже выстроились в ожидании похода пухлые зелёные рюкзаки, большой и маленький, – сворачиваю на кухню, где мама тревожно собирает на стол завтрак, и несусь в ванную умываться. Непременно холодной водой. Папа говорит, что настоящие путешественники делают именно так. Правда, даже если бы и захотелось горячей воды, её все равно нет, для этого нужно разогреть титан. До того ли сейчас. Вода холодная, но я терплю.

Я еду на Кавказ. И понимаю, что, вероятно, вернусь из поездки совсем другим – особенным. Никто из санаторских мальчишек никогда не выезжал дальше Уфы. Разве что сына главврача отправляли в «Артек» по пионерской путёвке. Но это по блату, поэтому не считается. Обычно было так, что в Санаторку приезжали люди со всей огромной страны, а санаторцы сами редко куда выезжали, их жизнь текла монотонно и однообразно. Ничего похожего на сюжеты индийского кино. Никаких страстей и стихийных событий. Всё размеренно, плавно и по плану: детский сад – школа – тюрьма – работа на благо социалистического общества. Ну, я немного перегнул. Из-за Клавдиши. В тюрьме сидели далеко не все. Многих успевали забрать в армию. Оттуда возмужавшие мальчишки возвращались радостными и счастливыми, со значками на гимнастёрках – предметом зависти ребятишек. Потом трудоустраивались, заводили семьи и терялись в обыденной жизни. Многие выпивали и сгорали, как Наилька с Валеркой. И не было среди них ни одного путешественника. Я должен был стать первым.

Конечно, думалось мне, в походе я повзрослею – сразу и навсегда. Папа говорит, что билет «туда», то есть до Краснодара, для меня сейчас детский, а «обратно» будем брать уже взрослый, потому что очередной день рождения я встречу на Кавказе. Двенадцать лет – прекрасный взрослый возраст. Ещё недавно я завидовал большим мальчишкам – героям моих детских книг и семиклассникам из нашей юматовской школы, таким как Шах или Васька. Теперь, пацаны, завидуйте мне! Потому что любой путешественник имеет некоторые преимущества перед обычными смертными. Он владеет приёмами выживания в экстремальных условиях. Он знает, как разжечь костёр с помощью всего лишь одной спички, и может сам приготовить себе пищу в небольшом алюминиевом котелке. Он не растеряется в ненастную погоду – укроется специальным плащом с капюшоном в дождь, снег и ветер, а если будет совсем туго, достанет из рюкзака топорик и построит себе шалаш из веток. Все прелести походной жизни я изучил по специальным открыткам для туристов, которые купил мне отец, и теорию знал на «отлично», оставалось ещё набраться практических навыков.


*  *  *
Самолёт Ан-24 выглядел так, как я его и представлял по книжкам. Удобные мягкие кресла и стюардесса. Стюардесса была всего одна, как мне теперь кажется. По крайней мере, запомнилась только та, которая с удовольствием общалась с пассажирами и улыбалась нам. Пассажиры заметно нервничали, я это почувствовал сразу. Думаю, что они боялись. Особенно беспокоился смугловатый мужик, напоминавший героев индийских фильмов. Если приглядеться – вылитый Радж Капур, у него даже шляпа такая же – нелепая мятая федора, которую он и не думает снимать. Только Капур – всегда весёлый и как будто бы бесшабашный парень, а этот нервный какой-то. Задница так и ёрзает в кресле. Он мне почему-то не понравился. Если честно, я сейчас немного побаиваюсь летать, а тогда даже не задумывался о страхе. Ведь летит же папа и не боится, а значит, и мне нет необходимости беспокоиться. Ведь он-то точно знает, что следует делать, а чего нет. Стюардесса шла по салону, проверяя, все ли пристёгнуты, а пассажиры, скрывая волнение, пытались с ней шутить. Она весело и непринуждённо отвечала им. Радж Капур надоедливой мухой прицепился к стюардессе и тоже её о чём-то спросил. Только вид у него при этом был не шутливо-придурковатый, как у остальных, а напряжённо-трагический. Казалось, его что-то не устраивает в тесном пространстве между креслами, а что – он и сам не знает и поэтому злится.

– Это вы у Антонова спросите, – ответила стюардесса на его сердитую реплику, и все вокруг засмеялись над недотёпой Капуром.

Я не нашёл в её ответе ничего смешного и сделал вывод: люди, когда боятся, смеются над несмешными вещами. А сосед наш обиделся и нахохлился. «Как нашкодивший воробей, – подумал я, глядя на него. – Так могут вести себя школьники, хотя бы и старшеклассники типа Хамита, но никак не взрослые».

Меня тоже много чего интересовало, но спрашивать у бортпроводницы постеснялся. А если бы не стеснялся, спросил бы, как лётчик находит в небе дорогу, ведь её не видно в воздухе. Вряд ли он смотрит на «пекинку», которая вьётся по земле. «Наверное, он ориентируется по компасу, – подумал я. – Если компас лётчика вдруг выйдет из строя, то я одолжу ему свой». Эта мысль порадовала меня. Всё-таки неплохо быть путешественником, готовым к любым чрезвычайным ситуациям!

Перед взлетом стюардесса предложила пассажирам леденцы. Поднос с конфетами поплыл по салону и наконец застыл возле нашего ряда.

– Это бесплатно, можно брать, сколько хочешь, – объяснил папа.

Я замялся в нерешительности, меня всегда учили не жадничать: ведь если кто-то один возьмет себе много, то другим не достанется. А Радж Капур выхватил себе целую горсть – и ничего, не страдает. Могу ли и я взять столько? Нет, не хочу я, чтобы меня считали жадиной. Стюардесса терпеливо ждала, профессиональная доброжелательная улыбка освещала её лицо. Заметив моё неожиданное смущение, она подмигнула – мол, смелей. Поколебавшись, я протянул руку, и заветный леденец оказался зажатым в кулаке. А папа – вот молодец – взял для меня еще две конфетки – вдруг не хватит. Я обрадовался: одну можно будет отложить про запас, а другую привезти в подарок братишке. Я немедленно закинул леденец в рот и стал рассматривать фантик. «Взлетные. Аэрофлоту – 50 лет».

– А на обратном пути тоже будут раздавать конфеты?
– Будут еще и на посадке, – успокоил папа.

– Что, «Посадочные»?

– «Посадочных» не бывает, – улыбнулась мне стюардесса, – будут такие же.

Опять «Взлётные»? Странно как-то. Услышанное не укладывалось в моей голове: не находилось нужной полочки. Взрослые вечно темнят и что-то скрывают, поэтому приходится разгадывать их загадки. Досадно, но, скорее всего, «Посадочные», которые, конечно, намного вкуснее, закончились, думал я, поэтому и раздают одни только «Взлётные». Вот и объяснение! Не всё можно понять сразу. Иногда должно пройти какое-то время, пока мысли в голове соберутся в ясную формулу ответа.

Взлетели. Шум моторов глушил все остальные звуки, и пассажиры молчали. Закладывало уши, и я понял, для чего нужны были «Взлётные» конфеты: если сглатываешь слюни, давление в черепной коробке выравнивается. Когда самолёт вошёл в облака, я почувствовал себя бесконечно счастливым и пожалел, что рядом со мной нет сейчас ни братишки, ни мамы с бабушкой. Вот бы они обрадовались! Я оглянулся и увидел, что мужик в шляпе за соседним креслом сидел таким же сердитым, как и прежде. Облака его ничуть не радовали. Ну это и понятно, сказал я себе, он наврал давеча чего-то стюардессе, а его враньё легко раскусили. Вот и злится, и не находит себе покоя. Мне его стало жалко.

К моему великому огорчению, вранья в нашей жизни предостаточно. Я и сам часто вру – надо или не надо. Это получается как-то само собой. Потом только удивляешься: и зачем это было нужно? Но слово не воробей, и, совравши, приходится впоследствии корректировать поведение, чтобы соответствовать нечаянной лжи. С возрастом я понял, что дело не только во мне, все люди поступают точно так же: придумывают себя, а потом пытаются вжиться в образ. Я думаю, у актёров это получается легко и естественно. А если ты не артист, а путешественник? Тогда жди беды.

Вот и про самолёты люди обычно врали! «Летайте самолётами “Аэрофлота”!» – завораживающий оптимистичный лозунг. Но бедная мама! Когда она узнала, что мы с папой летим самолётом, погрустнела и даже опечалилась. Она на самолёте никогда не летала, впрочем, как и бабушка, и переживала сильно. Мама уже успела согласиться на нашу поездку, и как теперь не отпустить? А быть в неведении столько дней ещё хуже! В 1973 году не было ни сотовых телефонов, ни скайпа. Когда ещё дойдёт письмо! Правда, можно было дать телеграмму, но для этого необходимо сначала добраться до почты.

Во времена моего счастливого детства газеты не выпячивали в новостях происшествия и несчастные случаи, поэтому мы не знали, насколько часто падают самолёты. Но то, что они падают, я знал точно. Друг-одноклассник рассказывал, как однажды зимой пассажирскому самолёту не дали посадку из-за сильного тумана. Тот долго кружил над городом, а потом обледенел и разбился. Сейчас не зима, конечно, и это утешало, зимой бы я, может быть, и не решился лететь, а если и полетел бы, то на всякий случай один – без папы, мамы, бабушки и братишки. Зачем рисковать их жизнями?

Самолёт, самолёт, ты возьми меня в полёт,
А в полёте пусто – выросла капуста, –

так почему-то было принято кричать, когда над Санаторкой пролетали самолёты. Над нами летали часто, поскольку неподалёку находился аэродром. Я даже попытался рассмотреть в иллюминатор, где там, внизу, наша Санаторка, чтобы помахать маме, но так и не смог понять, что за дома мы пролетаем. Сверху всё видится совсем по-другому.

Если бы мама знала, что 19 февраля разбился Ту-154 в Праге и погибло 66 человек, а 3 июня грохнулся первый в мире сверхзвуковой авиалайнер Ту-144 в Ле-Бурже, мы бы, наверное, никуда не полетели. Можно даже не сомневаться. Но тогда санаторцы ничего об этих катастрофах не слышали и жили в покое и гармонии с миром. Правда, случился небольшой казус. А как же без этого? В «Кабачке “13 стульев”» – была такая юмористическая передача, где куча народу с польскими именами собиралась в ресторане, говорила глупости и пела песни, – показали диалог пана Зюзи с паном Директором, который как раз собирался в отпуск на юга по путевке. «Самолеты – шикарная вещь, – сказал Зюзя. – У меня на прошлой неделе сосед вот так же взлетел и до сих пор приземлиться не может. В воздухе рассыпался. Такой же, как вы, был, чёрненький, и всё улыбался вроде вас, всё весело ему было…»

В тот самый момент, когда я вспоминал про пана Зюзю, «Аннушка» – так ласково называла самолёт стюардесса – неожиданно попала в воздушную яму, о существовании которых я раньше не догадывался. Все мои внутренности ухнули куда-то вниз, и перехватило дыхание. Самолёт тряхнуло, и мне показалось, что он сейчас развалится. Честно сказать, я перепаратился. Когда испуг прошёл, осторожно посмотрел по сторонам: не видел ли кто моего позора. Но оказалось, что перепаратился не я один. Мужик в шляпе-федоре сидел бледный, вцепившись руками в спинку переднего кресла, и – это мне показалось или на самом деле? – его трясло. То есть лёгкая вибрация ощущалась во всём самолёте, но мужика трясло невпопад, не в резонанс с общей тряской. С первого взгляда было ясно, что он боялся. Я взглянул на отца: он, напротив, был спокоен и даже пытался дремать. Я растолкал его:

– Папа, смотри, Радж Капур обоссался.

– Тихо! – папа зашипел на меня. – Разве можно так говорить!

– Папа, он ничего не услышит при таком шуме! Разве можно взрослому бояться полёта? Какой же из него путешественник?

Папа рассердился.
– Ты ставишь меня в неловкое положение, ты же изучал физику и должен понимать, что шум мотора не мешает распространяться голосу. Может, человек болеет или ещё что.

– Не, пап, – сказал я уверенно. – Если б здесь были Петра с Ринатом или Витя Шах, они бы подтвердили, что он обоссался.

– Не произноси больше такое слово. Разве Клавдия Андреевна не говорила вам, что оно вульгарно.

– А как сказать?
– Испугался.

– Нет, пап, мы проходили на уроке синонимы, поэтому и стараюсь выражаться предельно точно. Есть слово «испугался», есть «перепаратился», а есть «обоссался». Испугался я, и мне от этого стыдно, перепаратилась тётенька в соседнем ряду, а мужик рядом с нами описался. Честно говоря, мне абсолютно безразлично, ссыт он или нет, меня поразило другое: как только я увидел страх в его глазах, так сразу же сам перестал бояться. Пап, может, я взрослею?

– Может, вы перестанете трепаться?

Радж Капур, весь багровый, вспотевший от негодования, яростно поднялся с кресла и угрожающе завис над папой.

– Извините… – начал было растерявшийся папа.

– Заткни своего ублюдка! – прикрикнул тот. – Иначе…

Он не договорил, потому что папа отстегнул ремень кресла и стал подниматься.

– Что «иначе»?
– Немедленно сядьте! – раздался строгий голос стюардессы, и инцидент был вмиг исчерпан.

Капур сел, ворча на весь салон о невоспитанных детях. Папа хотел было что-то ответить, но тут весёлый смех разнёсся по «Аннушке»: пассажиры рассказывали друг другу об описавшемся мужике и, довольные, кивали на меня. Неожиданно я сделался героем дня, а папа, почувствовав всеобщую поддержку, вдруг успокоился и потом весь полёт хитро улыбался своим мыслям.

А я наконец занялся делом: записал в блокнотик впечатления от полёта и срисовал эмблему «Аэрофлота» – серп и молот и пёрышки-крылья.

Вскоре объявили посадку. Я наблюдал за ней в иллюминатор, касаясь подбородком низкой спинки переднего сиденья. «Убери подбородок подальше», – предусмотрительно подсказал папа. И он это сделал вовремя, потому что при касании шасси с посадочной полосой нас снова тряхануло. Если б меня при этом долбануло подбородком о кресло, то зубы точно бы вылетели.


*  *  *
Итак, 3 июня разбился Ту-144, а 4-го вечером мы прилетели на «Аннушке» в Краснодар, и приключения начались. До Хаджоха нужно было добираться на автобусе. Спали в дороге, а утром, проснувшись, я увидел зрелище, потрясшее меня бесконечной красотой, налюбоваться которой невозможно: в первых утренних лучах солнца загоралось яркое алое поле. «Что это?» – спросил я отца. «Маки», – ответил он.

Маковое поле! Как же это было необычно! До сих пор увиденное в детстве мне кажется экзотикой. У нас тоже росли маки на огороде, и по осени можно было срывать сухие серые коробочки. Чёрные сухие крапинки спелых зернышек ссыпались на ладонь, а с ладони – одним махом – закидывались в рот. На грядках мака было много – жевать не пережевать. А здесь его вообще целое поле без конца и без края! Никогда бы не подумал, что ковёр красного мака настолько зрелищен. Попросили водителя остановиться и вышли полюбоваться алым полем. Вспомнилось толстовское: «Как всегда бывает в дальней дороге, на первых двух-трех станциях воображение остается в том месте, откуда едешь, и потом вдруг, с первым утром, встреченным в дороге, переносится к цели путешествия и там уже строит замки будущего». Так оно и случилось.


Глава 2. Хаджох и день рождения

Сегодня у меня день рождения, и я жду, когда же папа вспомнит об этом. А он не помнит. Он слишком занят. В первый же день нашего пребывания на турбазе «Горная» папу назначили старостой, даже не поинтересовавшись желанием. Почему именно его, мне не совсем понятно, ведь никто никого ещё не знает. Видимо, есть в характере отца нечто такое, чего я раньше не замечал. А может, и замечал, просто не было повода сформулировать мысль – и вот сейчас она оформилась: папа надёжен. То есть абсолютно. Без никаких сомнений. Примеров тому предостаточно, но сейчас не время их вспоминать, потому что мы обустраиваем новый, пока ещё непривычный быт.

Нас с папой разместили в зелёном домике с синей дверью, на двери чёрной краской выведено число 33 – номер нашей группы. В комнате комфортно, и вполне себе помещаются две кровати и тумбочки. Мне никогда раньше не приходилось жить на турбазах, но я быстро освоился и ничему не удивлялся. Я примерно так всё себе и представлял. Чему удивляться, если я прочитал 3000 книг и много чего знаю?

Папа раскладывает наши вещи. Он торопится, потому что нужно бежать за талонами на питание для всей группы. А я рассматриваю необычный цветок вьюнка. Таких много вокруг нашего домика. Неплохо бы собрать гербарий, чтобы потом показывать в школе, например, на уроке биологии. Я представил, как удивится экспонатам Анна Фёдоровна – ей будет, наверное, приятно получить неожиданный подарок с редкими для Санаторки образцами цветов.

– Ты ведёшь себя точно так же, как Марат, которого мама впервые привезла в Уфу в пятилетнем возрасте, – говорит папа.

– Я похож на пятилетнего ребёнка? – спрашиваю.

– Почти. Представляешь, Марат до поездки никогда не видел большого города – трамваев там всяких, автобусов, высоких домов и прочих городских прелестей. Маму поразило то, что он вообще ничему не удивлялся. Просто воспринимал увиденное как данность. Зато восторги у него вызывали лужи, оставшиеся после дождя. Он им безмерно радовался и кричал: «Мама, смотри какая красивая лужа!»

Честное слово, меня умиляет незамутнённый детский взгляд на окружающий мир. Вполне естественно, что детей вовсе не интересует, чего там понастроили люди в каменных городах, сердцем они тянутся к природе – к лужам, например. 

– Я же не удивляюсь лужам, – говорю. – Чем я похож на Марата?

– Да ты уже полчаса рассматриваешь вьюнок, который у нас в Санаторке встречается на каждом шагу, а на огороде – это вообще сорняк, от которого трудно избавиться.

– Папа, это не такой вьюнок, – говорю. – Он же больше размерами раза в три.

– Ну да, – отвечает он озадаченно. Всё же погуляй по посёлку, взгляни на горы, которые его окружают. Посмотри, как растут граб, кизил или хотя бы груша, и подыши чистым воздухом у горной реки. Неужели тебя ничто не удивляет?

– Удивляет.
– И что?
– Здесь совсем нет комаров.
– Да? А я и не заметил.

– Потому что ты занят другим, – говорю, – тебе некогда думать. А я пытаюсь разгадать эту загадку. Хорошо, я возьму фотоаппарат и погуляю.

– Экономь кадры, – кричит вслед отец, – они понадобятся в походе.

Если честно, я не очень-то и думал о комарах, просто к слову пришлось. Хотелось спросить у отца что-то умное, а умнее ничего не придумалось. Вопросов, конечно, было много, но я не успевал их формулировать, потому что информация хлынула на меня мощными водопадами с утёсов кавказских гор. Я захлёбывался в ней, но пытался плыть интуитивно в её потоке – по-собачьи, ещё совсем не умея плавать. И надо было как-то выбираться на твёрдую поверхность и начинать действовать согласно цели путешествия. Это же было моё сокровенное желание – очутиться в новом, непривычном мире. И жить в нём – все равно что родиться заново.

С первого дня я старался запечатлеть нашу поездку на пленку. У папы был «взрослый» и, по моим представлениям, довольно-таки сложный фотоаппарат «Москва-5», а у меня – простенький детский «Школьник», но я не завидовал папе. С моим было легче обращаться: выставил диафрагму, навёл резкость – и всё. Но зато я завидовал художнику Вахутинскому, у которого был узкоплёночный «Зоркий», потому что на узкой плёнке умещалось целых 35 кадров, а на широкой – только 8 или 12. Мне приходилось экономить кадры, тогда как он фоткал всё подряд. Правда, преимущества моего широкоформатного фотика открылись неожиданно, когда Вахутинский пришёл однажды к нам с просьбой помочь распечатать кадр на нашем увеличителе «Нева». Увы, сделать большой отпечаток он не сумел, тогда как с наших плёнок получить большое увеличение не составляло труда. Папа потом долго подтрунивал над «узкоплёночным» Вахутинским. Вот и на Кавказе выяснилось, что снимать природу предпочтительнее панорамными камерами.

Я думал о том, каким будет наш фотоальбом о путешествии. Начать его, разумеется, нужно общей с отцом портретной фоткой, и лишь потом искать объекты, достойные съёмок. Тем не менее я сделал несколько снимков – нашего лагеря и далёких гор, окутанных гирляндами облаков, словно новогодние ёлки ватой, – и в этот самый момент неожиданно заскучал по дому. Из окна нашей санаторской квартиры, конечно, не видно седых задумчивых гор, но шалбанский лес не менее красив и загадочен. Если б не Кавказ, я бы сейчас проснулся и, потянувшись в кровати, вдруг ощутил бы прикосновение к переплёту книги, положенной на подушку заботливой маминой рукой. Ведь сегодня мой день рождения, и она помнит, что книга – самый лучший подарок. Счастливый, я выбежал бы в зал, где уже не терпится меня поздравить и братишке, и бабушке, и папе… Интересно, когда, наконец, папа вспомнит, что у меня день рождения?


*  *  *
– Самат, быстрей возвращайся, сейчас обедаем и едем на экскурсию, – папа машет мне рукой.
Обедаем в столовой вместе с нашей группой. В ней все из Башкирии, большинство из Уфы. К моему глубокому прискорбию, Радж Капур из самолёта летел точно по такой же путёвке на Кавказ и, естественно, оказался вместе с нами. Разве могло быть иначе? Он, как и прежде, сидит в нелепой чёрной шляпе-федоре. Может, она слишком дорога ему? Хоть снял бы перед дамами, что ли… В сторону Капура я стараюсь не глядеть. На обед щи, картофель с котлетой и компот. Хлеб белый, пышный и вкусный, не хуже санаторского. Его можно брать и есть сколько хочешь. Папа в армии был поваром и сам выпекал хлеб, поэтому знает в нём толк.

– Здесь прекрасная пекарня, – удовлетворённо заявляет он. – Но для того чтобы хлеб был вкусным, надо правильно его замесить. В Хаджохе знают пекарские секреты.

Я не берусь судить о тонкостях вкуса. Меня всегда устраивает то, что готовят мама с бабушкой. Вот от чак-чака сейчас бы точно не отказался. В Санаторке, наверное, на день рождения был бы чак-чак в сахаре или мёде, а ещё горячие перемячи и обязательно суп с домашней лапшой, а ещё…

Помечтать мне не дали.
– Тридцать третья группа, на выход, садимся в автобус, – строго приказала бритая голова, нарисовавшаяся из-за полога палатки.

Тело, к которому крепилась голова, оставалось на улице, потому её неожиданное отдельное явление всем показалось забавным. Люди засмеялись и поспешили к выходу.


*  *  *
Мы ехали через Хаджох к каньону реки Белой. Экскурсоводом была статная женщина лет тридцати – тридцати пяти, уверенная в себе. Говорила поставленным голосом, с интонациями равишанкарской ситары, подпорченными Джорджем Харрисоном, – эдакими звенящими подвываниями. Ей не хватало только тёмного пятнышка на лбу, чтобы походить на индийскую актрису Надиру из фильма папиной молодости «Господин 420».

– Мы проезжаем «Турецкий базар», – объявила она, раньше здесь когда-то находился известный всей средневековой цивилизации невольничий рынок, откуда купленных рабов и рабынь через горы доставляли к Чёрному морю, где их поджидали турецкие корабли. Вам, кстати, предстоит пройти по одному из таких маршрутов и ощутить на себе, насколько это было не просто.

Я тут же живо представил себе, как злые бандиты выкрали Олю и продали её в Хаджохе на невольничьем рынке. Мне предстояло исследовать древний невольничий путь и вызволить из беды мою подругу. Способ изволения пока ещё оставался тёмен и непонятен, зато я хорошо представлял результат благородной миссии. Кажется, в Олиных книжках в таких ситуациях героини целуют своих спасителей. Интересно, каково это – целоваться с девочкой?

Мы подъехали к южной окраине посёлка и шумной толпой вывалили из автобуса. Перед нами открывался каньон реки Белой. Слово «каньон» мне до сих пор было непонятно, и только сейчас я уловил, что оно означало одно из чудес света. Но назвать каньон чудом природы – значит ничего не сказать: перед нами предстал результат тысячелетней работы воды. Холодные потоки, берущие начало высоко в горах, день за днём, месяц за месяцем и год за годом размывали камни и за тысячу лет устроили в них удобное глубокое русло.

– Папа, у нас тоже есть река Белая, – сказал я сквозь шум бурлящего потока. – Но только здесь Белая приглашает нас на встречу со временем. Правда как в сказке?

– Ты тоже так чувствуешь? – удивился папа. – Только в горах понимаешь, что вода – великий строитель. Такую арку невозможно сотворить руками.

Он показал на природный каменный мост, соединявший берега реки. «Сколько же поколений людей прошло перед взорами этих величавых камней?» – подумалось мне. Время запечатлелось в них, использовав более широкоформатный аппарат, чем мой «Школьник» или папин «Москва-5». Благодаря каменным снимкам можно вернуться на тысячу лет назад, путешествие во времени вполне реально, это вовсе не фантастика. Я посмотрел за арку, где Белая, вырвавшись из каменной теснины, широко разливалась по долине, и увидел каменный остров посреди реки. Эх, хорошо бы с Петрой и Ринатом полазить в его пещерах и найти сокровище! Один из камней высоко возвышался над островом и напоминал чью-то голову!

– Папа, смотри, там Змей Горыныч! – закричал я.

Группа обернулась на мой резкий крик. Кто-то попытался пошутить и посмеяться надо мной, но потом все в восхищении стали передавать друг другу:

– Змей Горыныч! Окаменевший Змей Горыныч!

Но Надира вытянула руку, призывая обратить внимание на другую скалу.

– Это «Аминовская площадка», – сказала она. – Тех, кто осмеливался нарушить горские законы, сбрасывали отсюда в бурлящую пучину. Прощённым считался только тот, кому удавалось не разбиться о камни и выплыть живым из смертельного потока. Поэтому, если не хотите оказаться в воде, беспрекословно выполняйте мои приказания. Живо в автобус: мы едем к дольменам!

Мы рассмеялись и пошли рассаживаться по своим местам. Я шёл и думал: «Допустим, я спасал бы Олю и по незнанию нарушил законы горцев. А меня бы поймали и привели к какому-нибудь Магомету Эммину на расправу. Интересно, если бы я сказал ему, что у меня сегодня день рождения и что я ещё не успел отпраздновать, отпустил бы он меня? А если б отпустил, то что бы я получил в подарок?»


*  *  *
Мы подъехали к странному сооружению, которое называлось дольменом. Вообще-то, дольмены – древние гробницы. Если бы они были поменьше размерами, то я бы подумал, что какой-то неизвестный мальчишка играл с доминошками и построил из них домик. По крайней мере, издали казалось, что это так. Ничего сложного: пять каменных плит – четыре стены и плоская крыша. В передней стене проделано круглое отверстие-ход – такие мы обычно делаем в снежных домиках, которые с Петрой и Ринатом строим зимой в сугробах. Казалось, что большой и сильный ребёнок, ростом с дядю Стёпу, играл в детскую игру «стройку».

– Дольмены, – сказала экскурсовод, – были устроены для древних захоронений.
Со смертью я ещё никогда не сталкивался, хотя, конечно, знал, что люди умирают и их хоронят. Я попытался представить, как умершего заталкивают в небольшое каменное отверстие, и никак не мог с этим смириться. Ведь неудобно же! Согласитесь, что довольно странный похоронный обычай. Ещё труднее представить, что плиты складывались вокруг покойника и накрывались крышкой сверху, а потом зачем-то высверливалось отверстие. Поверить Надире я не смог.

«Фотография, – подумал я, – один из способов путешествия во времени. Как жаль, что у первобытных людей не было фотокамер, сейчас бы мы могли увидеть, как всё там происходило на самом деле, ведь раньше не только люди были другими, но и растения, и животные». Если современные люди научились сохранять изображения, то почему бы не представить себе, что древние люди также стремились запечатлеть мир, для того чтобы рассказать о нём следующим поколениям? Они же наверняка оставили после себя какие-то знаки. Возможно, сложносокращённые слова, которые я так легко разгадываю. Надо лишь понять язык, на котором они разговаривали в те давние времена. Но если верить в то, что наши древние предки не были глупцами и надеялись передать знания другим племенам, разбросанным в пространстве и времени и говорящим на других языках, то, по идее, они должны были разработать знаки, которые в силах расшифровать любой разумный человек. Или даже некое любопытное существо из космоса. Ведь наши предшественники так же, как и мы, любовались звёздами и тосковали по неведомым далёким мирам и родственным душам, обитающим на чужих планетах.

Дольмен представился мне аббревиатурой, содержавшей тайные сведения, которые требовали срочной разгадки. Вот снял я, например, дольмен на свой «Школьник». Какую информацию можно будет считать с фотографии в далёком XXI веке? Можно будет, например, узнать о том, что в 1973 году я был на Кавказе у дольменов, стояла ясная, тихая погода, настроение моё было прекрасным, и размышлял я о древностях, которые следовало расшифровать. Люди из прошлого оставили нам знаки, и эти знаки сообщали, что предки не только заботились о настоящем, но и беспокоились за своё прошлое, пытаясь сохранить образы дорогих родственников или товарищей. Наши первобытные собратья обладали чутким и нежным сердцем. Они думали и о далёком будущем. Иначе зачем устраивать такие захоронения? Они владели удивительными, ныне забытыми технологиями, позволявшими изготавливать и двигать тяжёлые каменные плиты. Они словно говорили: «А сможете ли вы соорудить такое в своём XX веке?» Я представлял себе молодых мускулистых людей, с загаром как у Гойко Митича – знаменитого вождя семинолов. Я представлял твёрдый, решительный взгляд их умных благородных очей... Впрочем, на этом эмоциональная расшифровка камней останавливалась. Включалась логическая, которая учитывала обычную практику. Попросту говоря, включался ничем не усложнённый детский взгляд, и мне становилось ясно, что в объяснениях Надиры кроется какая-то ошибка, а возможно, – ложь и неправда. Мне невыносимо захотелось противоречить. Я перебил экскурсоводшу и сказал:

– На самом деле это никакие не захоронения, так мёртвых не хоронят.

Надира, не ожидавшая моей критичной реплики, запнулась, прервала патетическую речь, так и не договорив до конца фразы, и возмущённо вылупилась на меня.

– Такие сооружения – удобный способ заночевать, прячась от хищников. От шакалов, например, – сказал я. – Их могли строить на протяжении древнего маршрута как почтовые станции в пушкинские времена, чтобы гонцы, несущие сведения к далёким племенам могли укрыться от непогоды или просто отдохнуть, не боясь быть растерзанными дикими зверями. Это самое простое объяснение, и, согласно бритве Оккама, близко к тому, чтобы быть правильным.

Экскурсоводша задохнулась от возмущения.

– Ты, наверное, плохо учишься в школе, – выпалила она. – Вот если бы читал умные книги, то наверняка бы знал…

Я не захотел слушать, что бы я знал, и отошёл рассматривать неизвестные мне растения.

– Взрослый человек не смог бы пролезть в такое узкое отверстие. Это очень невоспитанный мальчик, мы летели вместе с ним в самолёте, – пропел дребезжащий голос Радж Капура, успокаивающий Надиру.

– Какой противный! – бросила экскурсоводша мне в спину.

– Противный, – подтвердил Капур. – Но в чём-то он прав. Научная мифология порой мешает докапываться до истины. Кстати, и невольничьего рынка в Хаджохе не было, это всё поздние придумки для туристов.

– А вы-то откуда знаете?
– Я историк.

– И вы противный, – флегматично заметила экскурсоводша и отвернулась от Капура.

Я про себя посмеялся над незадачливым Капуром и стал любоваться необычными деревьями с причудливо изогнутыми стволами – результат борьбы за место под солнцем. Названия многих я уже знал. Вот гладкоствольный бук, вот звонкий, как арбуз, граб, это кавказский дуб и каштан, а там – самшит и акация. Акацию крепко обвил тот самый крупноцветный вьюнок, которым я любовался в палатке. Я снова не мог не восхититься им.

– Давай засушим его и отправим письмом маме, – предложил я отцу.

– Нет, – ответил он, – вьюн завянет и не сохранит красоты, отправь лучше что-нибудь хвойное. Веточку кипариса, например.

Экскурсия закончилась, а папа так и не вспомнил о моём дне рождения.

А вечером состоялось собрание нашей 33-й группы. Я обратил внимание на совпадение: нас было 33 начинающих туриста. И все из Башкирии. Впрочем, сначала нас было 30, но потом добавился инженер – крупный дядька с пухлыми щёчками и волосами, зачёсанными назад. Напоминал он упитанного хомячка и казался обиженным. Добавилась ещё девочка, которая, как сказали, не пойдёт в основной поход из-за проблем со здоровьем. Она оказалась ничем не примечательной круглолицей толстушкой. Третьей была её мать, ещё более толстая, чем дочь. Я их так и прозвал про себя – три толстяка. У папы неожиданно нашлась знакомая – приятная женщина по имени Вера, веселушка и заводила. Оказалось, что они раньше вместе путешествовали по Молдавии. Когда она подошла и поздоровалась с отцом, я даже не удивился: как-то привык, что папу везде знают и здороваются с ним.

Главным событием собрания было то, что нам представили инструктора – высокого молодого парня с роскошной шевелюрой. В то время длинные волосы мальчишкам носить запрещалось. Если взрослые ребята, вроде Шаха, вдруг отпускали патлы, то на них смотрели косо и считали хулиганами. А инструктор, значит, мог себе позволить не считаться с общим мнением? Его причёска никого не раздражала, а наоборот, вызывала улыбку. Может быть, потому, что волосы его радостно вихрились кудряшками, а не спадали на плечи грязными шерстяными нитями. Будущий вожак нам сразу понравился. Улыбкой. Не может плохой человек так приятно улыбаться. И голосом. «Какой приятный баритон», – зашептала девушка, сидевшая рядом со мной. Я посмотрел на соседку – вылитая Нелли из «Большой перемены». Прямая короткая причёска и большие глаза – настоящая актриса. Вот сейчас возьмёт гитару и споёт: «Часто простое кажется вздорным, чёрное – белым, белое – чёрным».

Острый взгляд инструктора тут же выцепил меня.

– Сколько лет? – спросил он.
– Двенадцать, – промямлил я.

– Справится? – обратился инструктор к отцу.
– Никакого сомнения, – заверил его папа.

– Что ж, поглядим, проверим, – улыбнулся инструктор.

При этом обнажился ряд белоснежных крепких зубов. «Такими зубами хорошо грызть жареную оленину в шервудском лесу вместе с Айвенго или Робин Гудом», – подумал я.

Каждый из собравшихся вставал и коротко рассказывал о себе. Удивительно, как работает память: одних я запомнил сразу и навсегда, а другие вообще не запомнились, до сих пор они воспринимаются фоном – серой безликой массой.

Радж Капур представился археологом и историком, научным работником, пишущим книги о древних цивилизациях. Писателей я уважал, но этот мне не был симпатичен, в особенности из-за дурацкой шляпы, которую он никогда не снимал. «Может, он лысеет и стесняется ранней лысины, вот и носит мятую федору», – предположил папа. Капур пришёл на собрание не один. В руках он держал безобразный грязный комок шерсти, на поверку оказавшийся котом с настороженным подозрительным взглядом. Никого, кроме Капура, он к себе не подпускал и при попытке погладить грозно шипел. «Увязался за мной после ужина, – оправдывался Капур. – Я скормил ему оставшийся кусок кекса, а он ещё просит. Пришлось выклянчить в столовой ещё один. Сладкоежка, как и я». «Значит, надо назвать его Кексом», – схохмил веснушчатый дед, и все засмеялись. Они были похожи – Кекс и Капур. На мгновение даже показалось, что и на голове кота красуется мятая федора. «Ничего, я из тебя человека сделаю», – обратился ласково к коту Капур. После этих слов Кекс как-то приуныл и наблюдал за происходящим грустными глазами. По всей видимости, человеком ему быть совсем не хотелось.

Инженера звали Георгием, он работал на уфимском заводе в редкой должности программиста ЭВМ и поэтому вызвал всеобщий интерес. Его долго расспрашивали, что может вычислительная машина, и он с удовольствием отвечал, что ЭВМ обладает безграничной памятью и может хранить на магнитных лентах-катушках, которые в несколько раз больше, чем у нашей «Сонаты III», огромные объёмы информации, легко считывающиеся с помощью специальных мониторов-телевизоров или распечатывающиеся на рулонной бумаге. «А три тысячи книг она могла бы сохранить?» – спросил я. Георгий усмехнулся: «Она может сохранить все книги, написанные человечеством». «Шутит, – не поверил я. – Но, если подумать, хранится же музыка на катушечных лентах. Почему бы не хранить так же и книги?» Я стал мечтать: была бы у меня такая машина, можно было бы составить каталог домашней библиотеки, – которая когда-нибудь будет не меньше, чем у Максима Горького, – чтобы потом легко находить нужные книги на полках. Каждую из трёх тысяч!

Толстую девочку звали Мариной. И всё у неё было толстое: и шея, и руки, и ноги. Когда она ходила, руки отставляла в стороны, как коромысла, словно не могла опустить их вдоль туловища. Если бы ёжики умели ходить на задних лапках, то они бы ходили точно как Маринка. Или нет… При чём тут ёжики? Скорее, она напоминала медвежонка из цирка. Санаторские мальчишки назвали бы её полным недоразумением или вообще бы никак не назвали – не стали бы обращать на неё внимания, и я чувствовал себя неуютно в одной компании с ней. Она тяжело дышала, когда говорила, и к ней отнеслись с сочувствием и пониманием – как к больной. Мать же её обожала, буквально заглядывала ей в рот, пытаясь угадать её желание, а в столовой пыталась достать Марине добавочного десерта или другой какой вкусности и униженно заискивала перед раздатчицами. Мать было жалко.

Высокий нескладный парень с усами напомнил мне михалковского дядю Стёпу. Иначе и быть не могло: и работал он в милиции, и звали Степаном. Такое совпадение нас изрядно повеселило. Только фамилия его была не Степанов, а Анискин. Но это не страшно. В конце концов, говорят, что фамилию можно сменить, если она никуда не годится.

У окна, закинув ногу на ногу, примостился ещё один «персонаж» – стриженный под горшок парень с оттопыренными ушами, назвавшийся Николаем. Он старался держаться независимо и выглядел как нашкодивший двоечник. Беспрестанно выходил курить, а потом по ногам пробирался обратно на своё место.

Нелли, сидевшую рядом, на самом деле звали Лидой. Она знала, что похожа на актрису Светлану Крючкову, и старалась подражать ей. Нелли училась на втором курсе филфака, сочиняла стихи и умела играть на гитаре. Я симпатизировал ей.

Запомнился Митрич – сорокалетний старик с ветхой бородёнкой. Он был ниже молодой жены-красавицы по имени Нина, с которой приехал. У Митрича был смешливый лепечущий голос, он это знал и веселил нас многочисленными байками-прибаутками. Он был абсолютно рыжим и напоминал мне клоуна Олега Попова, ему бы ещё клетчатую фуражку. У жены Митрича был густой низкий голос, и, к моему удивлению, она оказалась певицей. 

Здорового парня, сидевшего за нами в последнем ряду, звали Герман. У него была странная, или даже иностранная, фамилия – Теллер. Где-то я её раньше слышал. Он был некрасив. По крайней мере, неровные крупные зубы портили всё впечатление, стоило ему заговорить. Глаза серые, стальные, а под ними синие вмятины. Во взгляде словно жил хищник. Казалось, кровожадный Шерхан и подлый Табаки уживались в одном лице. Работал таксистом. Он мне не нравился. Всё собрание любезничал о чём-то с Верой и мешал слушать других.

Вера была статной манерной дамой, знающей себе цену. Она работала продавщицей в продмаге, и, может быть, профессия наложила отпечаток на способ её общения: как правило, была подчёркнуто холодна и вежлива. Но когда смеялась, вся её строгость куда-то пропадала и от губ бежали смешные лучики счастья.

Если честно, в целом я был разочарован встречей. Рядом со мной находились обычные, ничем не примечательные люди, вовсе не похожие на отважных путешественников – героев моих любимых книг. Они даже разговаривали по-другому. Трудно было и представить, что с ними можно добыть пиратский клад или спасти человечество от гибели. Следовало признать, что мне среди них будет невероятно скучно.

После знакомства инструктор раздал нам галстуки – вроде пионерских, только жёлтые – и велел всегда носить их как знак нашей шестой группы. Завязывать галстуки я никогда не умел, узел у меня не получился. Но здесь никто и не потребовал от меня аккуратности. «Это тебе не школа, здесь можно быть другим, – сказал я себе. – Будь раскованнее, что ли. Вон толстая Маринка свернула галстук в ленту и перевязала длинные волосы словно индеец на тропе войны. И хохочет без умолку рядом с матерью. Со стороны выглядит довольно глупо, но взрослые почему-то иногда потакают глупостям».


*  *  *
– Папа, а у меня сегодня день рождения, – сказал я отцу, когда мы вернулись в палатку.

Мы оба почувствовали себя неловко, я – оттого что пришлось напоминать о важном для меня событии. Как-никак с сегодняшнего дня я становился взрослым, вот почему позволил себе поспорить со взрослой экскурсоводшей и не согласиться с её мнением. Я смотрел виновато в пол. И отец растерялся.

– Я сейчас, – сказал он и выскочил из палатки в вечернюю прохладу посёлка.

Он вернулся, держа в руках алюминиевый котелок, доверху наполненный крупной клубникой. Её было килограмма три, не меньше.

– С днём рождения, сын! – выдохнул папа. – Извини, забыл, замотался совсем с новыми обязанностями.

Радость моя была безграничной, никогда ещё у меня не было столь экзотичного подарка. Так много клубники в один раз – клубники, неведомой тогда в Санаторке! И она была необыкновенно крупной и сладкой – сладкой, как ожидание заветного перехода через горы к морю.

– Папа, знаешь, почему здесь нет комаров? – спросил я.

Но отец уже спал, прислонившись к подушке щекой, – усталость взяла своё.

– Потому что прогретый воздух охлаждается в глубоком каньоне Белой и несёт прохладу в посёлок, – сказал я самому себе и укрыл отца одеялом: днём в Хаджохе жарко, а ночью холодно.


Глава 3. Тренировочный поход

Сегодня мы выходим в тренировочный поход, он будет недолгим и продлится всего лишь сутки. Рано утром идём на склад получать продукты. Я никак не могу проснуться и засыпаю на ходу. Тушёнка и прочие консервы раздаются по рюкзакам туристов нашей группы. Свой большой рюкзак папа набивает буханками белого хлеба. Получается довольно объёмисто. И как он всё это понесёт? Мы одеты в трико. На головах – кепки, на ногах – шерстяные носки, связанные бабушкой, и полукеды. У меня тоже есть рюкзак. Не такой большой, как у папы, но из такого же зелёного брезента. В нём – нехитрая поклажа: котелок, кружки, ложки, фляжка с водой и сменная одежда. Компас застёгиваю на левом запястье – там, где взрослые носят часы.

Сборы недолгие, нет времени расслабляться. Инструктор с кудрявой шевелюрой торопит нас. Он раздражён медлительностью женщин и недовольно прикрикивает на них. Наконец ему удаётся выстроить нас в колонну. Мы с папой идём первыми, сразу же за инструктором, а замыкать колонну и подгонять отстающих поручено длинноногому дяде Стёпе. Со стороны, наверное, наша процессия выглядит смешно: впереди колонны возвышается инструктор с ледорубом в руке, а в конце – нелепая штакетина, дядя Стёпа.

И вот раздалась команда двигаться, и мы устремились покорять Кавказские горы. Вернее, пока только одну, и не очень высокую.

– Куда он так спешит? – идущая за нами Нелли из «Большой перемены» сразу же стала задыхаться. – Конечно, вон у него какие длинные ноги, как у лося!

Мы засмеялись. Инструктор проигнорировал реплику Нелли и взял более высокий темп. В результате мы буквально пролетели посёлок и довольно скоро вошли в рощицу у подножия горы. Какое-то время шли не в гору, а будто обходили её:

– Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт, – прокомментировал Капур.

На лице его читалась радость, и я впервые улыбнулся, глядя на его довольные круглые глаза, на которые скатывались из-под дурацкой шляпы крупные капли пота.

Сквозь рощу вела узкая тропинка, и группа сильно растянулась.

– Сейчас дойдём до речки и сделаем небольшой привал – подождём отставших, – объявил инструктор.

Тропинка была влажной и скользкой то ли от утренней росы, то ли от прошедшего недавно дождя. На небольших спусках и подъёмах приходилось хвататься за длинные ветви кустов и деревьев, для того чтобы, случайно поскользнувшись, не брякнуться на мокрую землю, а сохранить равновесие и удержаться на ногах. В один из таких моментов я неосторожно отпустил оттянутую ветвь, и она, свистнув, хлестнула по лицу замечтавшуюся Нелли.

– Самат, ты что делаешь?! – набросилась она на меня.

Я смутился и расстроился. Прежде мы ни разу не заговаривали друг с другом. Она была красива и нравилась мне ещё с первого собрания группы, но я побаивался её недоступной для моего юношеского понимания красоты. Слишком поздно я заметил, что оплошал. Мне бы извиниться немедленно перед девушкой, но Нелли резким криком совсем сконфузила меня. Я растерялся и замкнулся. Так ничего и не смог сказать ей. Помолчал виновато и побрёл дальше. К привалу пришёл с совершенно испорченным настроением, злясь на самого себя. Как же теперь идти вместе с Нелли десять дней по основному маршруту, если отношения напрочь испорчены? А ведь они ещё, честно сказать, никак и не начинались.

Папа прилёг отдохнуть у сваленного дерева и предложил мне выпить воды. Но мне не захотелось. И вообще я не чувствовал себя уставшим. Мы в Санаторке с мальчишками за день преодолевали и не такие маршруты в наших играх. Поэтому, пока народ отдыхал, для того чтобы скрыться от укоризненных взглядов Нелли, решил взобраться на гору, которую мы старательно обходили, и оглядеться.

Гора оказалась крутой, сплошь была поросшей хвойными деревьями, в основном пихтой, и я поднимался по сырой почве от одного прохладного ствола к другому. Нехитрый процесс постепенно стал доставлять удовольствие. Сначала наш лагерь хорошо проглядывался сквозь просветы между стволами, но потом лес стал темнеть, и я забеспокоился: не заблудиться бы.

Я уже собирался пойти назад, когда совсем рядом раздался лёгкий свист. Я оглянулся: это был Радж Капур.

– Пошли вниз, – сказал он. – Привал сейчас закончится.

– Сам знаю, – проворчал я и стал осторожно спускаться по мокрой почве.

– Мальчишка! – рассердился Капур и, когда я проходил мимо него, подтолкнул меня.

Этого оказалось достаточно, чтобы я потерял равновесие и, взмахнув руками, как крыльями подраненная птица, шлёпнулся на задницу. А подняться уже не смог, потому что вмиг соскользнул по крутой траектории вниз на несколько метров, ударился о ствол пихты, перекувыркнулся и, словно бобслеист, с шумом понёсся к подножью горы в безнадёжных попытках ухватиться за траву и остановиться. Грозная стихия потревоженной дикой природы бросала меня из стороны в сторону, переворачивала кувырком и, согласно второму закону Ньютона, гнала дальше, вниз, с ускорением, прямо пропорциональным всем равнодействующим внешним силам и обратно пропорциональным моей ничтожной массе. Краем глаза я успел уловить, как вскочили на ноги отдыхающие на поляне туристы, встревоженные неожиданным треском и шумом, а я, как баран, скатился к ногам удивлённого отца. Когда он ухватил меня за руки и поднял, я был грязен, страшен и напуган. Папа, глядя на мой жалкий вид, не выдержал и рассмеялся, рассмеялась и успокоившаяся группа. Отец повёл меня к реке отмываться.

Вода была холодная, но я терпел. Мне было стыдно. Опять я оплошал. И как пережить боль такого позора? Но подошёл инструктор, заглянул мне в глаза. Так делает тренер проигравшего раунд боксёра. Мол, не сломлен ли? Всё нормально? Сможешь продолжить бой?

– Смогу, – улыбнулся я.

Хотя, честно сказать, слёзы от досады на самого себя так и накатывали на глаза. Я еле сдерживался, чтоб не зарыдать. Хотелось пожаловаться на обидчика, но у нас в Санаторке не принято было ябедничать. Тех, кто ябедничает, мы презирали.

И тут я услышал голос Теллера:
– Девчонки отгадайте загадку. Что это? Голова – хвост, голова – хвост.

– Не знаем, – раздались звонкие голоса.
– Это баран с горы катится.

Все расхохотались, а я посмотрел на отца:

– Как я теперь? Все будут смеяться надо мной…

– Не думай об этом, – стал успокаивать отец. – Что случилось, то случилось. Дай прошлому спокойно уйти, не тревожь его. Пусть смеются. Люди могут сегодня осудить, а завтра переменить мнение. Будь честен перед собой и камнями, которые видели вечность и которым есть с кем тебя сравнивать. Веди себя естественно, не стремись ничего доказывать в запале, и тогда твои лучшие стороны проявятся сами собой.

– Когда же это случится?
– Не спеши. Может быть, не скоро, а может, уже и сегодня. Время всё расставит по своим местам.

Тут появился Капур и подошёл к нам. Я с ненавистью взглянул на моего врага, но он выглядел обескураженным и даже подавленным. Это не был привычный киношный Радж Капур, скорее – ничтожная пародия на Чарли Чаплина. Я вдруг почувствовал, что нелепый взрослый человек оказался в таком же положении, как и я недавно с Нелли: он, вроде, и хочет извиниться, но какой-то ступор в голове мешает ему. Тремя пальцами Капур картинно приподнял шляпу и раскланялся.

– Меня зовут Равиль, – вдруг представился он.

И тут кто-то громко мяукнул. Смотрю: Кекс собственной персоной – подошёл к нам, неспешно потянулся и шустро взобрался на плечо съёжившегося от неожиданности Капура.

– Вы взяли кота с собой! – обрадовался я.
– Без кота жизнь не та, – рассмеялся Равиль. – Он и не спрашивал разрешения, просто влез в рюкзак, пока я собирал вещи, будто так и надо. Как такому откажешь?

– Подъём! – закричал в это время инструктор, прервав нашу беседу.

Подошёл отец и подозрительно посмотрел на нас:
– Ну что? Вперёд, японские башмаки!

Мы с Капуром наконец-то улыбнулись друг другу. А папа пошёл вперед по тропе и заорал бесшабашную индусскую песню:

Мера жута хей жапани
Е патлюн инглистани.
Церпеляй тупи руси
Пирбидильхе индустан.

Группа с хохотом ринулась вслед.
 

*  *  *
Часам к одиннадцати мы достигли места стоянки. Здесь нас встретили туристы из Челябинска, которые ушли в поход на день раньше, а сегодня возвращались обратно на турбазу. Наши инструкторы выстроили группы друг против друга, и челябинцы после показавшегося мне забавным приветствия –

Физкульт – привет!
Физкульт – привет!
Привет, привет, здорово! –

каждому вновь прибывшему вручили компот. Эта замечательная традиция – встречать стаканом компота – потом повторялась на протяжении всего основного маршрута. Компот был из смеси фруктов, в которой преобладала груша. У нас в Санаторке груши не росли. Может быть, поэтому напиток показался мне божественно вкусным.

Когда челябинцы ушли, мужская половина нашего отряда взялась ставить палатки, а женщины принялись за готовку обеда на костре. И тут произошло событие, которое вмиг придало мне уверенности и веры в себя. Для костра, разумеется, требовались дрова. Мне выпало таскать сухой валежник вместе с Николаем. Как я ни старался, никак не мог за ним угнаться, потому что Николай мог взять в охапку в три раза больше веток, чем я. И бессмысленно было пытаться обойти его на скорости. Работая, он умудрялся ещё и дымить вонючей астраханской «Примой». Он вызывал у меня расположение тем, что, в отличие от других взрослых, не приставал ко мне с расспросами, а всё делал совершенно молча. Когда мы сели передохнуть и он вновь достал из заднего кармана спортивных штанов мятую пачку сигарет, тогда, глядя ему в глаза, я неожиданно для себя спросил:

– Дядь Коль, а вы в школе были двоечником?

Он усмехнулся, закурил и наконец заговорил. Слова его вылетали неторопливо вместе с табачным дымом:
– Ну да, было дело…

– А как же вы тогда стали начальником?

– После армии спохватился, взялся за ум, окончил техникум.

Я его зауважал: Николай не боялся говорить правду. Ведь ничто не мешало соврать ему и сказать, что учился на одни пятёрки. Кто бы проверил? Сам я, к сожалению, часто вру и ничего не могу с собой поделать. Что ж, по крайней мере, есть с кого брать пример.

В это время Равиль с дядей Стёпой распилили двуручной пилой стволы поваленных деревьев на чурбаки, и началось удивительное представление. Здоровенный c виду Герман взялся колоть дрова и не нашёл ничего умнее, чем выбрать для начала самый толстый, сучкастый чурбак. Я сразу понял, что он никогда раньше топора в руках не держал. Нет у человека опыта, ну что тут поделаешь... С первого же замаха Герман загнал топор глубоко в дерево. Древесина раздвинулась, пропустив острое лезвие, а потом, словно в насмешку над дровосеком-самозванцем, сошлась вновь, зажав топор в прочный капкан. Герман крутился вокруг чурбака, пытаясь вытащить лезвие, но все его попытки были тщетны. Наблюдатели стали подтрунивать над ним. Германа это бесило, он потерял терпение и начал выходить из себя. Его бестолковая суета ни к чему не привела: топор застрял крепко.

А тут дядя Стёпа принялся рубить хворост. Он – человек городской – делал это впервые и от неумения направлял лезвие строго перпендикулярно толстым сучьям. Разумеется, топор отскакивал от них, как от резины. Я не мог смотреть на это спокойно и стал объяснять ему, как держать инструмент.

– Нужно направить лезвие наискосок, и всё получится, – сказал я ему и продемонстрировал, как легко рубится хворост.

Я для Стёпы был мальчишкой, но он не постеснялся воспользоваться моим советом, и у него стало получаться. Было забавно наблюдать, как он радуется вылетающим из-под топора щепкам. Ну прям ребёнок!

А здоровенный Герман так и не смог вытащить топор. Я увидел, как к нему направляется папа.

– Дай я попробую, – сказал он.

Потом, казалось, легонько ударил ладонью по концу топорища, и топор будто сам выскочил из чурбака. Только Герман не унялся, он выхватил топор из рук отца и вновь, размахнувшись, что есть силы ударил по чурбаку. Топорище переломилось. Все засмеялись. Засмеялся и Герман.
– Я сильный, – сказал он довольно.
– Ты дурак, – рассердился отец. – Что мы будем делать в походе, если ты переломаешь весь инструмент?

Герман стал иссиня-багровым:

– Ты сам попробуй!

Я заметил хитринку в глазах отца, когда он повернулся ко мне:

– Колоть дрова – простое занятие. Пусть сын этим займётся.

Народ замер и с интересом уставился на меня. Я было смутился: не люблю, когда столько внимания. Да и мой детский топорик для такого дела не годился. Я попросил топор у дяди Стёпы и подошёл к огромному чурбаку.

– Смотри, не отруби себе чего лишнего, – забеспокоился Митрич.

Все опять засмеялись.

– Не говори под руку, дед, – возмутился Равиль. – Давай лучше посмотрим.

По его встревоженному голосу было ясно, что он переживает за меня.

«Если чурбак сучкастый, бей в самую середину», – учил меня когда-то отец. Я внимательно оглядел срез: от середины отходила чуть приметная трещинка. Оставалось размахнуться и попасть в центр вдоль неё. Что я и сделал немедля. Чурбак ухнул и развалился напополам, а дальше было делом техники – добивать половинки, главное – не попадать лезвием в сучки.

Когда с чурбаком было покончено, Германа рядом не было. «Наверное, стало стыдно. Слинял куда-то, – подумал я. – Так ему и надо, пусть не задаётся».

Наблюдавший за всем этим со стороны мой молчаливый напарник Николай вдруг громко захлопал в ладоши. И женщины вокруг тоже зааплодировали мне, словно я фокусник какой на арене цирка. Смотрю – и Нелли хлопает. Фу-у! Кажется, простила мою оплошность. Мне стало легко и радостно. Я был героем дня, мной восхищались, а поварихи старались накормить меня до отвала.

Неожиданно у меня появилось новое прозвище. Теперь, узнавая меня при встрече, взрослые уважительно тянули: «А-а-а… Дровосек, привет!» Нельзя сказать, чтобы прозвище мне очень нравилось, но… дровосек так дровосек. Взрослые как дети, пусть куражатся!


*  *  *
А ночью на небо взошли звёзды. Их мягкий свет был приятен, но мне взгрустнулось, и на мгновение захотелось домой. Я не очень сильно разбирался в созвездиях, но понимал, что здесь они не такие, как в Санаторке. «Может ли человек чувствовать себя комфортно, когда над ним чужие звёзды? – думал я. – Нелёгок путь из далёких земель к знакомым созвездиям, но, где бы ты ни был, ты все равно стремишься домой – к стенам, которые хранят тепло привязанностей к любимым людям. Если же у тебя нет дома, то ты не путешественник, а просто зомби, или ходячий мертвец». Я сильно зажмурил глаза и увидел мишку на фоне заходящего солнца. Вот мишка всегда со мной и никогда меня не оставит. Если бы я смог разглядеть его мордочку, он наверняка бы подмигнул мне, чтобы подбодрить в трудную минуту.

Ночью никто не спал. Все собрались вокруг костра и под Неллину гитару дружно пели незнакомые мне туристские песни. Когда гитара устала, Нина неожиданно завела грустную песню о погибшем в бою красноармейце. Стало тихо, лишь в темнеющем небе высоко и протяжно летел Нинин голос. Инженер неожиданно расчувствовался, показалось, будто звёзды отразились в его глазах. А потом Митрич вдруг решил повеселить народ и завёл неприличные для моих ушей куплеты. Пришлось делать вид, что я не понимаю их смысла. После каждого куплета раздавался взрыв хохота, а потом следовал припев, который подхватывался кучей голосов:

Рупь за сено, два за воз,
Полтора за перевоз.
Чечевица с викою,
Я сижу и сикаю.

Я не осуждал взрослых. Им тоже иногда нужно отрываться по полной, и тогда они совсем как шаловливые дети. В это время кто-то толкнул меня в бок. Оглядываюсь – Маринка. А она показывает рукой на Митрича и угорает от смеха, хохочет, и настолько её смех заразителен, что тоже начинаю хохотать. И так мы веселимся долго, поглядывая то друг на друга, то на придурковатого Митрича. Моё отношение к толстой Маринке вмиг переменилось. Почему-то в книжках пишут, что людей объединяют общие проблемы, трудности или, скажем, горе. На самом деле объединяет людей смех. Люди сближаются, если способны посмеяться вместе над одной и той же шуткой, если у них схожее чувство юмора.

Неожиданно Митрич замолкает и обращается к отцу, хитро поглядывая в нашу сторону:

– Пусть Самат с Маринкой споют что-нибудь молодёжное, а то мы перешли на стариковские частушки.

Я вздрогнул: чего-чего, а петь я не умел. Маринка тут же отбежала к матери и замотала головой в знак протеста.

Митрича поддержали:
– Давай, пацан, не тушуйся, здесь все свои. Давай молодёжное! – И вытолкали меня к костру.

Тогда я вспомнил дворовую песню из репертуара Хамита и во всё горло заорал:

А я маленькая детка – метр сорок!
Меня мама родила. А кто докажет?

Продолжить мне не дали. Мощный хохот повалил народ в траву. Хохотали все: хохотал Равиль, хохотала Нелли, хохотал инструктор, хохотал Митрич. Смех Митрича показался подозрительно знакомым, будто где-то я слышал такой.

И только Герман был хмур и глядел исподлобья. Обиделся, наверное. Ну ничего. Обида и вражда проходят, постоянна лишь ненависть. Я виновато посмотрел на отца. Он улыбнулся и только пожал плечами.

– Спасибо, Самат, уважил, – сказал, смеясь, Митрич. – Дашь слова списать?

Он, конечно, шутил, и я улыбнулся в ответ.


*  *  *
Инструктор поднял нас рано – тех, кто успел лечь и подремать немного. А кто-то и совсем не спал. Народ, хоть и был помят бессонной ночью, собрался быстро. Оперативно разогрели на костре чайник, перекусили и стали поджидать группу из Тулы, которая должна была сменить нас на стоянке. Они появились, робкие и нерешительные. Выстроились перед нашей шеренгой. Мы бодро прокричали приветствие. А они ответили валко, вразнобой и неумело. Мы рассмеялись. Наверное, вчера тоже выглядели неопытными новичками, а сегодня, по сравнению с туляками, бывалые туристы, сплочённые трудностями и общей целью.

Компот был торжественно вручён тулякам, сказаны слова напутствия и добрые пожелания, и мы двинулись в обратный путь, но не вчерашней тропой, а по новому маршруту – через горы и водопады.

До сих пор мне не приходилось видеть ни одного водопада. Поэтому, когда из сумрачного горного леса мы вышли на солнечную поляну, поросшую высокой травой, и далее – к небольшому круглому озеру, в которое с огромной высоты, разбиваясь о камни, в брызгах и пене летели величественные потоки воды, я был поражён открывшимся зрелищем. Это был кавказский оазис – райская чаша, окружённая со всех сторон громадами скал.

– Привал! – скомандовал инструктор.

Кто-то сразу полез купаться, кто-то просто упал в траву, давая покой и отдохновение ногам. Многие достали фотоаппараты и поспешили запечатлеться на фоне чуда.

– На водопад можно смотреть бесконечно! – восхитился я. – Как в калейдоскопе: картинка постоянно меняется. Ради такого зрелища стоило преодолеть тысячу километров. Правда, папа?

– Подожди, ещё не то увидишь, – усмехнулся отец. – Это была лишь преамбула.

– Что такое «преамбула»?

– Присказка перед историей, которая ещё не началась.

– Перед основным походом? – я пытался гадать.

– Да, есть проблема.

– Нет никаких проблем, – заверил я отца. – Они кончились, когда ты позволил мне разрубить чурбак. Теперь я чувствую гармонию с миром и людьми, которые нас окружают. Даже казавшийся гадким Равиль оказался всего лишь дядькой со странностями. Он меня подставил, а я почему-то чувствую к нему симпатию.

– Симпатию? Лишь бы не подвёл никого твой Радж Капур.
– Какой же он мой? «Господин 420» из твоей юности. А что за проблема?

– Видишь ли, завтра будет медкомиссия. Ты, я уверен, её пройдёшь, а вот меня могут не пустить через горы.

– Ты заболел?
– У меня плоскостопие. А с плоскостопием в походы не берут.

Я тут же сник. Если не возьмут отца, то как я пойду один с чужими людьми? Скорее всего, не возьмут и меня. И я впал было в уныние, но Митрич, который был рядом и всё слышал, подбодрил:

– Не переживайте, всё образуется. Может, никто и проверять не станет.

Тем не менее я продолжал беспокоиться. Так уж плохо я устроен, иногда довожу себя мрачными мыслями до полного расстройства. От тяжёлых раздумий отвлёк инструктор, объявив, что впереди нас ожидает весёлый спуск. «Весёлым спуском» инструкторы называли крутую тропу, ведущую к подножью горы. По ней невозможно было идти пешком, приходилось всё время бежать, чтобы удержать равновесие. То спереди, то сзади меня кто-то падал и тут же раздавался дружный смех. «Как в фильмах с Чарли Чаплином, – подумал я. – Там тоже стоит кому-нибудь поскользнуться и упасть, как зрители начинают истерично хохотать. Хотя в действительности и нет ничего смешного. Грешно смеяться над чужой неудачей».


*  *  *
Утро было тревожным. После скорого завтрака произошло событие, которое меня встревожило. На турбазе открылся ларёк сувениров. В основном в нём продавались различного рода значки, изготовленные из редкой породы кавказской древесины. Туристы ринулись осаждать ларёк. Когда мы с папой подошли к нему, очередь была значительной. Несколько мужиков внаглую пытались пролезть к прилавку без очереди. Будучи старостой, отец решил осадить их:

– Встаньте в очередь, ведь всем хватит!

Один из них резко развернулся. Это был Герман.

– Пошёл вон, баба!

Я увидел, как сжались кулаки у отца и замер. Замерла и очередь. И время будто остановилось в тягостном ожидании. Что сейчас будет? Отец никогда не спешил. Он выдержал взгляд Германа и мрачно произнёс:

– Горбатого могила исправит.

Подошёл Равиль.

– Это он за «дурака» тебе отомстил. Почему ты не ударил его?

– Я должен был при ребёнке кататься с ним по земле? – ответил отец вопросом на вопрос.

И я его понял. Ничего, пап, я сам рассчитаюсь с негодяем. Вызову его на дуэль и пристрелю, как Печорин Грушницкого. А впрочем, может быть, прав папа и не стоит мараться? Души людей как планеты. Одни из них обитаемы, другие нет.


*  *  *
Перед медкомиссией мы волновались. Из медпункта один за другим выходили довольные туристы, а мы всё медлили.

– Проверяют ли на плоскостопие, – спросил отец Николая.

– Да никто ничего не смотрит, – заверил он. – Слушают сердце и задают вопросы – вот и вся проверка.

Вышел Равиль, вышел Митрич… Наконец мы с отцом решились и во врачебный кабинет вошли вместе. Врачиха, которая нас принимала, оказалась тёткой доброжелательной. Но мне она нервы попортила.

– Ваш сын ещё мал, чтобы идти в длительный поход наравне со взрослыми, – заявила она. – Поэтому поедете до Сочи автобусом и от души отдохнёте на море.

Я расстроился.
– Но переход через горы – наша мечта, – сказал папа. – Мы приехали для того, чтобы увидеть горы.

– Посмотрите на них со стороны. Горы большие, их издалека видно.

– А они? – спросил папа. – Разве они увидят нас? Да дело не в «увидеть», мы долго готовились, чтобы испытать себя горами. Сыну позавчера исполнилось двенадцать, и даже на самолёт ему теперь нужен взрослый билет.

– Что ж, давайте я вас послушаю, молодой человек, – сказала врачиха и через минуту оформила допуск.

С отцом, как он и ожидал, вышла проблемка.

– Плоскостопия нет? – спросила его врачиха.

– А это что, когда горб на стопе в другую сторону? – попытался пошутить отец и соврал: – Нет.

– Ну-ну, – проворчала врачиха. – Однако нехорошо врать взрослому человеку. Ну-ка показывайте!

Отец обречённо снял носки и показал стопу.
Врачиха помолчала.

– В армии служили?
– Да, на Памире.

– В горах?
– В горах.

Врачиха мгновение поколебалась, строго посмотрела на меня, и я увидел, как рука её вывела на линованном бланке: «Здоров». Сердце моё запрыгало от счастья.

Взрослые иногда врут – сделал я вывод. А сами говорят, что врать плохо. Может, это и не враньё вовсе, а такая специальная хитрость, чтобы не случилось несправедливости?

Надо сказать, что повезло не всем: толстая девочка, её мать и инженер поехали в Сочи автобусом.

– Почему их не взяли? – спросил я отца.

– У девочки проблемы с сердцем, она не выдержит нагрузки.

– А инженер?
– И инженер.
– Может умереть?

Вопрос оказался риторическим. Отец то ли не расслышал, то ли не захотел отвечать.

– Как врачиха догадалась про плоскостопие? – спросил он.

– Наверное, ты не умеешь врать.

– Не мог Митрич сболтнуть?

– Что ты, он за нас переживал.

Я стал думать о Маринке. Мне было искренне жаль толстушку в нелепом сарафанчике с рюшками, хотя она совсем не походила на Олю и не нравилась мне. Было больно думать, что горы не ко всем дружелюбны, кому-то они могут принести несчастье и даже смерть. И инженера тоже было жаль. «Ещё не вышли в поход, а уже потери», – подумал я почему-то.

А вечером случилось неожиданное: в нашу дверь постучали, и влетела Маринка, запыхавшаяся. Я смутился от неожиданности и вопрошающе уставился на неё. Смутилась и она. Долго стояла, безмолвно раскрывая рот, словно рыба в аквариуме.

– Мы уезжаем в Дагомыс, будем ждать вас там, – наконец заговорила она, заметно волнуясь. Помолчала и добавила: – Я буду молиться, чтобы у вас всё было хорошо!

Я удивился: надо же, она будет молиться! Разве ей не говорили, что никакого бога не существует? Но все равно стало тепло и приятно, что кто-то переживает за меня. А ведь мы с Маринкой ещё ни разу не перекинулись словом, только хохотали однажды вместе у костра.

Пока я размышлял, что сказать смешной девчонке, за меня ответил отец:

– Спасибо тебе, дочка, и вам с мамой счастливого пути, увидимся на море!

Марина, улыбнувшись, помахала на прощанье рукой и выскочила на улицу. Я тормознул и помахал ей в закрывшуюся дверь.


Глава 4. Гузерипль

На следующий день мы поехали на турбазу поселка Гузерипль. Из окна автобуса я впервые увидел горы со снежными вершинами. В памяти высветилась обложка книги, подаренной бабушкой, – белая, с синим портретом человека в черкеске. Сначала горы только удивили, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в цепь снеговых гор, я, подобно Оленину, мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, что только видел, все, что думал, все, что чувствовал, получало новый, строго величавый характер.

На турбазе, как и во время тренировочного похода, нас встретили челябинцы. Папа, будучи старостой, занялся вопросами расселения, и я пошел вместе с ним в административный корпус. Благодаря этому нам удалось избежать неформальной процедуры встречи, которую впоследствии наша уфимская группа разыграла для туляков.


*  *  *
Я впервые в жизни играю роль как какой-нибудь артист кино или театра. Утром пришёл Николай и говорит, обращаясь к отцу: «Мне выпала честь быть шахом на сегодняшней встрече-представлении. Можно, Самат будет моим слугой?» И так он велеречиво это сообщает, будто и взаправду настоящий шах беседует с близким вельможей. А разве подданный может возразить шаху? «О всемогущий, – отвечает отец. – Мы твои рабы и слуги. Можешь распоряжаться нашими жизнями по своему усмотрению». Шах радостно поворачивается ко мне:

– Тогда за мной! На выход! Будем превращать тебя в послушного раба.

– Мы так не договаривались, – говорю. – Слугой буду, а невольником не хочу.

– Ну-ну, – поразился шах. – Дровосек, ты смеешь возражать мне? На первый раз прощаю, а потом – голову с плеч.

Я улыбаюсь, игра мне начинает нравиться. Выхожу за шахом. Мы идём в направлении администрации, где уже толпится большая часть нашей группы.

На моих глазах происходит чудесное превращение серьёзного задумчивого Николая в персидского шаха. Сейчас он – бесшабашный взрослый парень, напоминающий чем-то санаторского Витю. Такие же озорные глаза и заразительный смех. Бывают люди, которые нравятся всем просто так, безотчётно. Только потому, что они есть. С ними легко и весело общаться. Женщины обожают шаха. Когда он что-то рассказывает, они всегда вьются вокруг него, как осы возле банки мёда. Я прислушался однажды к его болтовне – обычные пустые разговоры ни о чём. Ничего умного. Анекдоты, которые он рассказывает, сплошь бородатые, я слышал их ещё в детском садике, а женщины все равно смеются. Но мне почему-то кажется, что шах хитрит. На самом деле он много знает, но не «выставляется» и не кичится умом, как некоторые. Скромность украшает человека.

– Алё! – шах щёлкает пальцами перед моими глазами. – О чём задумался, приятель? Очнись. Давай придумаем тебе боевую раскраску.

Передо мной местный художник в беретке с огромным ящиком разноцветных красок – вылитый сосед Вахутинский. Ничему не удивляюсь. На мой взгляд, так и должны выглядеть художники.

– Хочешь орла? – спрашивает он.
– Хочу, – отвечаю на автомате, не успев осознать, хочу ли.

– Тогда снимай футболку.

Снимаю, и он быстро рисует на моей груди орла.

– Для раба достаточно, – говорит он шаху.

Шах кивает. Над его образом колдует целая толпа женщин. Он в одних плавках. На руки и на ноги его цепляют кучу браслетов и наручных часов. Часы на руках, часы на ногах. Смешно, и я начинаю валиться от смеха и даже показываю на него пальцем. В ответ шах бросает на меня свирепый взгляд и грозит кулаком. Он настолько комичен, что я не выдерживаю и взрываюсь хохотом. Люди смотрят на меня и на шаха. И тоже начинают угорать от смеха. А потом появляется шахиня. Распущенные волосы чёрным бархатом прикрывают плечи и грудь. Она смугла от природы, а тут ещё и южное солнце внесло свои краски и придало её телу фантастический восточный оттенок. Это не шахиня, а Шехерезада из арабских сказок. Мы замолкаем и откровенно, не скрывая восхищения, любуемся шахиней – Верой. Она невольно смущается.

– Опусти глаза ниц, неверный раб! – шутливо приказывает Вера. – И верни челюсть на место!

Я неожиданно пугаюсь: это на Олю можно было пялиться безнаказанно, а взрослая женщина может поднять на смех. Но поздно. Надо мной начинают подтрунивать. «Втюрился!» – смеются слева. «Твой новый ухажёр!» – кричат Вере справа. Я теряюсь и скукоживаюсь, не зная, как снести смешки. Это ж не во дворе с ребятами. Там всё просто. И уже собираюсь ретироваться в нашу с отцом комнату, наплевав на представление, но тут длинное копьё упирается в грудь дяди Стёпы – одного из моих «обидчиков»: Равиль в образе папуаса Новой Гвинеи встаёт на мою защиту.

– Тот, кто оскорбляет раба великого шаха, оскорбляет и самого солнцеподобного! – угрожающе восклицает Равиль.

– Пощады! – принимает игру дядя Стёпа, бросается на колени и утыкается носом в песок, выражая смирение. 

– Подойди, раб! – манит пальцем Равиль.
Я подхожу и, войдя в роль, ставлю ногу на склонённую Стёпину голову.

– Обидивший шахского раба да будет унижен! – Крепкий голос моего защитника сотрясает долину.

Равиль в порыве яростного гнева потрясает копьём, и затихшие подданные падают на колени.

– Отлично! – восклицает шах. – Будем считать, что репетиция состоялась. Примерно так и встретим гостей из Тулы.


*  *  *
Туляки появилась неожиданно, как мираж в пустыне, несмотря на то, что мы их ждали и высматривали. Сначала, словно из тумана, выплыл их инструктор, а за ним тоненькой ниточкой потянулись уставшие туристы. Основная часть нашей группы собралась на площади, а мы, артисты, спрятались в административном здании с радиорубкой.

Когда прибывшие выстроились для традиционной встречи с компотом, наш кудрявый «вождь» вышел из строя и начал было общее приветствие, как вдруг, бренча погремушками и создавая неистовый шум, выбежали амазонки. «На колени, несчастные!» – кричали они. Туляки, улыбаясь, опустились на колени. Они ещё не предполагали, какую злую шутку над ними сыграют.

Затем из-за угла административного корпуса показалась странная процессия: впереди шёл глашатай с огромным свитком в руках; на носилках рабы несли восточную красавицу – шахиню Веру; за носилками следовали шах и я, поддерживающий длинный шлейф его ослепительно белого одеяния из свежевыстиранной простыни; за нами вышагивали воины в устрашающей боевой окраске, с огромными алебардами в руках.

Колонна остановилась, и глашатай зачитал распорядок дня, который следовало неукоснительно соблюдать, а потом объявил, обращаясь к тулякам:

– О собравшиеся люди, все поголовно – большие и малые, избранные и отринутые, дети и юноши, – слушайте и не говорите, что не слышали. Всякому, посмевшему прикоснуться устами к презренной огненной жидкости, да отрубят беспечную голову! Пусть грешники предстанут пред всемогущим шахом, пусть свершится справедливое возмездие!

Туляки были робки и тушевались, но воинственные амазонки ворвались в их нестройные ряды, бесцеремонно вытолкали нескольких «счастливчиков» в центр площади и бросили на колени. Тогда глашатай закатил глаза, поднял руки к небу и завизжал на всю гузерипльскую площадь:

– Я чувствую в ваших презренных телах тлен мерзкого духа, – и показал на троих: – Ты, ты и ты останьтесь, остальные спасайтесь бегством!

Наше действо выглядело довольно-таки комично. И хотя мне, как актёру, нельзя было смеяться, я никак не мог сдержаться и от души хохотал над смешным глашатаем.

– Уймись, Дровосек, – шипел на меня шах, – ты весь спектакль испортишь! Оглянись и возьми в пример, как должны вести себя приличные люди.

Я оглянулся: полюбоваться представлением пришли поселковые дети – мальчики и девочки. Адыгейцы – догадался я. Меня удивило, как они бедно одеты. И мы-то в ту пору были вовсе не богаты, а эти по сравнению с нами выглядели деревенскими босяками. Но ещё больше удивили их большие серьёзные глаза. И то, что в них не было веселья. Ну абсолютно никакого. Почему? Я не смог ответить на этот вопрос. Контраст произвёл впечатление, и я перестал смеяться.

Каждому из троих стоявших на коленях туляков глашатай задал один и тот же вопрос:

– Употреблял ли ты огненную воду, несчастный?

Двое ответили, что нет, а третий – плотненький весельчак, похрюкивающий от сдерживаемого смеха, решил подыграть и заявил:

– Грешен, приятель, употреблял и неоднократно.

– Вы двое, спасайтесь бегством! – заорал глашатай.

Ждать не пришлось – двое мгновенно исчезли.
– Как зовут тебя, пьющее чудовище? – последовал вопрос третьему.

– Жора! – радостно откликнулся «преступник».
– Этот несчастный признался в употреблении огненной жидкости, о повелитель, – обратился глашатай к шаху. – Какое его ждёт наказание?

– Отрубите пьянице голову, – небрежно бросил шах-повелитель и посмотрел на шахиню, словно ища поддержки.

Шахиня гордо подняла голову и, сверкнув чёрными очами, махнула платком амазонкам. Это был сигнал. Амазонки с криками окружили толстяка Жору, склонились над ним и скрыли от толпы. Потеха продолжалась: к изумлению собравшейся публики, в разные стороны полетела одежда «преступника» – рубашка, кеды, штаны. Когда амазонки отбежали в сторону, Жора остался в одних семейных трусах. Он глупо улыбался, всё ещё полагая, что происходящее – шутка. Тем временем на площадь выкатили огромный чурбак. Двое воинов с алебардами ухватили Жору за руки, подтащили к месту казни, и тот, продолжая улыбаться, покорно склонил голову на плаху. Появился палач в маске. В руке он держал настоящий железный топор. Забили барабаны. Палач замахнулся топором, и в это время подбежала одна из амазонок с ведром и облила несчастного ледяной водой. Жора не сразу вскочил. Какое-то мгновение он ничего не соображал и выглядел совершенно очумелым. Все вокруг засмеялись. Смеялась наша группа, смеялись туляки, покачиваясь в неровном строю, словно молодые тополя при шквальном ветре. Даже палач трясся от смеха. И вот уже сам «наказанный» толстяк улыбнулся, поддавшись общему веселью. Не смеялись только подростки-адыгейцы. Не смеялся и я, остро представив, что мог почувствовать Жора в момент, когда холодная вода коснулась его шеи. Странные шутки у взрослых. Где-то я читал: стоит внушить человеку, что он соприкасается с раскалёнными камнями, как у него тут же появляются волдыри на коже, даже если камни совсем холодные. Помнится, петрашевцы когда-то ждали казни, и в самый миг расстрела, казнь заменили каторгой. А Жора не ждал казни, но она практически состоялась. Чья шутка лучше? Ответа не было, а потому и веселиться мне больше не хотелось.

Я ушёл в нашу с отцом комнату и провёл весь вечер в тяжёлых раздумьях. А ночью приснилась Оля. Она, заплаканная, стояла на подоконнике у раскрытого окна и собиралась прыгнуть вниз. Что-то случилось с ней. Она была в истерике и кричала, чтобы никто не смел к ней приближаться, иначе она покончит с собой. Вокруг собралась встревоженные ученики и учителя нашей школы. Я пробился сквозь толпу и сделал шаг к окну. «Привет, Оля! – сказал я спокойным голосом, будто ничего и не случилось, будто это обычное дело – истерить и пытаться прыгнуть с четвёртого этажа. – Пойдём со мной, я покажу тебе секретик!» – и протянул ей руку. Она посмотрела на меня и неожиданно успокоилась: «Привет, Дровосек!» В тот самый момент, когда наши руки должны были соприкоснуться, сон прервался.


Глава 5. Приют Армянский. Приют Фишт

День, которого я с нетерпением ждал, наконец наступил: мы вышли в основной поход. Поначалу он мне показался ничем не примечательным. Вроде бы всё как обычно. Долго шли в гору, с непривычки уставали ноги. Привалов было немного. Я ещё никогда не ходил на такие длинные расстояния. В Санаторке я мог, конечно, и целый день провести на ногах, играя с ребятами, но здесь всё по-другому: идёшь и идёшь куда-то вперёд, видя перед собой лишь спину отца да инструктора. Нет даже особого желания смотреть по сторонам, поскольку картинка в течение дня практически не меняется: вокруг деревья и камни, травы и сучья. Изредка выходим на поляны, где открывается хоть какая-то перспектива, но и горизонт долгое время один и тот же. Монотонность утомляет. И от неё некуда деться. Но ведь я стремился испытать себя в настоящем взрослом походе? Конечно, даже мечтал об этом! Поэтому приходилось терпеть и ждать, что будет дальше.

Когда стали подходить к Армянскому приюту, начался дождь, немного промокли и сушились у костра. На ужин приготовили борщ. Ели алюминиевыми ложками из котелка и заедали белым хлебом. И он был такой же вкусный, как и санаторский. Мне всегда нравилось, как трепетно папа относится к хлебу: за едой нарезанный кусок он всегда держит строго над тарелкой, особенно когда надкусывает его, чтобы образующиеся хлебные крошки не падали на стол или на пол. Я понимал, что это не бережливость и не экономия, это – уважительное отношение к хлебу, привитое ему в далёком военном детстве, а поэтому делал то же самое. Я ел и вспоминал дом – бабушку, маму, братишку – и даже не заметил, как заснул прямо за столом.

Встали очень рано и по утренней росе вышли в поход. Я был сонным. Отец посмотрел на меня и в сердцах сыронизировал: «Да… Поднять – подняли, а разбудить – не разбудили». Женщины засмеялись, но мне было все равно. Закинул за спину рюкзак и потопал за инструктором. Немного пришёл в себя только во время привала на пологой горной вершине. Рядом Нелли любовалась какими-то необычными цветами. Во мне тут же проснулся азарт исследователя, и я заинтересовался ими.

– Жёлтые и пёстрые цветы – это рябчики, – сказал инструктор, – а чёрные – тюльпаны.

– Чёрные тюльпаны! – восхитилась Нелли. – Так вот они какие!

Я сорвал один такой для гербария. Вместо корней у тюльпана была луковица-горошина. Я тут же вспомнил книжку Александра Дюма «Чёрный тюльпан» и разочаровался.

– Если приглядеться, он совсем не чёрный, – заметил я инструктору и показал на раскрытые лепестки.

– Тем не менее, он чертовски красив! – ответил он.

– Тысяча чертей! Божественно красив! – подтвердил я мушкетёрским восклицанием.

– Немедленно прекратите чертыхаться, – разозлилась вдруг Нелли. – Это же райское место!

– А эдельвейсы здесь бывают? – спросила она.

– Нет, эдельвейсы цветут только в Альпах, – ответил инструктор. – Здесь бы они не прижились.

– Почему? – Она удивилась.

– У каждого растения своя почва. На чужой земле они погибают.
– Не могут пустить корни? Хорошо, что у человека нет корней, и он может путешествовать!

– Если корни человека в его родном доме, то без дома он как сорванный цветок, быстро увядает. Поэтому любой путешественник всегда возвращается домой.

– Какой же ты у-умный! – попыталась сыронизировать Нелли. – А я ничуть не хочу домой! Мне здесь нравится!

Она раскинула руки и картинно повалилась в траву. Мы последовали её примеру. Синее небо и яркое солнце радостно ворвались в глаза, я зажмурился и увидел мишку на фоне солнечных лучей, и ощутил его добрую улыбку. Мой талисман сопровождал меня – и я не боялся никаких трудностей.

– Инструктор, – спросил я. – А у нас будут приключения? Или нам предстоит бездарно ползти до самого синего моря?

– Приключения, похоже, начинаются, – мрачно произнёс инструктор, глядя куда-то вдаль. Разве ты сам не видишь?

Я увидел, как небольшое пятнышко на горизонте, формой напоминавшее чёрный тюльпан, стало разрастаться на небе, стремительно приближаясь к нам.

– Подъём! – закричал инструктор, и все засуетились.


*  *  *
Нам удалось перехитрить надвигавшийся грозовой фронт, поднявшись высоко в гору и уйдя в сторону от него. Кое-где стали встречаться полосы снега, иногда приходилось идти по сугробам.

– Папа, на Кавказе лето и зима дружат, – поделился я наблюдениями.

Нелли услышала и передала мои слова по цепочке. Все стали повторять их. Глупые взрослые! Сами не могут додуматься до таких простых вещей!

Противный мелкий дождь всё-таки застал нас в дороге. Штормовки не очень-то и спасали, поэтому до очередного приюта дошли абсолютно мокрыми.

Наш лагерь располагался на огромной поляне среди величественных гор, подножья которых были покрыты пихтовым лесом, а вершины гордо сияли вечными снегами в облаках и туманах. В долине в несколько рядов выстроились поджидавшие нас белые домики. Каждый домик имел по два окна. А над окнами красовалась большая красная звезда. Рядом с домиками был устроен навес – тесовая крыша на врытых в землю столбах, под которым размещалась столовая.

– Есть особая порода дерева, которая легко колется, – стал объяснять папа, внимательно рассматривая устройство крыши. – При некотором навыке можно расколоть чурбак на ровные дощечки и покрыть ими дом, словно черепицей. Желательно только, чтобы топор был острый. Ты помнишь, как дед точил топор?

Я помнил. Однажды, будучи у нас в гостях, дед решил привести в порядок инструмент отца. Он взялся за топор и точил его, как мне показалось, с утра и до обеда. Для этого сначала использовались крупные камни-наждаки, потом выбирались помельче, а в самом конце лезвие правилось специальным кожаным ремнём. «Надо же, таким топором теперь можно бриться!» – удивился отец.


*  *  *
По правилам маршрута один день мы должны были провести в приюте Фишт. С утра умывались в горной реке. Река была шумной, бурливой, не сравнить с нашей тихой Дёмой. Вода поразительно чистая, холодная, даже ледяная, бодрила не на шутку. Отец, голый по пояс, довольно бравировал, что ему всё нипочём, от души плескал на себя воду, призывая и меня делать то же самое. Я, конечно, рубашку снял, но омочил водой только лицо: даже от мелких брызг на коже образовывались противные мурашки и пробирала дрожь. С тех пор всегда, когда я умываюсь холодной водой, я вспоминаю отца и улыбаюсь ему. Ну разве это не прекрасно?

– Наверное, вот в такой реке на Клондайке добывают золото, – сказал я. – А здесь не бывает его?

Горы и суровые люди напомнили мне рассказы Джека Лондона.

– На самом деле золото ничего не стоит. Это просто красивый металл, – бросил незаметно подошедший к нам Равиль. – Может быть, встречается он редко и не везде. Да и только… На самом деле единственную ценность представляет только наша жизнь. Гибнуть за металл глупо. Выживать с помощью металла – да, с этим я согласен, – если он даёт пищу, тепло и кров. Но, к сожалению, людские мозги обращены к ложным ценностям.

– Мне и не нужно никаких ценностей, – пробурчал я, досадуя на то, что Равиль услышал мои рассуждения. – Только искать золото интереснее, чем просто мокнуть под дождём.

То, о чём говорил Равиль, было понятно и первокласснику. Я сам недавно читал, как Крузенштерн, придя в Петропавловск-Камчатский, обнаружил, что у тамошних жителей совсем нет соли. Тогда он тут же сплавал (у моряков это называется «сходил») в Японию, привёз оттуда её полный трюм и раздал людям. Соль была для них ценнее, а главное – намного полезнее жёлтого металла.

А вот у нас в Санаторке соли было много, а золото я научился добывать из гранитных камушков, которые навезли вместе со щебнем для прокладки асфальтной автомобильной дороги за водокачкой. Я заметил блестящие крапинки среди зёрен гранита и сообщил Ринату с Петрой, что они не что иное, как самое настоящее золото. Это было моей новой ролевой игрой для ребят, и мы, вооружившись молотками, целыми днями разбивали гранитные камни и складывали добытые крупинки металла в медицинские пузырьки.

Родители лишь посмеялись над нашими старательскими инстинктами и не поверили в наш секрет. Честно сказать, я и сам не очень-то верил, что золото может вот так валяться под ногами. Каково же было моё удивление, когда, будучи взрослым, прочитал в геологических книжках, что золото действительно родится в структурах гранита. Увы, к тому времени наши детские накопления были давно утеряны.

Утро прочувствовало моё недовольство, нахмурилось и брызнуло с набежавших туч, словно с дуршлага, мелким дождичком. Мы быстро собрались и поспешили спрятаться под крышу.

Дождь, казалось, зарядил на целый день, поэтому мы сидели в домиках и наблюдали в окно, как стекают по тесовой крыше навесов блестящие дождинки, превращаясь на земле в крохотные ручейки. Разумеется, это не самое весёлое занятие, но ничего интереснее, чем предстоящий обед, ждать не приходилось.

Отец сел играть с мужиками в «дурака». Игра была весёлой и шумной. Тот, кому «вешали погоны», под общий смех получал щелбаны. С особым удовольствием «одаривал» соперников щелбанами Митрич. Казалось, что он никогда не проигрывает.

Я достал из рюкзака свой маленький топорик и пальцами коснулся его блестящего лезвия, проверяя на остроту. Конечно, это не то, что отцовский – с гладким, отполированным трудами и потом топорищем, но для дела он вполне годится. Топор – инструмент серьёзный. Им рубят с плеча, с размаху и с силой, поэтому удар топором – решительный поступок, зачастую свидетельствующий о начале нового этапа жизни или просто обыкновенного туристического похода. Что мне мешает сейчас, пока народ скучает, попытаться пробудить их интерес к цели путешествия?

Ничего не говоря отцу, я потихоньку выбрался из домика и направился к ближайшему склону, поросшему плотным, густым лесом. Я вспомнил, как неудачно разыграл Петру и Рината, чуть не спалив школу. Поэтому попытался хорошо продумать последствия моего нового предприятия.


*  *  *
Встречный косой дождь довольно сильно мешал мыслительному процессу, заливая очки и норовя залезть под капюшон. Приходилось сильно нагибаться. Лишь в лесу я поднял голову и огляделся. Под ногами была чёрная слякоть: ни тебе зелени, ни прошлогодних опавших листьев. И куда всё это девается? Могучие пихты перемежались с буками. Их кроны переплетались высоко в небе, защищая меня от мелкого дождя природной крышей, и я наблюдал, как змейки воды неторопливо струились по расщелинам коры и уходили в землю. Лес был густой, а местами расступался, создавая фантастические аллеи, восхищающие взор, дающие простор самым смелым исследовательским фантазиям.

Чёткого плана у меня не было. На одном из привалов по пути к Фишту я обратил внимание на то, что на некоторых деревьях оставлены отметки – топором чуть стёсана кора, – и показал их инструктору.

– Ты наблюдателен, – откликнулся инструктор, – действительно, такие знаки ставят опытные туристы, чтобы обозначить маршрут. Если возникает необходимость сойти с тропы, тоже делают затёсы на деревьях, обычно на уровне глаз, чтобы потом по ним можно было выбраться обратно и таким образом не заблудиться.

– А не жалко портить деревья?
– Жалко, конечно. Но надо делать это аккуратно, а не рубить сплеча по дереву. Понимаешь?

– Понимаю. Когда я ходил за берёзовым соком, то видел много испорченных топором берёз. Люди иногда неразумны. В лесу достаточно сухого стояка, и ничто не мешает ставить знаки на нём.

Инструктор тогда лишь улыбнулся в знак одобрения и чуть заметно кивнул. А теперь я вспомнил наш разговор и стал разрабатывать маршрут для ролевой игры. Если нет на нашем пути опасных приключений, то надо их выдумать. Иначе о чём потом вспоминать и о чём рассказывать друзьям и знакомым? О том, как, проклиная дождь, скатывались по хлипи до Бабук-аула? Я намеревался развлечь группу несложной загадкой. Пусть общая задача сплотит людей и придаст новые силы для преодоления трудного маршрута.

Лесная тропа блестела в каплях дождя, она была довольно широкой, и ошибочно свернуть с неё было бы трудно. Значит, что-то должно заставить туристов изменить маршрут. Но что? Надпись «Обход»? Это глупо: инструктор не поведётся на такую провокацию. Я прошёл дальше по тропе, пытаясь придумать игру для взрослых людей. В мою легенду они должны поверить, им нельзя растолковывать её, как Петре и Ринату, меня слушать никто не будет. До всего они должны дойти сами, основываясь на фактах. О! Ключевое слово было найдено. Взрослым надо подбросить липовые факты, и тогда они, ничего не подозревая, ввяжутся в мою игру. И я буду вести их до определённой цели. Например, до пиратского клада… Не, клад не пойдёт. Откуда в горах возьмутся пираты? Хотя, с другой стороны, чем нелогичнее, тем лучше. В конце концов, разве пиратство не могло существовать и в доисторические времена в неизвестных историкам цивилизациях? В то время, когда Кавказские горы были морскими рифами? И правда, Фишт не что иное, как коралловый остров посреди древнего океана Тетис, на котором пираты зарывали награбленные сокровища.

Заметив высохшее дерево – голое, с осыпавшейся хвоей и отпадающей корой, – я достал топор, сделал широкую засечку и решительно свернул с тропы. А потом, как учила географичка, выставил по компасу азимут. Я шёл и считал шаги. На всякий случай. Заблудиться здесь было раз плюнуть, это не санаторский лес, где знакомо практически каждое дерево.

Начинался подъём, и я решил поставить ещё одну отметку, как вдруг на коре старой огромной пихты с обнажившимися корнями обнаружил знак, сделанный широким острым лезвием. Место среза давно потемнело, но и при беглом осмотре стало понятно, что это не был удар топора, кору аккуратно удалили ножом, свидетельством чего были углубления-канавки, оставшиеся сверху и снизу знака. На древесине кто-то выцарапал надпись, но она, увы, не прочитывалась. Должно быть, прошло много времени. Тогда я соскрёб пальцами мокрую чёрную землю и обмазал ею знак. Когда дождь смыл грязь, проступили чёрные цифры – «9» и «7». Я умел разгадывать буквенные сокращения, а понимать цифры ещё не научился, поэтому и надпись мне ни о чём не сказала.

Тем не менее, я обратил внимание, что засечка была конусообразной и острый конец её мог указывать на направление, по которому нужно двигаться. Я отмерил ровно 97 шагов – это было непросто, поднимаясь вверх по мокрому склону, поскольку кеды все время скользили. Потом немного подумал и добавил ещё несколько шагов, понимая, что шаги взрослого человека шире моих, и стал искать новую отметку. Я совсем не надеялся, что такое возможно не в книге, а в жизни, поэтому сильно удивился, когда моя догадка подтвердилась. На бурой коре толстой пихты была ещё одна отметина-стрелка. Только никаких цифр указано не было. Ни малейших намёков на письменные знаки. Только конусообразная стрелка, предрекающая ещё более крутой подъём.

Я посмотрел на часы. Времени прошло достаточно много, для того чтобы папа спохватился и начал меня разыскивать. Но приключенческий азарт взял верх, и я направился в сторону, на которую указывала стрелка. Это была чистой воды авантюра. Всякому понятно, что заблудиться в чужих лесах не составит большого удовольствия.

Поднимаясь по склону, я понимал, что выбираться обратно будет не менее сложно, однако решение было принято. Я надеялся раскрыть секрет стрелок и впоследствии удивить нашу группу неожиданным приключением.

Минут через двадцать подъём неожиданно закончился. Я вышел на каменистую безлесую площадку и задохнулся от радости. Я чувствовал себя первооткрывателем земель – Джеймсом Куком, прибывшим на острова Полинезии: дождь почти прекратился, и передо мной открывалась дымчатая панорама далёких горных вершин, небольшая площадка заканчивалась обрывом, уходившим в ущелье; внизу, меж камней и деревьев, серебрился широкий ручей. Но не природная красота приводила меня в восторг: прямо передо мной серой мокрой массой грудились плиты дольмена. А ведь говорили, что у Фишта их быть не может!

Сооружение выглядело мрачновато, но пыл исследователя заглушал во мне любые мысли о предосторожности. «Вот здесь и может быть зарыто пиратское золото!» – подумал я, вспомнив про свою игру, хотя понимал, что и без золота находка будет с восторгом воспринята нашей группой. Надо было немедленно бежать в лагерь и сообщить взрослым о моём небольшом открытии. Но разве может мальчишка не заглянуть внутрь дольмена?

В передней плите на небольшой высоте было просверлено узкое отверстие. Может быть, попытаться влезть в него? А вдруг там живёт хищное животное? Какой-нибудь шакал, например? Или ядовитые пауки и змеи? Я не был очень храбрым, но и трусом себя не считал. Однако меры предосторожности следовало принять. Поэтому взял валявшиеся под ногами камни и, предусмотрительно отойдя на несколько шагов, стал бросать их в отверстие. Камни гулко ударялись о заднюю плиту, но никакого постороннего шума или движения в дольмене не было.

Я подошёл к загадочному сооружению древних и смело – будь что будет – с верным топориком в руке полез в узкий ход. Просунув голову и плечи, я понял, что ничего разглядеть не смогу, поскольку перекрыл телом доступ света. Надо было забираться внутрь, однако я боялся застрять и не мог набраться решительности. И тут я заорал – если не сказать, что завизжал, – от испуга: кто-то неизвестный схватил меня за ноги, втолкнул внутрь и моментально вколотил в отверстие большую деревянную пробку.

Кажется, я орал долго и испытал настоящий шок от случившегося. Какое-то время вообще ничего не соображал, только бил кулаками в дерево. А когда устал и затих, мозг пожалел меня и отключился. Я уснул и снов никаких не видел.

Проснулся оттого, что захотелось есть. «Наверное, дежурные уже приготовили обед и сейчас позовут в столовую», – подумал я. Но, вспомнив, что произошло, заплакал от бессилия и собственной глупости. Ну зачем надо было лезть в дурацкий дольмен?! И тут новая мысль неожиданно успокоила меня – мысль о том, что я сделал открытие, о котором никто не догадывался. Это же так просто: дольмены были ловушками для зверей и строили их древние охотники. Глупое зверьё, вроде меня, лезло в дольмен, чтобы укрыться от дождя или устроить себе логово, а тут появлялся охотник, и…

«Но я-то совсем несъедобен, – подумал я. – Кому понадобилось запирать меня здесь? Какая ему от этого польза и кто мой охотник?»

Ко мне вернулась способность рассуждать, и я стал думать, как выбраться из плена. Но для начала надо было хотя бы оглядеться, раз уж я влез сюда. В кармане были спички. Достав их, я засомневался: зажигать или нет? Что, если дольмен всё-таки гробница и где-нибудь в углу покоится скелет?! Мне и так страшно, а будет, видимо, ещё страшнее. Я крепко зажмурил глаза, и в солнечных лучах появился мишка. Он не мог бросить меня в беде. Казалось, что он кивал, подбадривая меня. А потом подошёл, потёрся о ноги и запрыгнул на колени – я завизжал от нового приступа страха, поскольку это был не воображаемый мишка, а какой-то реальный зверёк. Возможно, даже и крыса.

Торопливо дрожащими пальцами я достал спичку и чиркнул ею о коробок. Сначала на каменном полу высветился топорик, чему я несказанно обрадовался: я совсем забыл про него от пережитого страха. Теперь я был вооружён и мог защищаться. Спичка быстро догорела, я зажёг ещё одну и ещё… В дальнем углу загорелись круглые красные глаза и раздалось недовольное шипение.

Даже в полутьме я его сразу узнал, так смешно мог шипеть только равилевский кот. «Кекс!» – заорал я радостно и полез обнимать офигевшее от крика животное. – Откуда ты здесь?» Кот по-философски промолчал, выждал паузу и лишь потом коротко мяукнул. «Ага, понятно», – сказал я, хотя на самом деле мне ничего не было понятно. Благодаря неожиданному появлению Кекса все страхи исчезли, и ко мне вернулась способность соображать. Я зажёг ещё спички и огляделся: потолок был низкий, можно было лишь сидеть или передвигаться на карачках. Мои худшие опасения подтвердились: в дольмене повсюду были кости. Неужто человеческие? Не хотелось в это верить. Удивительно, но кости меня не пугали. Может быть, потому, что со мной были Кекс и мой талисман – мишка. Надо было бояться живого человека – того, кто так коварно лишил меня свободы.

Я подумал о знакомом тюремщике. Ему удавалось выживать в тюрьме не день и не два, а целые годы. Правда, там его кормили похлёбкой, в которой иногда попадалась морковь. А здесь, похоже, меня кормить никто не собирался. И тогда я принялся долбить топором дерево. Оно плохо поддавалось лезвию. Камни, кольцом сжимавшие его, не позволяли волокнам расщепляться. Сколько я проработал, неизвестно. Казалось, что невыносимо долго, поскольку наконец выбился из сил. Однако полученный результат привёл меня в уныние: удалось выскрести лишь небольшое углубление. Эх, сюда бы сейчас отцовский топор!

Но папа, наверное, и сам разыскивает меня. И скоро вытащит из плена, просто он никогда не спешит. Я прислонился к стене дольмена отдохнуть и вспомнил, как однажды ходили с отцом рыбачить на Дёму. Папа сел удить, а я отошел недалеко в сторону, оступился и сорвался было с крутого берега, но успел зацепиться за длинную траву и повис над водой. Смотрю вниз, а подо мной воронка, из которой люди не выплывают – бабушка рассказывала, – а трава удержать не может, – я слишком тяжёл для неё, – и белые корни уже показались из земли, вот-вот совсем вылезут. «Папа, папа! – кричу я. Папа слышит и, не торопясь, идёт ко мне. А трава рвётся под моими пальцами, скоро сорвусь. «Почему же он не спешит?» – несётся в моей голове, и в этот момент…

…И в этот момент снаружи раздался сильный удар: кто-то пытался вытащить пробку. Через мгновение дневной свет хлынул в открывшийся лаз. Кекс первым выскочил наружу и дал дёру. Ну ничего, найдётся. Наконец-то папа пришёл за мной! Разве могло быть по-другому? Просто он никогда не спешит.

Я сунулся к спасительному отверстию и тут же отпрянул обратно: с другой стороны на меня смотрели чужие глубокие, чуть раскосые глаза. В них не было света: они были бесцветны, пусты и, казалось, безжизненны. Я опять испугался, холодный взгляд отбросил меня назад, прижал к противоположной стенке дольмена, и мелкая противная дрожь поползла по всему телу.

Но я не закричал и не забился в истерике. Проведённое в безысходной темноте дольмена время притупило чувства, а раскрывшийся лаз давал возможность для спасения.

В отверстие смотрел на меня старик. Вот здесь можно было бы использовать и тавтологию – старый старик. Или даже так: о-очень старый старик. Дряхлый древний горный колдун – так я подумал. Волосы его были длинны, как у битлов, но совсем седые. Лицо сплошь поросло белым кустарником, из которого торчал мясистый нос да выглядывали глаза с нависшими над ними, выцветшими от времени густыми бровями. На голове глубоко сидела зелёная спортивная шапочка с помпошками. Почти новая. Такую я носил когда-то в детском садике. В другой ситуации она бы меня развеселили, но сейчас было не до смеха.

Старик с трудом выдохнул какие-то непонятные фразы и поманил рукой: мол, выходи. Я сначала струсил и покачал головой в знак отказа, но запрыгавшие при движении помпошки на голове старика успокоили меня. И я подумал, что надо выбираться, пока он не передумал и не захлопнул открывшийся лаз.

Старик, видимо, сообразил, что я его побаиваюсь и отошёл в сторону. Тогда я собрался духом, выскочил из каменного мешка и что есть мочи помчался в сторону приюта.

Никто за мной не гнался, но я бежал, то и дело падая и скатываясь по чёрной слякоти, пока наконец не рухнул на землю. Я лежал, тяжело дыша, и понимал, что никакая сила сейчас не заставит меня подняться.

Однако такая сила нашлась: сильные руки отца поставили меня на ноги. Рядом стоял встревоженный инструктор.

– Ты где был? – отец сердился, предполагая, что я заигрался в лесу и заблудился.

А я так обрадовался, что заплакал.

– Ну-ну, – стал успокаивать меня инструктор. – Всё хорошо. Что случилось? Ты заблудился? И тогда я честно признался, как хотел придумать новую игру, как искал клад и неожиданно вышел к дольмену, как очутился в ловушке и как был освобождён.

– А ты можешь показать нам это место.
– Нет, – ответил я. – Если только вернуться к тропе у приюта. Там я сделал засечки.

И что значит молодость! Рядом с отцом и инструктором силы вновь вернулись ко мне. Я показал сделанную мной отметину на сушняке, где свернул с тропы, потом нашёл число «97» на старой пихте.

Инструктор удивлённо покачал головой:
– Да ты не Дровосек, ты – Зоркий Сокол.

Я сильно удивился, когда, выйдя к дольмену, мы обнаружили странного старика. Он никуда не ушёл, а, казалось, поджидал нас, сидя на деревянной пробке дольмена.

– Похоже, это местный пастух, – сказал инструктор. – Мне рассказывали… ходит здесь один… По легенде, ему 176 лет.

Я вновь удивился. Значит, он родился в конце XVIII века. Раньше Пушкина!

– Зачем же он так зло подшутил над моим сыном? – возмутился отец.

– А с чего вы взяли, что это он запер Самата? Скорее, он его спас.

– Тогда кто же мог такое сделать?

– Вот и мне бы хотелось ответа на этот вопрос, – бросил инструктор. – Хотя есть одна догадка: обидчику свойственно ненавидеть тех, кого он однажды обидел.

– До какой же степени надо ненавидеть, чтобы пойти на преступление? – помрачнел отец, видимо, понимая, о ком идёт речь. – Не хочется верить, что это так.

– Преступление нуждается лишь в предлоге.

Я почему-то вспомнил про Клавдишу и тупанул: «А почему не в союзе или частице?» Разобраться в речи взрослых я не успел, потому что старик начал что-то говорить на горском наречии, то прикладывая руку к сердцу, то указывая на дольмен и на меня.

Никто ничего не понял, однако я умел разгадывать слова. Это совсем нетрудно, если просидеть несколько часов в тёмном холодном логове. На пальцах старик явно показывал цифры: сначала девять, потом семь, указывая на себя. Было понятно, что число «97» как-то связано с ним. Возможно, это он оставил отметку на дереве. Или мне показалось, или язык горцев чем-то похож на немецкий, который я начал изучать в школе. По крайней мере, числа я знал, и они звучали очень похоже: зибен унд нойнцихь.

Теперь уже без всякой опаски я влез в отверстие дольмена и вытащил оттуда забытый мною топор. Старик внимательно наблюдал за мной, и я понял, что он не прочь получить его в подарок. Более того, именно сейчас топор ему для чего-то нужен. Жаль было, конечно, расставаться с такой полезной в походе вещью, но нельзя было не отблагодарить спасителя.

Я протянул старику топор. Он встал и с достоинством принял его двумя руками, как боевое оружие, кивнул мне благодарно. Потом, словно фокусник, достал из внутреннего кармана обыкновенное петушиное перо (у нас в Санаторке таких полно возле сараев) и вручил его мне, как вручают государственные награды – на фоне горной тишины и величественных снежных вершин это смотрелось особенно торжественно, – и, развернувшись кругом не хуже солдата, неторопливо направился в сторону далёких скал.

– Это Алитет, – шепнул я отцу, разглядывая перо.

– Какой Алитет?
– Который уходит в горы.

Отец промолчал. За дольмен мне влетело позже – папа никогда не спешил.


*  *  *
Вечером Кекс вернулся к своему хозяину. Равиль был так счастлив, что скормил ему весь собственный ужин. А после столовой чёртов Радж Капур проявил совершенно ненужную инициативу. Дождавшись Германа, маленький Равиль прижал рослого великана к стойке настила. 

– Признавайся, твоих рук дело?

– Ты что, сумасшедший? – ухмыльнулся Герман. – В чём признаваться, кому?

«Кому» было произнесено с явным презрением. Равилю бы точно не поздоровилось, если б не подошедшие мужики.

– Не прикидывайся! – Капур был грозен. – Это ведь ты запер ребёнка в дольмене! Я видел тебя в лесу, когда искал кота, но упустил из виду. Больше там никого и не было.

– Почему это никого? Там был инструктор с Нелли. Почему-то они это скрывают. А возможно, пацана запер Николай, чтобы тот не мешал их шашням с Верой. Так ведь, шах? Ты ведь тоже был в лесу романтических свиданий?

Николай, молча наблюдавший за происходящим, вспыхнул как сухой хворост и спалил бы обидчика в огне гнева, да подошедший инструктор перехватил его руку, готовую нанести боксёрский удар. Равиль также стал удерживать распалившегося Николая.

– Подонок! – бросил Николай Герману, и стало тихо.

Что-то могло случиться страшное.
– Пусть сам пацан и скажет, кто его запер, – огрызнулся Герман.

– Все обернулись ко мне.
– Я не видел, – ответил я честно. – Мне было страшно.

– Теперь это не важно, Самат, – сказал Николай. – Кто-то сильно нарывается на неприятности.

– Главное, чтоб войны не было, – протянул стоявший в сторонке Митрич. – Инструктор, пора мыть ножки и ложиться спать.

Инструктор и сам понимал, что пора было гасить конфликт.

– Всем спать, – сказал он, кивнув Митричу. – А там разберёмся. Утро вечера мудренее.


Глава 6. Бабук-аул

С утра льет настоящий ливень. Папа его называет отвесным, и я догадываюсь почему: отвес – это леска с привязанным остроконечным грузом, по которому строители выравнивают стены домов, чтобы они не отклонялись от вертикали. Значит, если за окном стена из толстых вертикальных лесок, то это и есть отвесный дождь. Когда я делаю такие сложные умозаключения, мне кажется, что, наверное, я стану философом. По крайней мере, совсем неплохо, если человек умеет думать.

После завтрака никто и не предполагал, что выйдем в поход: небо над нами было чёрным.

– Если мы не идём к Чёрному морю, то море само идёт к нам? – спросил я инструктора, намекая на дождь.

– Ты прав, – ответил он. – Нечего ждать у моря погоды, есть график движения, его надо соблюдать. Путнику должно быть в пути. – И, когда чуть прояснилось, объявил построение.

Несмотря на протесты, возражения и недовольный женский ропот, мы двинулись в путь. Правда, не все. Герман куда-то исчез, и инструктор сильно нервничал.

По дороге встретился памятник советскому солдату. Неужели до этих мест дошла война? На перевале нас застал сильный, шквалистый ветер, а когда он стих, появился туман. «Папа, мы идем в облаках? – спросил я. Папа подтвердил, и необычная весть прошелестела от туриста к туристу к концу растянувшейся колонны. Облакам удивлялись как чуду, а вот скажи взрослым, что это туман, и никто не обратит на него внимания. Люди, сами того не ведая, становятся заложниками слов. Когда я попытался рассказать о сокровищах пиратов, возможно, скрытых в горах, надо мной стали смеяться и никто не захотел ничего слушать, а когда Равиль говорил о тайниках с деньгами, найденных при раскопках, ему верили. А в чём, собственно говоря, разница? Только в словах…

Пока я так размышлял, дождь припустил снова. Он уже не был отвесным. Из-за хлёстких струй, бивших в лицо, приходилось смотреть только под ноги. А под ногами среди редкой травы, камней да вылезших на поверхность корней деревьев – только слякоть. И смотреть на неё на протяжении нескольких часов довольно-таки тягостно: невыносимо выносить невыносимое. Нужен был хитрый фокус, который бы превратил нудное занятие в увлекательную игру. Думаете, это невозможно? На самом деле всё просто: наука умеет много гитик!

Летом, например, когда поспевают ягоды, мама, уходя на работу, оставляет мне задание – собрать в саду малину. Скучнее занятия не найти. И тогда я придумал игру в капитана южных морей и представил себе, что малинник – это великий океан, по которому я веду могучий фрегат в поисках сокровищ. Постепенно трюм корабля, а точнее – трёхлитровая банка в моих руках, заполняется жемчугами, драгоценными камнями, золотом и серебром. Тогда корабль возвращается домой, в родной порт, и встаёт на разгрузку. Так тягостная монотонная работа превращается в занятную игру, и «капитану» уже не терпится вновь выйти в странствие по неизведанному океану малинника, где его ждут необыкновенные открытия и несметные сокровища.

Сейчас – в хлюпающих мокрых кедах на склизкой тропе – я, конечно, мало походил на капитана Кука или Лаперуза, но нечто авантюрное, тем не менее, носилось в сыром прохладном воздухе. Тут я спохватился: «Оба-на! О чём это я? Больше никаких авантюр! До сих пор они заканчивались неудачно. Поиграю-ка я лучше в философа». Мудрецы рассуждают о чём-то важном, их умственный труд невидим и потому непонятен окружающим. А непонятное обычно вызывает трепет и уважение. К философам обращаются за советами и просят, например, объяснить слова или разгадать какие-нибудь сокращения.

На какое-то время я ушёл в себя и перестал замечать и дождь, и ветер, и дорожную слякоть. Я думал: с тех далёких пор, когда произошло разделение труда, каждый человек получил право выбирать себе занятие по душе. Кто-то становился плотником и рубил дома, кому-то нравилось быть кузнецом и ковать оружие, кому-то по душе было пиратствовать и искать сокровища… Но самые хитрые узурпировали право думать. Я никак не мог понять, почему кто-то должен думать вместо меня. Вот кто-то придумал наш маршрут через горы к морю, потом назначили инструктора, который и ведёт нас по одному ему известным тропам. И никто не имеет права не подчиняться ему. Конечно, совершенно логично, когда дети подчиняются взрослым. Но почему и взрослые не могут решать сами, как им жить и какие дороги выбирать? Может быть, потому, что их не учат рассуждать, а предлагают зазубривать готовые формулы? Люди, которые пользуются готовыми формулами, не способны понимать сути происходящих процессов.

Из-за дождя долго шли без привалов и скоро стали выбиваться из сил. Женщины наконец встали и отказывались идти дальше. Инструктор злился. Он прошёл вдоль растянувшейся колонны, которую замыкал дядя Стёпа. За спиной у Стёпы было три рюкзака – свой и двух отставших девушек.

– Мужики, возьмите у женщин вещи, – скомандовал инструктор.

Отец посмотрел на меня и мой рюкзак, мол, не тяжело? Я понял его взгляд.

– Я не женщина, – говорю, – возьми лучше у Нелли, – хотя, честно говоря, очень хотелось сбросить поклажу и идти налегке.

– Как вам не стыдно, – продолжал распекать женщин инструктор, – посмотрите, какой огромный рюкзак у старосты, а он не ноет!

Тут взгляд инструктора упал на меня, и он неожиданно смолк. «Ещё и ребёнка взяли», – в его глазах читалась досада. Я не стал обижаться и подумал, что сейчас могу помочь взрослым. Картинно вздохнув, поправил за спиной потяжелевший от длительного перехода рюкзак и, ничего не говоря, пошёл вперёд по тропе. Буквально спиной почувствовал, как за мной двинулась Нелли, а затем и другие женщины встали и пошли следом. В этот момент я понял, что на самом-то деле иногда первым идти намного легче, и от души пожалел нашего замыкающего – дядю Стёпу. Наверное, та же мысль пришла и Нелли. Освободившись от груза за спиной, она легко перегнала меня и пошла впереди группы. Я решил, что настало время объясниться.

– Извините, что я хлестнул вас тогда веткой, – обратился я к ней на «вы» и без имени. – Я нечаянно.
Она развеселилась.
– Да ты что, Дровосек! Я давно простила и забыла.

Я обрадовался:
– Спасибо!

Словно от Неллиной улыбки тут же выглянуло солнце: дождь прекратился, а настроение взлетело на небо лёгким светлым облачком. И тогда я опять стал играть в философа.

Я думал: вот папа когда-то давно, будучи совсем юным плотником, решил научиться рубить топорища из берёзовых чурок. Это случилось на стройке в далёком Ачинске. Топорища при тяжёлой работе часто ломались, а взять их было неоткуда. Во время обеда, пока строители отдыхали, папа стал тесать дерево. Первые результаты оказались ожидаемыми: то, что выходило из-под отцовского топора, никуда не годилось. Его неудачные попытки заметил бригадир дядя Ваня – подошёл и указал на ошибки, а потом продемонстрировал плотницкое искусство: довольно быстро изготовил образцовое топорище и протянул отцу. «Это тебе на память, – сказал он. – После обеда остаёшься здесь и учишься нашему делу. Дерева много – можешь портить сколько хочешь, но к концу смены я должен получить сносное топорище». А вечером папа с гордостью показывал бригадиру собственное изделие. Дядя Ваня придирчиво осмотрел топорище. «Молодец!» – сказал он и вытянул большой палец в знак одобрения. На похвалы он был скуп. Однако, как оказалось, у него были свои виды на папу. Со следующего дня отца больше не задействовали на «черных» работах – теперь он рубил топорища, которых так не хватало, для строительной организации.

Я думал: плотник в результате труда получает дом, кузнец – меч, пират – пиастры. А что получает философ? Если я играю в философа, то что мне собирать? Умные мысли? Их в банку не сложишь, если только в книгу. Но тогда нужны стол, тетрадь и ручка. Что делать философу на горной тропинке? Может, смотреть по сторонам и ждать, пока придут новые мысли?

Я поднял взгляд, посмотрел на огромный бук, к которому мы приближались, и вздрогнул от неожиданности: высоко над головой в дереве торчал топорик. И это был мой топорик! Я его сразу узнал по характерному изгибу топорища и взволновался сильно. Пока я прикидывался философом, кто-то навязал мне свою игру – ещё там, у дольмена. Я, несомненно, проигрывал, хотя до сих пор ни о чём не догадывался. Топор навис над моей головой, и следовало немедленно перехватить инициативу.

Мысль лихорадочно забегала в черепной коробке, стала колотиться в висках – какое-то время я не мог справиться с волнением.

Инструктор тоже увидел топорик и остановился. Колонна сгрудилась.

– Привал! – раздались радостные голоса.

Инструктор дотянулся до топорика и снял его. Передал подошедшим мужикам.

– Да это ж топор Дровосека, – сказал дядя Стёпа.
– Аккуратней! – воскликнул Митрич. – Кажется, на нём кровь.

Стёпа брезгливо передал топор инструктору.

Все смотрели на меня, а потом уставились на молчавшего отца. Тот протянул было руку к топорику, но его оттолкнули.

– Не трогай, это может быть уликой!
– Какой уликой?
– Убийства, – подсказал Митрич.
– Как здесь оказался ваш топор, староста? – спросил инструктор.

– Откуда же я знаю, – сказал отец. – Я удивлён не меньше вас.

– Староста всегда был с нами и никуда не отлучался, – встала на его защиту Вера. – Что вы прицепились к человеку?

Неожиданное заступничество Веры привело в чувство моё ошеломлённое сознание. «С чего я решил, что играю партию с Германом? – подумалось вдруг. – А что если я и Теллер – лишь пешки в чьей-то хитрой игре? Что может сделать пешка? В лучшем случае – пройти в ферзи, однако ей никогда не стать королём. Но и королём быть бессмысленно и глупо, поскольку всё решают игроки. Кто же тогда эти игроки и у кого нужно стянуть незаметно фигуру, как тогда в Санаторке у Михалкова?»

«Сделаем так, – решил я. – Роль пешки меня не устраивает, а следовательно, я буду одним из игроков начавшейся партии. Кто мой соперник, пока неизвестно, но пусть он считает, что я обыкновенная пешка. Моя задача – предугадать его намерения и навязать собственную игру.

– Никто к нему не цепляется, – ответил Вере чей-то рассудительный голос. – Исчез Теллер, а у него, как мы знаем, был конфликт со старостой. Никто никого не обвиняет. Но факт есть факт, и никуда от него не денешься.

– Но ведь и у Равиля была стычка с Германом.

– У Равиля – по глупости, чисто эмоциональная реакция на кавказского пленника. – Говорящий показал на меня рукой.

Меня географичка учила, что не надо никуда тыкать пальцем. Для этого существует указка. На худой конец, можно воспользоваться шариковой ручкой. А показывать пальцем на человека – просто верх невоспитанности. Почему кто-то способен усваивать элементарные правила вежливости, а кто-то нет? Вот и Клавдиша лишь раз сказала, что в театре проходить на своё место по заполненному ряду нужно лицом к сидящим, и я навсегда запомнил это правило. Хотя, честно сказать, на что мне оно, если в Санаторке ни одного театра и нет? Зато правило пригодилось в клубе. На киносеансах оно тоже работало. Благодаря Клавдишиным советам я чувствовал себя культурно, да и морально, выше людей, шедших к зрителям задницей. И было бесконечно жаль тех, кто не знал маленького секрета вежливости. Вот так и к этому мужику с указательным перстом, уткнувшимся в меня, я отнёсся с брезгливостью. Даже отодвинулся от него, чтоб случайно не заразиться бациллами невежества.

Отец вдруг вспылил и набросился на мужика.

– Ты идиот! – бросил он ему в лицо, но тот остался невозмутимым, а все вокруг недовольно зашумели и стали защищать мужика.

– Может, это и не кровь вовсе? – крикнул Равиль в толпу. – Сейчас дойдём до приюта, а там сидит ваш Герман Теллер и чаи гоняет.

Его слова подействовали отрезвляюще.

– Построились! – приказал инструктор и, расстроенный случившимся инцидентом, добавил: – И пошли за мной…

Топорик он положил в свой рюкзак: «Пусть побудет у меня на всякий случай».

Шли молча. Вскоре показался крутой склон, на языке инструкторов называемый «веселым спуском». На самом деле он оказался не слишком веселым. То один, то другой из нас поскальзывался на скользкой тропе и шлепался в грязь. Но никто уже не смеялся над шутками времён Чарли Чаплина. Тяжёлый спуск несколько отвлёк от мрачных мыслей: я все время смотрел под ноги, чтобы не упасть, и не помню, как очутился у приюта.

Инструктор, разместив нас, тут же отправился в селение, где имелась рация, для того чтобы сообщить о пропавшем туристе и вызвать милицию. С отцом он даже не переговорил, а ведь раньше всегда советовался и делился переживаниями.

Я вдруг почувствовал, что мир вокруг стал другим. Началось с того, что никто не пожелал остановиться на ночлег рядом с нами. Все старались держаться на дистанции и проявляли подчёркнуто холодное отношение. Проходя мимо Нелли, я услышал, что она говорит обо мне подружке: «Представляешь, хлестнул веткой и даже не извинился…» Вот те нате – шпрот в томате! А совсем недавно говорила, что давно простила и забыла.

Казалось, что вокруг все обсуждают только нас с отцом, нисколько не заботясь о том, что мы слышим их недовольные реплики. Староста скрыл от врачебной комиссии, что у него плоскостопие. «Чего можно ожидать от такого человека? – вопрошал Митрич. – И заметьте, себе он взял самую лёгкую поклажу: несёт только буханки хлеба». Это было до обидного несправедливо. У папы всегда был рюкзак в два раза больше, чем у того же Митрича. И был набит он не только хлебом, но и банками с тушёнкой. «А пацан его – невоспитанный хулиган! – добавил кто-то, словно воспитанные хулиганы намного лучше. И знает одни только бандитские песни, одним словом – маленькая детка, метр сорок». Народ засмеялся. «А меня он в самолёте оскорблял», – задумчиво произнёс Равиль и снял дурацкую шляпу. Под шляпой, как и предполагалось, расползлась ранняя лысина, но, казалось, что сейчас ему наплевать, заметят её или нет.

Самое неприятное случилось на ужине. Когда мы в столовой подошли к раздаче, дежурная повариха нас проигнорировала. Ничего не говоря, она стала обслуживать других. Отец хотел возмутиться, но понял, что бессмысленно: воздух был наполнен враждой, и мы отошли в сторону. Мне захотелось плакать. За что нас наказывают? Мы же ни в чём не виноваты! Сердце отчаянно билось в грудной клетке из-за откровенной несправедливости, но высказаться я не посмел. Никто не вступился за нас. Люди не желали вмешиваться и делали вид, что ничего не замечают.

Подошёл Николай. Сообразив, что происходит, протянул мне свою тарелку. Сказал отцу: «Пусть поест. Что-то у меня нет аппетита», – а потом мне: «Не обращай внимания, иногда люди бывают беспричинно жестоки». Но лучше бы он ничего не говорил, я разрыдался и выбежал из столовой.

Отец нашёл меня лежащим на нарах. Видно было, что и он не ожидал такого отношения. Пытался шутить, чтобы подбодрить меня, но у него получалось плохо. На шутки я никак не реагировал. Наконец, когда я чуть успокоился – как бы ни было обидно, бесконечно плакать невозможно, – отец сказал: «Но мы же с тобой знаем, что не преступники, а значит, скоро разберутся. Ещё и извиняться станут! А сейчас давай поужинаем, вся ж еда в моём рюкзаке» – и подмигнул. Я улыбнулся. И правда, пусть злятся на нас сколько хотят, и без них обойдёмся! Отец достал нож, нарезал белого хлеба, ловко вскрыл банку тушёнки. Было вкусно. Вкуснее столовской похлёбки. А потом пили чай из фляжки – вприкуску с загустевшей сгущёнкой. После сладкого снова захотелось жить и философствовать.

– Папа, помнишь невзаправдошного палача в Гузерипле? – спросил я. – Над ним замахнулись топором и облили холодной водой. Это была плохая шутка. Мне кажется, что и над нами так зло подшутили. Только мне хочется понять, как топорик, подаренный 176-летнему пастуху, оказался на бабук-аульской тропе.


Глава 7. Солох-аул

– Почему вас не было на завтраке?
Инструктор шумно ворвался в комнату. От него веяло утренней свежестью.

– Немедленно в столовую!

Отец посмотрел на инструктора, помолчал и сказал мне:
– Пошли!

Я не возражал: червячка давно требовалось заморить, да после вчерашнего инцидента никого не хотелось видеть.

На раздаче была другая женщина. Она встретила нас так, будто ничего и не случилось, наполнила тарелки гречневой кашей, а компоту выделила аж по два стакана.

– Если что, есть добавка, – сказала тихо и присела за соседний столик, о чём-то задумавшись.

Поблагодарили за завтрак и вышли на улицу: Николай курил обычную «Приму» – кивнул нам, мимо прошелестел Равиль с котом – приподнял шляпу в приветствии.

– Что я тебе говорил? – сказал отец. – Люди поняли, что ошибались.

– Только никто не спешит извиняться, – ответил я.

Рана обиды была ещё свежа в моём сердце и продолжала кровоточить. И только Нина, сидевшая на лавке под навесом, словно взялась залечить её, затянув грустную протяжную песню:

Как за реченькой слободушка стоит,
За слободушкой дороженька бежит.
Как направо – на кладбище к мертвецам,
А налево – к закавказским удальцам.
Грустно было провожать мне, молодой,
Двух родимых по одной и по другой.
Обручальника направо проводя,
Много плакала, крушилась много я!
А залётный друг уехал по другой,
На прощанье мне кивнувши головой!

Отец ушёл в комнату собираться, а я присел недалеко от Нины и, пока она пела, рассматривал деревянную стойку, на которой ножом туристы, проходившие через Бобок-аул, вырезали названия своих городов: Москва, Симферополь, Красноярск, Челябинск…

– Ух ты, смотрите и Уфа тоже отмечена! – обернулся я к Нине поделиться открытием. 

– Да это Митрич вчера проказничал, – сказала Нина. – Я ему говорю, зачем ты «Уфу» пишешь, ты выведи «деревня Юматово», а он смеётся, мол, долго придётся вырезать столько букв.

– А вы разве из Юматово? – удивился я.
– Из Юматово.

Мне хотелось крикнуть, что я из соседней Санаторки, но тут всё похолодело во мне от неожиданной догадки, даже кончики ногтей стали холодными. Как же я сразу не сообразил! Разве можно забыть самодовольную улыбку и дёргающуюся от смеха рыжую бородку?!

– А муж ваш кем работает? – спросил я.

– Перед поездкой уволился, а раньше сторожем работал.

– На водокачке?
– Да, на водокачке. А ты откуда знаешь?

– Догадался по его клокочущему смеху: словно вода перекачивается насосом из одного сосуда в другой, – я то ли соврал, то ли попытался сострить.

Нина расхохоталась:
– Ой не могу!.. Насос!.. Вода!..

Чтоб успокоить её и как-то сменить тему я глупо спросил:

– Тёть Нин, а обручальник, он что, умер?

Нина перестала смеяться и вдруг заплакала – тихо так, про себя, только слёзы на глазах выступили. Я расстроился: ведь про песню спрашивал, а она, видать, о чём-то своём подумала. Трудно с женщинами. И девчонок-то понять невозможно, а уж со взрослыми тётеньками – совсем беда.


*  *  *
Я не стал говорить отцу про неожиданное открытие. Но теперь в голове упорядочились и выстроились в схему отдельные детали нашего путешествия. Шалбан, а это, несомненно, был он, узнав меня, решил строить нам с отцом козни. Мотив очевиден. Может, характер был скверный, а может, по какой другой причине он решил отомстить мне, а в моём лице и всем санаторским ребятам, за старые детские шалости. Но как он сумел подбить на глупые, бессмысленные проделки Германа, всем видом выказывающего независимость в поведении?

Из домика вышли отец с инструктором. Меня порадовало, что они опять были вместе. Судя по солнечной улыбке в глазах инструктора, было понятно, что тучи мрачных сомнений развеялись и ситуация складывается как нельзя лучше.

– Пошли, – сказал он мне.
– Куда?
– Увидишь, – ответил загадочно.

Я, довольный, побежал за длинноногим «сохатым», как обычно обзывала инструктора Нелли. Всё-таки приятно, когда ты нужен и когда впереди ждёт тебя какая-то тайна.

Шли долго. Молча. Я думал: почему взрослые всегда темнят? Почему бы сразу не сказать, куда мы идём? А то – «увидишь». Или, например, понятно же, что инструктор и Нелли симпатизируют друг другу и постоянно куда-то уходят вдвоём, скрываясь от всех. А на людях он её будто бы и не замечает, и она вечно делает вид, что злится на него и обзывает «лосём» или «сохатым». Может, и они ещё недостаточно взрослые? По крайней мере, младше, чем Николай с Верой, которые на их фоне ведут себя куда солиднее. Их отношения шаха и шахини тоже переросли в дружбу, но они радостно демонстрируют близость друг к другу.

Пока я так размышлял, дошли до деревни. У крайнего домика постучали в дверь и, не ожидая ответа, проникли в небольшое помещение. В комнате – стол, стул, кровать и… чайник.

– Ну как успехи, Федя? – спрашивает инструктор у парня, который возится с металлической «тумбочкой».

Вид её сразу же вызвал у меня выброс адреналина. Это же настоящая походная радиостанция! Я давно мечтал взглянуть на такую вблизи, а не рассматривать на картинках журнала «Радио». Правда, «походной» её можно назвать лишь условно, она при всём желании не уместится в папин огромный рюкзак.

– Пока всё по-прежнему, – отвечает задумчиво чёрный курносый парень.

Я уже привык к тому, что все люди на кого-то похожи, а поэтому с первого взгляда можно определить, чего от кого можно ожидать. Этот был похож на моего соседа-аккордиониста Серёжку Лизнёва. Помнится, тот, когда начал обучаться музыке, первым делом разобрал дорогой инструмент, пытаясь понять, кто же там сидит и издаёт мрачные звуки. И этот сидел у радиостанции со снятой задней крышкой недоумённо разглядывая несметное количество радиодеталей, вдруг обнаружившихся.

– Я привёл к тебе в помощь… – инструктор задумался, не зная, как меня представить, – одного радиолюбителя. Не знаю, разбирается ли он в схемах, но дрова рубить умеет.

– При чём тут дрова? – удивился Фёдор и уставился на меня.

– А при том, что это тоже целая наука, – рассмеялся инструктор, он вообще был сегодня какой-то загадочный.

– Сейчас не до дров, я тут пытаюсь менять лампы. Возможно, в одной из них проблема. А если парень хочет разобраться в схеме, то вон она, на столе, пусть пока читает.

На столе действительно была развёрнута огромная схема: ни конца ей, ни края... Инструктор с сомнением посмотрел на меня:

– Разберёшься?

Я струхнул. Не ожидал такого экзамена. До сих пор я паял совсем небольшие схемки, и те не хотели работать. А тут…

С умным видом я подошёл к столу, лихорадочно соображая, как выкрутиться из глупой ситуации. Инструктор, он что, сам-то понимает, что говорит? Надо было брать в поход инженера, тогда бы и проблемы никакой не было. Он бы точно разобрался.

Схема была большая, делилась на блоки, и я примерно понимал, какая часть её за что отвечает, но от этого легче не становилось. Мне было стыдно, что я был бессилен перед такой махиной. «А какого лешего он меняет лампы? – вдруг мелькнула мысль. – Он что, делает это наугад?» И тут до меня дошло, что Федя – радист неопытный и ничегошеньки в схемах не смыслит. Я вдруг успокоился, и ко мне вернулась способность к безмятежному философствованию.

– Меня учили, – сказал я, вспомнив Муниру Амировну, учительницу по математике, – что если задача сложная, то нужно представить её как простую.

– Ну, ну… – обрадовался инструктор, – продолжай.

Я подошёл к Фёдору, заглянул внутрь рации и потрогал лампы.

– Они все холодные! – удивился я.

– И что в этом странного? – рассердился Фёдор.

Фёдор ничего не понимал. Не понимал и инструктор. А я уже знал секрет! Дело в том, что не могли выйти из строя одновременно все лампы, при включении холодной могла оставаться только одна, нерабочая. А это значит, что проблема была в другом. Витя Шах и радист дядя Серёжа всегда учили меня, что, если аппарат не включается, не нужно опрометчиво раскурочивать его и лезть внутрь. Первым делом надо проверить предохранители. Что я и сделал: открыл коробочку внизу станции и вытащил на свет предохранители.

Фёдор покраснел. Он понял свою оплошность: стеклянная колбочка предохранителя была побелевшей от сгоревшего внутри проводочка.

– У тебя есть запасной предохранитель? – спросил я у сконфуженного Фёдора.

Тот помотал головой. Тогда я взял валявшийся в бардачке с лампами и прочими деталями многожильный провод, очистил кусок от изоляции и отсоединил одну жилку. Потом связал ею металлические концы предохранителя и вставил его на место.

– Включай, – сказал я. – Посмотрим, что будет. Как говорит Витя Шах, что слабо – само сгорит.

Рация заработала.
Инструктор был в шоке.

– Извини, Самат, я, честно сказать, не верил в тебя, – признался он. – От безысходности взял тебя с собой – так, на всякий случай.


*  *  *
Обратно снова шли молча. Нет, не правда. Это я шёл молча. А инструктор полдороги восхищался моими способностями, и это было приятно. «Продолжай, продолжай, – думалось мне. – Тебе стыдно, что недооценил меня, а я счастлив, что не переоценил. Это было бы намного хуже». Я улыбался и называл инструктора про себя на «ты». Я чувствовал себя взрослым.

В лагере инструктор объявил построение, а я всё ждал ответов на мучившие меня вопросы. Видать, не только я, потому что Николай, самый серьёзный человек в нашей группе, наконец-то не выдержал и спросил:

– Так что там на самом деле с Германом?

– Нашёлся Герман, – ответил уклончиво инструктор, – впал в депрессию после стычки с Равилем, и ушёл один по маршруту, догнал челябинцев и пристроился к ним. Говорит, что оставил в столовой записку, в которой просил сообщить мне о своём решении покинуть группу. Никто не находил?

– Была какая-то записка, – сказала Вера. – Я как раз дежурила, Митричу отдала.

– Это была не записка, а просто бумажка, сложенная пополам, я её тут же и выбросил, – заелозил Митрич.

Я понял, что он безнадёжно врёт, но доказать это было невозможно.

– Как же не записка, если на ней был указан адресат? – возмутилась Вера. – Ты же обещал передать её.

– Может, и был адресат, да внутри листа никакого текста не оказалось. Наверное, Герман сначала хотел написать письмо, а потом передумал.

– А с чего вы решили, что писал Герман? – спросил инструктор.

Митрич растерялся и не смог ответить.
– И кто же адресат?

– Я не помню, – словно двоечник у доски, промямлил Митрич.

Чувствовалось, что он был чем-то сильно расстроен. Когда говорил, уголки рта и веки нервно дёргались.

– Зато я помню, – сказала Вера. – Письмо было адресовано Нине.
Нина, безучастно стоявшая в сторонке, вспыхнула.
– Мне?
– Ну да, тебе.

– Ничего странного. Герман был влюблён в тебя.

– Откуда ты знаешь? Ты прочла письмо? Как не стыдно!

– Стыдно, у кого видно. Я случайно бросила взгляд и не смогла оторваться, извини, больно уж красиво было написано, как в романе: «Не могу жить без тебя… Не могу терпеть, когда между нами другой мужчина… Если разлюбишь, я убью себя…» Аж тошно, какие мужики пошли, страдальцы.

– Разве можно мужу отдавать такое? Это подло!

– А шашни водить при живом муже, по-твоему, можно?

– Я не водила, он сам пришёл.

– Вера, почему же ты ничего не сказала сразу? – возмутился инструктор. – Теперь становится понятен поступок Теллера. А ведь мы чуть старосту в убийстве не обвинили!

Инструктор обернулся к отцу:
– Прошу прощения, если были плохие мысли. Ввели в заблуждение, ещё и тяжёлый переход сказался. Устали люди, ожесточились.

Прав был папа, как в воду глядел, вышло так, как он и предполагал: разобрались, извинились. Только вот мой топорик до сих пор лежал в рюкзаке инструктора в качестве бессмысленной теперь «улики». Ну и… пусть себе лежит! Только оставалось непонятным, каким образом он оказался на тропе нашего маршрута. Или древний чабан оседлал одного из своих баранов и прискакал на нём в Бабук-аул раньше нас, чтоб порадовать чудом? Одно было ясно как день: неожиданно объявившийся Шалбан пытается манипулировать нами, как пешками, в игре, цель которой оставалась непонятной. Вот тебе и весельчак Митрич! Оказывается, тот, кто смешит тебя, может оказаться врагом, а тот, кто заставляет плакать, – другом. Что ж, пока я не разберусь во всей этой путанице, пусть он не догадывается, кто его соперник за шахматной доской.


*  *  *
Целый день шли по ровной дороге. По пути попадалось много водопадов, но мы не останавливались. Они стали привычны, и их красота больше никого не удивляла так, как это случалось раньше. А потом инструктор решил нас размять и пошел быстрым шагом. Он-то, конечно, шёл шагом, а всем приходилось за ним бежать. Никто не роптал, и мы быстро, без привалов, добрались до приюта Солох-аул.





Часть 3. Маринка

Глава 1. Дагомыс

На другой день опять пошли в гору. Даже не знаю, что хуже: «весёлый спуск» или «солёный подъём». Ноги отвыкли от ходьбы, и было тяжело. Посмотрев на моё лицо, отражавшее мученические усилия, папа философски заметил:

– Ты похож на араба, у которого сдох верблюд.
Я промолчал, а он, зайдя в кустарник, срубил нам два посоха.

– Это мой новый верблюд? – попытался пошутить я.

– Ты поразительно догадлив, – ответил папа.

Подниматься стало чуть полегче, а вскоре мы вышли на ровную дорогу. Чтобы сократить путь, инструктор повёл нас по извилистой тропинке, идущей вниз. Неожиданно показалась река Западный Дагомыс. Силы вновь вернулись ко мне, и я любовался открывшимся видом. Дошли до деревни, а за поворотом, мы знали, нас должны встретить автобусы. И надо же, только наша группа вышла на автомобильную дорогу, так сразу же подъехали автобусы. Какая пунктуальность! Скажу честно, необыкновенно приятно ехать в автобусе после недельного пешего перехода через горы. Удовольствие ни с чем не сравнимое. Я ехал и думал, что Маринка обещала меня встретить. Интересно, сдержит ли она данное слово. «Маринка – девчонка, может ли она стать моим другом?» – подумалось вдруг. Но почему-то захотелось рассказать именно ей обо всё, что с нами происходило. Наверное, я не мог забыть её неподдельной искренности при прощании. Дорогого стоит неожиданно возникшее доверие между двумя почти незнакомыми и почти взрослыми людьми. А может, это называется не «доверие»? Возможно, есть и другое слово для обозначения зарождающегося зыбкого чувства.

Подъехали к турбазе под названием «Молодость», выстроились в колонну и дружным шагом вошли на специальную площадку для приветствий. Там нас уже ждали. Инструктор строевым шагом направился к стоящему начальству – директору турбазы и отдал рапорт. А потом челябинцы, с которыми мы за эти дни крепко сдружились, бросились обнимать нас. Среди них я увидел Германа. Он был грустен и кого-то ждал. Впрочем, я догадывался кого: Нина, наплевав на все приличия, подошла к нему. Митрич с досады плюнул и, развернувшись, ушёл. Чем закончилась их встреча, я не увидел, поскольку на меня с криком «Сама-а-ат!» налетело обугленное чудище, в котором я с трудом признал Маринку. Она была черна от загара, словно негр, что когда-то привёл в восхищение мою бабушку.

– Привет! – смутился я.

А она вдруг обняла меня и поцеловала в щёку. Ни с одной девочкой я ещё не целовался. Краем глаза посмотрел, не видит ли папа, но он предусмотрительно отвернулся и беседовал с кем-то. Ответить на поцелуй я не решился, вместо этого достал из кармана небольшой камушек, найденный на перевале по пути к Фишту, и протянул Маринке. Камень с виду был невзрачный, и я боялся, что он ей не понравится. Это был всего-навсего окаменевший древний коралл, но Маринка обрадовалась так, словно ей поднесли драгоценную жемчужину, и запрыгала от счастья. Я подумал, что ради такого эффекта, можно было бы набрать полный рюкзак подобных камней. Мне не трудно, а для девчонки – столько радости.

– Встретимся после ужина? – спросила Маринка. – Расскажешь, как там было? Завидую тебе, ты так много видел!

Конечно, я был не против, хотя тут же встал в ступор: что-то здесь было не так. Понятно что: девочка приглашала меня на свидание, это неправильно, должно быть строго наоборот. Не зная, как себя вести в подобных случаях, я моментально перебрал в голове все три тысячи книг, которые успел прочитать, кляня себя за то, что не обращал внимания на страницы, где общаются мальчики и девочки. Ответа не было.

– Так я тебя жду?
– Нет, это я тебя жду!

Маринка рассмеялась, и в глазах её отразилась синь океана Тетис. Она была мила в своей непосредственности – смуглое нелепое существо в бело-жёлтой панаме.

– Договорились! – И убежала.

Я посмотрел ей вслед – весёлый девичий смех продолжал звенеть в голове стремительным горным ручейком. Какой идиот говорил, что она толстая и страшная?


*  *  *
Вечером мы с папой купили обратные билеты на самолет. А потом пошли на море. Я в первый раз увидел его. «Папа, смотри какая большая красивая лужа!» – хотелось крикнуть мне, но я постеснялся людей, развалившихся там и сям на каменистом пляже.
«Опять обманули, – подумал я. – Чёрное море ничуть не чёрное. Почему взрослые всё время врут?» Себе я вранья не прощал. Вернее, смотря какого вранья. Бывает так, что люди лгут из добрых побуждений, то есть чтобы развлечь кого-то, разыграть. Вот я, например, придумываю игры для Петры и Рината. Что им, плохо от этого? Ну да, бывают и неудачные розыгрыши, но это так, издержки. Иногда ложь необходима для того, чтобы ввести врага в заблуждение. В таком смысле, разведчики – профессиональные вруны, и их этому учат в специальных школах. Ничего не поделаешь: такова работа. Но я ненавижу, когда люди лгут из злых побуждений, чтобы ввести в заблуждение или просто испортить настроение. Ненавижу, когда врут из страха быть наказанными или, скажем, получить плохую оценку. Лично у меня такая ложь вызывает муки совести, и я стараюсь потом как-то исправиться: или сознаюсь, что не прав, или заглаживаю вину добрыми делами. И совсем становится противно, когда люди врут просто по привычке, то есть совершенно бессмысленно. Вот для чего нужно было называть Чёрное море чёрным?


*  *  *
После ужина я взахлёб рассказывал Маринке про горы. Она оказалась благодарной слушательницей: не помню, чтобы когда-нибудь меня выслушивали с такой искренней заинтересованностью. Это подкупило меня, и я не смог не поделиться своими обидами.

– Люди быстро меняют о тебе мнение, – говорил я. – Только что они восхищались тобой, а вот уже смеются, если ты оплошал, или спешат вынести приговор, подозревая в гадких поступках. Создаётся ощущение, что они находятся в постоянном ожидании того, когда ты оступишься или раскроешься с самой мерзостной стороны. И тогда они радостно распнут тебя на ближайшем перекрёстке.

– Что ж, люди несовершенны, их, действительно, больше волнуют пороки, чем добродетели. Сам бы ты какую книгу выбрал для чтения – «Наставления юношеству» или «Сто самых мерзких историй»?

– Ну уж, конечно, не наставления.
– Вот видишь, «порок любезен и в романе».
– Ты такая умная, Марин!

– Это не я, это Пушкин. «Евгений Онегин», – засмеялась Маринка, а потом продолжила самым серьёзным тоном: – Разве важно, что думают о тебе чужие люди? Какое тебе дело до того, что вертится в их головах, их личный внутренний мир не должен тебя особо волновать. Он может быть светлым или чёрным, изменить его невозможно.

– Ты начала играть в мою игру! – сказал я.
– В какую?
– В философа! – я засмеялся.
– Ты смеёшься надо мной? – возмутилась Маринка.

– Да нет, просто вдруг представил тебя в роли роденовского мыслителя.

– Как! – возмутилась она. – Роденовский мыслитель, он же совсем голый! Ты смеешь представлять меня без одежды!

Я растерялся. Вот и пойми девчонок! Только что казалось, что она абсолютно тебя понимает, и вдруг…

Маринка расхохоталась, и до меня дошло, что она всё-таки шутит.

– Пойдём на море, – предложила она и протянула мне руку.

Странные ощущения – идти по улице с девчонкой, взявшись за руки. Такого у меня не было с самого детского сада. А если честно, то, пожалуй, и в детском саду не случалось ничего подобного. По крайней мере, я такого не помню.

Мы вышли на каменистый пляж у турбазы. Вечернее спокойное море впечатляло не меньше, чем горы, и было не менее величественным.

– Если присмотреться, горы и море чем-то похожи, – сказал я.

– Море – это я, – сказала Маринка. – А ты – горы! – Она опять развеселилась. – Они сошлись. Волна и камень!

– Да, – продолжил я свою мысль. – Они дружат и стремятся быть вместе, только холодная заносчивость гор не способствует дружбе, и море солёными слезами разрушает камни.

– Да ты поэт, – удивилась Маринка. – Берегись, поэтов убивают на дуэлях!

– Отчего же?
– Просто так, от скуки.

– Не хочу быть поэтом, не хочу, чтоб кого-либо убивали, и вообще не люблю стихов.

Она расстроилась.

– Не ожидала. Почему? Может, ты их не читал?

– Я читал многих умных поэтов. Их стихи противоречивы, в них трудно отыскать истину. Вот, например, библиотекарша давала мне книжку Сапфо, всё нахваливала. Я почитал – обыкновенная девчоночья чепуха. Красивая, как Олин секретик. Только в них мало смысла.

– Может ты не смог его найти? А в Пушкине тоже мало смысла?

– Пушкин – другое дело. Он умел рассказывать истории – и в стихах, и в прозе.

– Ты несчастный человек! – Маринка покачала головой, выказывая сожаление. – Ты ничего не смыслишь в лирике…

– Ну почему же не смыслю? – смутился я и стал оправдываться: – Я знаю много стихов наизусть. Маяковского люблю, там, Вознесенского…

Маринка смотрела на меня, насмешливо прищурившись, и я перестал болтать глупости.


*  *  *
Солнце из жёлтого стало сначала оранжевым, потом – ярко-красным, и вот уже багровый полудиск погружался в темнеющее море. В Санаторке солнце никогда не садится так быстро. Лишь только последние блики его исчезли далеко на горизонте, как волны в момент почернели.

– Ух ты! – сказал я. – Вот почему море называют Чёрным!

Я перевёл взгляд на Маринку, сожалея, что, по закону калейдоскопа, два человека не могут увидеть одну и ту же картинку. Казалось, она была восхищена не меньше меня. В последних лучах заходящего солнца сложившаяся мозаика напоминала мне о чём-то близком и до боли знакомом. Словно я уже не раз видел подобное зрелище.

– Я каждый день наблюдаю это чудо, – сказала Маринка полушёпотом. – Правда здоровски? – и показала на серебристую полоску, уходящую в море, высвеченную взошедшей луной.

– Что это? – спросил я, почему-то тоже шёпотом.

– Лунная дорожка. Скоро я уйду по ней. А ты потом приходи на берег моря и жди меня, ладно? Я обязательно появлюсь на горизонте и пойду к тебе, а ты мне помашешь и скажешь: «Привет, Маринка! Как хорошо, что ты есть!»

Последние слова она неожиданно прокричала на весь пляж, привлекая внимание редких отдыхающих, и расхохоталась, довольная произведённым эффектом. Я не ожидал такой выходки и даже рассердился: невесть что подумают люди.

– Да ты сумасшедшая!
– Да, хочу быть сумасшедшей! Не-ра-зум-ной! – и, расставив в стороны руки, она закружилась юлой на прибрежных камнях.

Кто-то на турбазе, словно почувствовав её озорное настроение, включил музыку. Я её сразу узнал. Это были мои любимые битлы. И строчки, которые динамики выбрасывали далеко в небо, были понятны без перевода: любовь нельзя купить.

– Пойдём потанцуем, – предложила Маринка.

Я испугался:
– Я не умею.

– Я тоже. Представь себе: меня никто никогда не приглашал на танцы. Ты будешь первым. Наверное, это здорово!

И я представил, как будет нелепо выглядеть наша пара: я, худой и бледный, в кепке-тенниске, и толстая, обгоревшая на солнце Маринка в огромной лопухообразной панаме. Но она уже тянула меня за руку к музыке. Слабо сопротивляясь, я поплёлся за ней.


*  *  *
Наш так называемый танец произвёл фурор, о нём писали все утренние издания. Шучу. На самом деле какой-то придурок изобразил нас в стенгазете. Типа была карикатура. Честно сказать, нисколечко не смешная. И не похоже. Нас можно было узнать лишь по очкам и панаме. Но взрослые все равно ржали и потом долго тыкали на нас пальцами при встрече. Козлы!

На танцплощадке никто, конечно, не ожидал увидеть двух недоростков-идиотов. Народ расступился и с удивлением наблюдал за нашими неуклюжими движениями. Там и сям раздавались колкости, пронзавшие болью и без того растревоженное сердце: «Экстравагантно!», «Мо-одно!», «Молодёжь совсем распоясалась!» Маринка будто не замечала острых реплик, подпевая певцу. Потихоньку её спокойствие передалось мне, и я стал вслушиваться в слова песни:

Я к тебе не подойду, я к тебе не подойду,
И ты ко мне не подходи-и-и…

«Всё нормально, – сказал я себе. – Глупая песня, глупая ситуация… Почему бы и нам не побыть немного глупыми?»

Музыка затихла. И тут все вокруг захлопали. Маринка, радостная, помахала зрителям рукой, а потом сделала, что называется, книксен, чем вызвала новую бурю аплодисментов.

Мы сбежали с освещённой площадки в ночную аллею и, взявшись за руки, заспешили в сторону моря. Временами поглядывали друг на друга и взрывались хохотом, вспоминая произведённый танцем фурор.

И снова перед нами всплыла лунная дорожка, и Маринкин бред напомнил о себе.

– Ты хочешь прогуляться по лунной дороге? – кажется, я произнёс это довольно насмешливо, продолжая веселиться. – Давай! Посмотрим, как у тебя получится.

Она на секунду стала серьёзной, а потом, улыбнувшись, ответила:

– Не сейчас. Путь к звёздам не близкий.

И тут только до меня дошло. Эта её болезнь… Она намекает на собственную смерть?! Меня вообще не привлекала такая тема. Надо бы пресечь на корню дурные мысли, но я не сумел.

– Меня вообще не должно было быть, – заявила Маринка. ; Меня никто не ждал, не планировал. Родилась больной и выжила случайно. И сейчас живу назло всем болезням и прогнозам докторов. Мне и на море нельзя было ехать, но я упрямая и уговорила маму.

– И мы с папой уговаривали маму. А твоего папу не отпустили с работы?

– Отпустили.
– Почему ж он не поехал с вами?
– Поехал, он в нашей группе.

Я удивился:
– Кто же это? – И тут я его вычислил! – Инженер?

– Да.
– Ты похожа на него, не сообразил сразу, не видел, чтобы вы общались.

– А мы и не общаемся.
– Как?
– С детства у меня не было папы, и вдруг он объявился. Мама не желает его видеть.

– А ты?
Она пожала плечами и опустила глаза:

– Я как мама. Не могу метаться между ними. И стыжусь его: работает в современном вычислительном центре, а выглядит как старомодный тюфяк. И вообще, я – незаконнорожденная, наверное, поэтому и мир меня пытается отторгнуть.

Разговор вдруг стал для меня не только грустным, но и неприятным. Я давно заметил, что счастливые минуты жизни пролетают мгновенно, а неприятные имеют свойство растягиваться. Разумеется, в неприятных минутах секунд намного больше, чем в приятных. Это и доказывать никому не нужно. Это аксиома.

Я почувствовал себя неловко. С такими сложными отношениями, как у Маринки, я сталкивался впервые. Кажется, у всех моих друзей были и папа и мама. Только у Рината отец умер, и ребята ему сочувствовали. А тут отец живой, а его и знать не хотят, не разговаривают с ним и даже стыдятся. И пытаются умереть, будто бы из-за незаконнорожденности. Девчонки явно живут в параллельных измерениях. По крайней мере, принцип калейдоскопа здесь работает неукоснительно: смотрим в одну и ту же дырочку, а видим разные картинки.

– Незаконнорожденных людей не бывает, – сказал я. – Точно так же, как не бывает незаконнорожденных звёзд на небе.

Маринка удивилась.
– Я об этом не думала.

– Так подумай. Разве можно стремиться к звёздам, не найдя своего места на Земле? Это бегство, а не мечта!

– Хватит, философ, – рассердилась Маринка, – ты стареешь на глазах, пытаясь учить меня. Не хочу никакой морали, пошли делать глупости!

– Марина, уже поздно делать глупости, пора спать! – резкий голос приближающейся Маринкиной матери брошенной плоской галькой отскочил от поверхности воды и булькнул в море.

Это отвлекло нас от тягостной темы. Мы опять посмотрели в глаза друг другу и рассмеялись.

– Пошли, – сказал я. – Нет ничего глупее, чем спать, когда не хочется.


Глава 2. Турист СССР

– Самат, вставай, – будил меня утром отец. – Тебя ждут великие дела!

Я отмахивался и не разжимал век:
– Счас-счас-счас-счас…

Сон был тяжёлый и страшный. Мне снились два котёнка – чёрный и белый, родившиеся от одной матери, сиамской кошки. Котята были явно лишними для хозяйки, одинокой старой женщины, и настало время, когда она решила от них избавиться. Белого согласились взять солидные люди – мужчина, с виду артист, потому что был в цилиндре и галстуке-бабочке на снежной рубашке-килиманджаро, и высокая молодая дама с грустинкой в «пыльных» глазах. Они дали хозяйке целых пять рублей и заверили, что их нового питомца ждёт сытая устроенная жизнь в богатом загородном доме. И поскольку чёрный котёнок оказался никому не нужен, старуха, сославшись на свою немощность, попросила мужчину утопить его в реке. Чёрного котёнка посадили в клетку, в которой когда-то содержали ручную птицу – попугая или канарейку. Он жалобно смотрел через прутья на везунчика-братца, пристроившегося на коленях грустной дамы, и выглядел совершенно подавленным, поскольку не понимал, за что с ним поступают так несправедливо. Ему было и обидно, и страшно. Осознавал, что будущего у него нет…

– Хватит валяться, нечего было шляться допоздна. Если мама узнает, никогда нас больше вдвоём не отпустит!

Я открыл глаза.
– Пап, разве это справедливо?
– Что справедливо? То, что нас мама не отпустит? С её точки зрения вполне может быть и справедливо.

– Нет, то, что люди одному котёнку дарят любовь, а другого, точно такого же, топят?

– Ничего не пойму. Какие котята? Кто топит? Иди быстрее под холодный душ и смой дурные мысли.

Я вскочил с кровати и пошлёпал в душ.

А ровно в полдень нас ждало долгожданное посвящение в туристы. Потом торжественный обед, а потом ещё и концерт в нашу честь, на который с нас собрали по рублю.

– Пап, можно я не пойду на концерт, а на рубль купим настоящую морскую ракушку. Я вчера видел такую у продавцов на пляже. Если приложить её к уху, то можно услышать шум моря. Как раз рубль и стоит.

– На концерт ты пойдёшь, пообещай мне, – строго сказал отец. – А ракушки купим даже две.

– Зачем мне две?
– У тебя же два уха!


*  *  *
Собрание проходило в красном уголке турбазы, использовавшемся как кинозал. За длинным столом у экрана заняли места солидный добродушный дядька, встретивший нас после перехода через горы, строгая женщина-парторг, которой по должности полагалось быть серьёзной, и наш неунывающий инструктор. Мы радостно заняли места напротив – в деревянных креслах, сколоченных в несколько длинных рядов. Настроение было отменное.

Сначала директор турбазы прочёл небольшую лекцию о развитии туризма в СССР, а потом женщина объявила, что мы успешно выдержали испытания. За исключением отдельных лиц – добавила она.

И тут началось то, ради чего я стремился уехать так далеко от дома, ради чего терпеливо шёл через горы к морю, деля с новыми знакомыми все тяготы походной жизни. Одного за другим нас стали вызывать к столу и торжественно вручать долгожданные синие значки с золотым ободочком-окаймлением. Я еле дождался, пока назовут моё имя, от волнения забыл, что сначала надо пожать руку инструктору, и сразу потянулся за значком. Все засмеялись, чем напрочь смутили меня, но, тем не менее, рука была пожата, и инструктор прикрепил значок к моей рубашке.

– А ещё Самат прославился как великий дровосек, поэтому позвольте торжественно вернуть ему инструмент, незаконно экспроприированный в походе в результате известных обстоятельств, – добавил инструктор и протянул мне холщовый мешочек.

Я взял и почувствовал тяжесть вернувшегося ко мне топорика, того самого, что был подарен Алитету и потом таинственным образом оказался на нашей тропе. Народ захлопал, и я, счастливый, отправился на своё место. Я был горд: наконец-то свершилось то, о чём я мечтал, к чему так долго стремился. Я всё-таки сделал это. Не сдрейфил, не сдался, а терпеливо преодолел горы вместе со взрослыми.

После награждения поднялась с места женщина-парторг.

– За нарушение дисциплины и неподобающее для советского человека поведение Герману Теллеру отказано в звании туриста, – заявила она и строго посмотрела в зал.

Я оглянулся: на последнем ряду одиноко сидел Герман. Высокий, сильный, но презираемый всеми. Нижняя губа его чуть заметно тряслась, словно он дул на блюдце с горячим чаем.

– Вы согласны с решением, товарищи?

Товарищи с некоторым ропотом, но всё же согласились.

– А можно для девочки такой значок? – спросила вдруг мама Маринки.

И я даже вжался в кресло от её вопроса. Находясь в состоянии счастливой эйфории, я не подумал, что у Маринки не будет такой же радости, как у меня. Разве она виновата, что ей не разрешили идти с нами? Разве виновата в том, что родилась больной?

– Значки вручаются только тем, кто выдержал условия похода, – последовал ответ.

– Ну в качестве исключения, – заканючила Маринина мама и набросилась на инженера. – А ты почему молчишь? Разве это не твой ребёнок?

Инженер сидел, уставившись глазами в пол, и молчал.

– Мне же не жалко, женщина, – сочувственно сказала парторгша. – Просто значки выделены в соответствии со списком.

Я почувствовал, насколько неловко должна себя чувствовать Маринка. Она умоляюще смотрела на мать, прося её замолчать, а потом, вспыхнув, рванула к выходу.

То, что произошло в следующий момент, было неожиданностью для самого меня: я вскочил и перехватил Маринку в дверях.

– Постой, – сказал я. – Я хочу сказать, что наш вчерашний дурацкий танец стоил того, чтобы перейти через горы. Марин, ты настоящая туристка и заслуживаешь награды.

Я отцепил свой значок от рубашки и торжественно вложил его в девчачью ладошку. Думаю, со стороны мой поступок выглядел весьма пафосно.

– Молодец! – похвалил Николай и добавил: – Самат опередил меня, я тоже хочу вручить тебе значок.

– И я, – заявил Равиль.

– И я, и я… – раздались ещё голоса.

На миг мне показалось, что наша группа вздумала играть в осликов.

– Нет! – в ужасе закричала Маринка. – Я хочу только этот!

Она продемонстрировала всем мой значок, высоко подняв его над головой, и убежала в открытую дверь.

– Беги, догоняй её, – крикнул мне кто-то.

– Нет, – сказал я. – Мы с папой идём на концерт.

Народ повалился под кресла.


*  *  *
Концерт начался с того, что на сцену выскочил пожилой мужик в чёрном пиджаке, нелепом в дагомысской жаре и духоте зала. Мужика звали странным ненашенским именем – Конферансье. Слово было для меня новым, и я не сразу догадался, что обозначает оно эстрадного артиста, объявляющего номера. Улыбка конферансье сияла до ушей, казалось, что она застыла на лице навеки, как следы ракушек на ископаемых рифах. Он от всей души пытался развеселить публику, и это ему удавалось.

– Сначала проверим, есть ли у вас чувство юмора, – сказал он и рассказал анекдот:

– Стучатся ночью в окно. «Дрова нужны?» – «Нет, не нужны». Утром просыпаются – во дворе дров нет.

Анекдот мне понравился, всё же я считался дровосеком. Я смеялся громче всех, чтобы никто не подумал, будто я ничего не понимаю в юморе. Краем глаза наблюдал, все ли смеются. Не смеялись два человека. Одним из них был Герман, что вполне объяснимо: человек, ведущий себя по-хамски, вряд ли обладает остроумием. Другой меня удивил. Это был весельчак Митрич, или Шалбан, хохотавший когда-то надо мной в санаторском лесу, у водокачки.

Конферансье объявил песню, которую довольно азартно спел хор девочек из ближайшего пионерлагеря. Песня мне нравилась. Я её знал: «Широка страна моя родная, много в ней полей, лесов и рек…» Так и хотелось добавить: «А ещё и гор, и морей!»

Народ довольно хлопал. А потом всё испортил фокусник. Он был в шляпе и походил на артиста из моего сна, утопившего чёрного котёнка. Его фокусы были просты, особенно карточные, я давно вычитал в журналах об их секретах и понимал: наука умеет много гитик. Наконец фокусник достал тетрадный лист бумаги и сказал:

– Спорим, что я вырежу в нём отверстие, через которое смогу пролезть?

Я вздрогнул: это же был мой фокус!

– На что спорим? – неожиданно спросил Равиль.

– На шляпу, – сказал артист. – Если я не смогу пролезть в этот маленький листок, то съем свою шляпу. Впрочем, если вы сумеете проделать то же самое, я все равно обязуюсь её съесть. Ну как? Идёт?

– Идёт, – сказал Равиль. – Самат у нас поменьше, он точно пролезет.

Прищуренные глаза артиста устремились на меня.

– Ну что ж, молодой человек, прошу на сцену!

«Ну, гад, – подумал я. – Сейчас сожрёшь свою дурацкую шляпу, будешь знать, как топить беззащитных котят!» В волнении я совсем забыл, что несчастный котёнок не был реальностью, он всего лишь приснился в жутком, дурном сне.

Фокусник протянул мне ножницы и бумагу. Я ловко надрезал листок в нужных направлениях и пролез через отверстие.

Зал ахнул и развеселился.

– Давай, ешь шляпу! – раздались голоса.

Артист развёл руками, мол, делать нечего, обещал – значит обещал, и поднёс шляпу ко рту.

Глаза мои вылезли из орбит, когда он откусил её край, разжевал и проглотил.

– Хочешь попробовать? – спросил фокусник. – Довольно вкусно. Маша постаралась.

Он оторвал кусок ткани и протянул мне. Я неуверенно кивнул и попробовал. Мерзавец! Это был настоящий фокусник! Шляпа оказалась вафельной.

– Понравилось? – спросил артист.

– Очень, – ответил я. – Теперь я всегда буду питаться одними шляпами. Но котёнка всё же жаль.

Про котёнка фокусник ничего не понял и провожал меня вопрошающим взглядом, пока я возвращался на место. Зал аплодировал.

 
Глава 3. Гора Успенка

Вечером я валялся в комнате, не желая выходить на солнце: за два дня, которые мы провели в Дагомысе, кожа стала тёмно-коричневой, как у Гойко Митича, и неприятно зудела. Заглянула Маринка. На её футболке красовался значок «Турист СССР», и мне стало приятно.

– Как ты догадался про фокус? – спросила она.

– Я умный, – ответил я хитро.

Ей понравилась моя наглость, и она рассмеялась.

– Умный, а что за топор тебе вручил инструктор? Признавайся, что за история с экспроприацией?

Я рассказал. Она удивилась. Больше всего ей понравился рассказ о 176-летнем Алитете.

– Здорово! – сказала она. – Как бы мне хотелось дожить до 176 лет!

– Зачем? – глупо спросил я, представив её древней старухой-бабаёжкой, согбенной и с клюкой.

– Из справедливости. Почему кому-то позволено радоваться жизни, а кто-то должен умереть в самой юности?

Мне тут же вспомнился сон про котят. И я согласился с Маринкой: что-что, а справедливость должна быть.

– Так покажи, наконец, знаменитый топорик, – попросила девочка. – Что в нём такого замечательного?

– Ничего, – ответил я. – После того, что случилось, мне он теперь даже неприятен.

Тем не менее, я выполнил просьбу: достал из рюкзака холщовый мешочек, вынул из него топор и ахнул: лезвие было испорчено глубокими зазубринами, слово им рубанули по железу или камню, а на топорище красовалась выжженное лупой число «97» – такое же, как на старой пихте, где я свернул в сторону злосчастного дольмена.

– Этого числа здесь никогда не было! – сказал я Маринке. – Но оно мне знакомо. Жаль, что я умею разгадывать только слова.

Маринка казалась задумчивой: её лоб прорезали морщинки, и они становились всё глубже. «Как бы мозг у неё не перегрелся!» – заволновался я.

– Я умею разгадывать числа, – сказала она наконец. – Пойдём за мной.


*  *  *
Я шёл за Маринкой и пытался выяснить, о чём она догадалась и куда меня ведёт.

– Мы идём к Успенской горе, ни о чём больше не спрашивай, – отвечала она. – Я ещё и сама не всё понимаю.

Мы вышли за территорию лагеря, прошли по пустынным улицам посёлка и отправились к близлежащим холмам. Я молчал. Молчала и Маринка. Но через какое-то время она не выдержала: дорога пошла круто вверх.

– Давай отдохнём, – сказала она, тяжело дыша. – Сердце сдавило от быстрой ходьбы.

Я пожалел её, подумав, что, видимо, не зря ей запретили ходить в походы, она бы не осилила горные перевалы.

– И куда ж мы всё-таки идём?

– Почти дошли, смотри, – она показала рукой.

В ближайшей скале виднелся то ли грот, то ли вход в пещеру, перекрытый стальной решёткой. А на камне, над самой решёткой, красовалось жирное число «97».

– Совпадение, – сказал я. – Зря мы сюда припилили. Ты только выдохлась вся.

– Надо проверить одну идейку, – сказала Маринка. – Давай сюда топор.

– Какой топор? Я ж его в комнате оставил.

– Ты что, офигел?! Зачем же мы сюда пёрлись так долго?

– Вот и я говорю, зря.

– Да ты олух! – чуть не заплакала Маринка.

Вот так меня ещё никогда не обзывали! То есть, бывало – дразнили, бывало – хамили или просто оскорбляли, но «олух», да ещё со слёзками, – это уж слишком…

– Ты же не говорила мне, что топор понадобится, да к тому же он безнадёжно испорчен.

– Он не испорчен. Как же ты не понимаешь? Эти зазубрины специально вырубили.

– Зачем? Кто?

– Откуда я знаю? Ты сам мне рассказывал про какого-то Алитета.

– Алитет тут ни при чём, топор наверняка украл у него Шалбан и испортил, чтобы… испортить мне настроение.

– Ты не замечал, что в калейдоскопе жизни, каждый видит свою картинку?

Я улыбнулся:
– Замечал и даже сам тебе об этом рассказывал.

– Тогда почему ты думаешь, что твоя мозаика событий лучше моей? Я думаю, что, наоборот, Шалбан тут ни при чём, а Алитет очень даже при чём: он хотел сказать что-то важное, но, не зная русского языка, распорядился по-своему.

– За 176 лет-то мог бы и выучить русский.

– Мог бы, но он жил в горах, и язык гор ему намного ближе.

Так ты думаешь, в зазубринах на топоре кроется какой-то секрет? Какой?

– Ну почему мальчишки такие глупые?! Ты же искал сокровища пиратов, не так ли?

– Я был наивен и всё представлял по-другому.

– Так вот, ты его нашёл. И теперь, когда стоишь в двух шагах от него, не можешь взять, потому что оставил дома ключ.

– Ключ у меня с собой… – я ничего не понимал, Маринкина эмоциональность сбивала меня с толку.

– Какой же ты дурак! Алитет передал тебе ключ, понимаешь? Твой топорик – это ключ к сокровищам, и он у тебя дома!

– Не кричи! – потихоньку я стал соображать. – Говоришь, ключ? Здесь, за этой решёткой, сундук мертвеца?

Я рассмеялся. Вопрос показался мне забавным. Маринка не выдержала:

– Пошли! – и потянула меня за руку вверх через кустарник.


*  *  *
Решётка оказалась из кованого железа, прутья толстые, толщиной в два пальца. Крепилась она изнутри, никакого замка не было. Маринка была права. Вот зачем я шёл через горы! Мне был нужен мой таинственный остров со скрытым кладом, и я его нашёл. Предчувствие разгадки некой скрытой тайны витало в воздухе. Я вдыхал его глубоко, боясь задохнуться в восторженных чувствах, наконец выдохнул:

– А как мы попадём внутрь?
– Ты знаешь, что такое перфокарта?
– Нет, мне это не нужно.

– А если б ты знал, ты бы не тупил так безнадёжно. Мой так называемый папуля работает программистом в вычислительном центре и набивает перфокарты – это такие картонные карточки с дырочками. Отсутствие и наличие дырочек на карте программируют машину на определённые действия…

Я не стал дослушивать Маринку, так как разглядел в темноте пещеры мощные колёса-шестерёнки, словно в огромных часах, у одной из каменных стен внутри грота. «Это механизм для поднятия решётки, – сообразил я. – Если просунуть за прутья руку и вставить топорик зазубринами в отверстия ближайшего колёсика, то, возможно…»

– Жди меня здесь, я сбегаю за топориком, – прошептал я в возбуждении от неожиданной догадки.

– Куда ты сбегаешь? – в голосе Маринки прозвучала ирония. – Скоро стемнеет. Оставим сладкое на завтра. Здесь мало топорика, понадобится и фонарик, а возможно, и нить Ариадны. Давай подготовимся как следует и придём сюда снова.

Я согласился, решив, что в некоторых случаях девчонки ведутся себя вполне разумно.

– Поклянись, что никому не расскажешь, мало ли что.
– Клянись и ты!

Мы поклялись клятвой грозных флибустьеров. Да болтаться на рее тому, кто нарушит священное слово!


*  *  *
– Где пропадал? – спросил отец.
– Гулял неподалёку, – ответил я уклончиво, помня о клятве.

– А я тут скучал и решил выправить твой топорик, – сказал отец, – а то, похоже, им рубили железо.

Я вздрогнул.
– Как выправить? Нет! Только ни это! А-а-а! Что ты наделал?!

Отец опешил:
– Да что с тобой? Что случилось?
– А-а-а, мне нужны эти зазубрины!

Отчаянию моему не было предела.

– Что ты наделал! Это же был ключ, которым отпираются сокровища!

Отец ничего не мог понять.
– С тобой всё в порядке!

– Да-а-а! Со мной в поря-адке! А с топориком – нет! Мне были нужны эти зазубрины!

Сбиваясь и чуть не плача, я рассказал о наших с Мариной догадках.

– Что ж делать… – задумался папа. – Я отнёс топор в мастерскую. Возможно, ещё и не наточили его.

– Бежим скорее! – заорал я.
Отец никогда не спешил.
– Да что бежать? Это здесь, рядом.

Пока мы дошли до мастерской, я превратился в тихого нелюдимого неврастеника.

– Ашот, ты не точил мой топорик? – спросил отец рабочего.

Сердце моё замерло в ожидании ответа.

– Слушай, – сказал Ашот. – Извини, но топор совсем негодный. Слишком глубокие вмятины. Никто не возьмётся его править. Если хочешь – продай, вот 10 рублей возьми – другой купишь.
– А зачем тебе такой топор?

– Врать не буду, женщина одна просила, сказала, ей именно такой негодный топор нужен.

– А как выглядела эта женщина?

– Никак не выглядела – молодая, красивая женщина. Таких много приезжает.

– А приметы есть какие-нибудь?

– Зачем тебе приметы? Иди сам посмотри, у вас на турбазе в 37-м домике живёт. Ниной зовут.

– Спасибо тебе, Ашот, – верни мне инструмент.

– Пожалуйста, – ответил тот невозмутимо. – На, отнеси в металлолом.


*  *  *
На следующее утро нас увезли на экскурсию в сочинский дендрарий, и поход за сокровищами был перенесён на один день. Вечером мы с Маринкой не виделись, и на следующее утро я так и не смог её дождаться. На обеде она тоже не появилась, не было также ни её мамы, ни инженера. Наверное, куда-нибудь уехали, подумалось мне. Поэтому, когда папа предложил покататься на катере, я с радостью согласился.

Катер назывался «Ривьера». Я впервые был в настоящем морском плавании, и, хотя мы шли не столь далеко от берега, поездка оставила неизгладимое впечатление.

Трудно передать ощущение бескрайнего водного пространства, освещенного ярким солнцем. Это было фантастическое зрелище, и я не мог устоять перед тем, чтобы продолжить игру в философа. «Наверное, что-то похожее испытывают космонавты в открытом космосе, – думал я. – Мы оказались оторванными от земли, и, несмотря на то, что она остаётся в поле зрения, вернуться обратно можно только с помощью судна. Без катера мы абсолютно беспомощны и полностью зависим от технического средства, изобретённого людьми. Насколько оно надёжно, никто из пассажиров не задумывается. Знать об этом может только капитан. Насколько же правильнее быть капитаном корабля, а не пассажиром, который фактически является просто грузом, балластом, как какой-нибудь тюк с товаром».

После морской прогулки и ужина мы с отцом решили сходить в клуб. Одна такая попытка была сделана чуть раньше, но демонстрировавшийся фильм, а это были «Испанки в Париже», оказался не для моего возраста, и мы ушли, не досмотрев его. Сегодня был фильм о советском разведчике, назывался он «Схватка». И снова не обошлось без любовных отношений главных героев. Но в фильме было море и были горы, и мужчина с женщиной, счастливые, бродили, беспечные, взявшись за руки, среди дюн и лесных холмов, ну прям как мы с Маринкой. А потом они расстались. Навсегда. Так случилось.


*  *  *
Куда ж она подевалась-то? Я тревожился. Вернувшись из клуба, мы обнаружили в дверях записку. Она была от Маринки. «Соизволила прислать весточку», – обиделся я. «Извини, – писала девочка, – я не сдержала клятву, и ты можешь презирать меня. Но по-другому не получилось. Всё объясню при встрече. После завтрака бери топорик и приходи с отцом к скале с решёткой. До встречи!» Честно сказать, мне стало легче. Не потому, что Маринка нашлась, просто я не знал, как объяснить ей, что сам не сдержал обещания и проговорился. Но у меня-то имелась причина: нельзя было допустить, чтобы зазубрины на топоре оказались сточенными. А она почему всё разболтала? Одно слово – девчонка! И почему надо идти непременно с отцом?

– Что-нибудь серьёзное? – спросил отец.

– Нет, – я постарался придать своему тону небрежность, показать, что речь идёт о чём-то неважном, незначительном. – Пойдём завтра вместе на Успенскую гору?

По лицу отца было видно, как он обрадовался. Возможно, ждал чего-то подобного, ему наверняка надоели мои отлучки. Но и он умел сохранять невозмутимость:

– Почему бы и не пойти? Давай сходим!

Кто сказал, что это плохо, когда с отцом полное взаимопонимание?


Глава 4. Пещера

С отцом путь до горы казался намного дольше, чем с Маринкой. Но я не стал забивать себе голову пространственно-временными парадоксами. Мне не терпелось приступить к разгадке тайны.

У решётки на камне сидел инженер. Казалось, он ждал нас, поскольку сразу оживился и встал.

– Марина просила встретить вас и помочь разобраться с пиратским кладом, – сказал он.

Я почувствовал, насколько неестественно и несерьёзно прозвучало «пиратским кладом» из уст взрослого человека. Для нас с Маринкой это была игра. И если б в результате игры нашёлся настоящий клад, мы бы нисколько не удивились и восприняли находку как награду за наше старание и стремление к чуду. А взрослые, они же давно не верят в детские игры и потому не способны совершать открытия. Кажется, рановато я начал взрослеть, не надо было так торопиться.

– А где дочка-то? – спросил отец и протянул руку для приветствия.

Мужчины здороваются за руку, поэтому и я протянул руку, правда, почувствовал себя при этом несколько скованно. Инженер воспринял меня как равного и крепко пожал мою ладонь. Его рукопожатие придало мне уверенности.

Инженер помолчал, а потом тяжело выдохнул:

– Марина попала в больницу, сердце всё-таки подвело. Говорил я бывшей, что не надо её тащить на море. А тут нагрузки: жара, горы, экскурсии-походы, танцы-шманцы. Поберечься бы, да молодёжь никого не желает слушать: ни врачей, ни родителей… Сутки провёл в больнице, пока пустили к ней. А она меня и видеть не хочет, ей не лежится, рвётся опять в горы, говорит, что Самату обещала. Тогда я подумал, что если помогу ей, может, и отношение её ко мне хоть немного переменится. Так возьмёте меня в помощники?

Вопрос был обращён ко мне, а я не знал, что ответить взрослому человеку, к тому же инженеру, только почувствовал, что сейчас не мы с отцом, а, скорее, он нуждается в поддержке. Я достал из рюкзака испорченный топорик и протянул его инженеру вместо ответа.

Инженер внимательно осмотрел лезвие и удовлетворённо кивнул.

– Действительно, всё так, как рассказывала дочка. Она наблюдательная, вся в меня.

– Возможно, механизм за решёткой – нечто, похожее на арифмометр, – стал объяснять инженер. – По крайней мере, если принцип действия тот же, то ваш топор поможет ему выполнить необходимую программу, и решётка… – он замолчал, рассматривая стены грота, – скорее всего, поднимется вверх, поскольку ни раскрыться, ни сдвинуться в сторону она не может. Проверим?

Мы кивнули. Сказать, что волнение охватило нас, – значит ничего не сказать. Невероятный по силе исследовательский зуд приковал наше внимание к действиям инженера. А он протянул руку с топором за решётку, вставил лезвие в расщелину механизма и с усилием потянул топорище, как электромонтёр рубильник. В механизме что-то тренькнуло и смолкло. Чуда не случилось: ничего не зажужжало, не затрещало, не повернулось, не поехало. Решётка так и осталась на месте.

– Что и требовалось доказать, – сделал вывод инженер. – Отрицательный результат – тоже результат. Предлагаю покурить и вернуться на турбазу.

– Мы не курим, – сказал отец.

– Да я тоже. Просто от переживаний и бессонницы вдруг купил пачку папирос. Отвлекают от дурных мыслей.

Отец кивнул в знак согласия. Потом подошёл и стал осматривать решётку. И тут чудо всё-таки свершилось: отец взялся руками за нижние поперечные прутья и приподнял решётку, освобождая вход.

– Проходите быстрей, – сказал он. – Я долго не удержу.

Мы с инженером бросились в пещеру, за нами вошёл отец и отпустил решётку, которая опять крепко встала на своё место.

– Как же я не догадался? – инженер хлопнул себя по лбу. –Элементарная ошибка программиста-дилетанта – решать простое через сложное.

– Программирование здесь ни при чём, – улыбнулся довольно отец. – Это обыкновенный замок с защёлкой, который знаком каждому строителю. Просто он слишком большой.


*  *  *
Достаём фонарики и входим – скорее, протискиваемся сквозь узкую щель в высокий коридор, который никуда не ведёт: шагов через семь утыкаемся в стену – тупик. Возвращаемся обратно.

– Какой смысл было ставить решётку? – спрашивает инженер. – Если здесь ничего нет?

– А разве клады не закапывают? – спрашиваю я. – Надо рыть здесь.

– Клады не закапывают у самого входа, – возражает отец.– А чем рыть? У нас нет лопаты. А если б даже и была, копать невозможно: кругом сплошные каменные плиты.

– Перо! – говорю я.
– Что за перо?

– Там, в тупике. Я долго не мог сообразить, что за полосы на стене. Теперь всё сходится. На стене нарисовано петушиное перо.

– С чем сходится-то? – спросил инженер.

– Алитет оставил мне на память перо, и на стене тоже перо. Значит, оно там не случайно.

Мы пошли обратно по коридору, обследовали стену. Рисунок, видимо, давно стёрся. Трудно даже предположить, что когда-то здесь было изображено перо. Но я его ясно представляю по каким-то смутным очертаниям. И тут мы одновременно, как по команде, задираем головы вверх. Лучики наших фонариков устремляются в темноту. Света оказывается достаточным, чтобы понять: потолок, если он и существует, находится где-то высоко-высоко. Глаза адаптируются к полумраку, и я вскрикиваю: «Эврика! Нашёл!» Да, я увидел его – мощный стальной крюк, ввинченный в стену прямо над головой инженера. До него не так близко, как хотелось бы, но зато становится понятно, что загадка пещеры существует: здесь были люди, и крюк – доказательство их целенаправленной деятельности.

– Нужна верёвка, – говорю я, чувствуя вину за то, что уже во второй раз пришёл искать сокровища, совершенно не подготовившись.

А ведь знал, что потребуется всевозможное снаряжение. Столько книжек прочитал о путешественниках и охотниках за сокровищами! И всё без толку.

– Мало читать книжки, – сказал отец. – Нужен опыт. Теперь он у тебя есть.

– Не расстраивайся, Самат, – поддержал отца инженер. – Есть, о чём рассказать Марине. Ей понравится твоя находка. Главное, что путь к разгадке практически открыт. Мне бы очень хотелось, чтобы мои отношения с дочерью были такими же, как у тебя с отцом. Завидую вам! Как ты думаешь, такое возможно?

Он обращался ко мне как взрослый к взрослому, а я всё ещё чувствовал себя мальчишкой – Салагиным, маленькой деткой, метр сорок.

– Нет, – отрезал я жёстко, и сам испугался этой жёсткости. – Маринка будет рада вам лишь при условии, что мы принесём сокровища.

Инженер оторопел. А я, конечно, хитрил. Зуд игрока снова проснулся во мне, и я стал манипулировать расколотым противоречиями мозгом инженера в своих корыстных интересах. В игры играют для того, чтобы побеждать, а не сдаваться.

– Подсадите меня, – сказал я инженеру с отцом, я попробую зацепиться  за крюк и, может быть, подняться на него.

– Убьёшься, – проворчал инженер, хотя мои слова показались ему убедительными, и посмотрел на отца: – Попробуем?

Отец помедлил, потом кивнул. Он никогда не спешил.

Руками я упёрся в стену, а инженер с отцом взяли меня за ноги и стали поднимать. Перебирая руками по холодному камню, удалось добраться до крюка, моего метра сорока как раз хватило, чтобы подтянуться и, осторожно нащупывая ногами неровности стен и пользуясь ими как ступеньками, взобраться на толстую железяку. И только тут стало по-настоящему страшно. Взобраться-то было хоть и сложно, но возможно. А как теперь отсюда спуститься? Железо было предательски мокрым: одно неверное движение – и соскользнёшь вниз. Не факт, что тебя поймают.

– Что там? – крикнул инженер.

– Пока ничего, – постарался ответить я спокойным тоном, достал из кармана фонарик и включил.

Включатель щёлкнул, лампочка мигнула и погасла: батарейка села. Я держался за камни и понимал, что дальше не смогу ступить ни шагу, то есть невозможно ни подняться вверх, ни спуститься вниз. Положение было безвыходным. Однако голова работала ясно, и никакой паники не было. Да и чего бояться, когда рядом отец и инженер, они-то всяко что-нибудь да придумают.

Отец с инженером пытались осветить стену, по которой я надеялся вскарабкаться в поиске уступа или какого-то нового хода. Только свет фонариков оказался слабым, поэтому ничего толком нельзя было рассмотреть. Я осторожно поднял голову вверх, пытаясь определить, как высоко находится потолок, и в это время неожиданная вспышка ослепила меня. Я чуть не свалился, еле удержав равновесие. Папа и инженер что-то закричали, но слов невозможно было разобрать. Луч свет отклонился в сторону, и я увидел, как ко мне спустилась верёвочная лестница. Я инстинктивно ухватился за неё, но кто-то невидимый спустил её ещё дальше – до взрослых. На вопросы отца и инженера «невидимка» не отвечал, и, хотя они были взволнованы не меньше меня, лестница была воспринята как дружеский жест, поэтому никто не стал возражать, когда я полез по ней наверх. Там наверняка был кто-то свой. И я не ошибся. Метра через два я оказался на уровне площадки, с которой начинался просторный зал пещеры. Человек на уступе подал руку и помог мне выбраться. За мной поднялись и отец с инженером.

Незнакомец оказался историком Равилем по прозвищу Радж Капур.

– Как ты здесь очутился? – спросил отец.
– Так же, как и вы.

– Это нечестно! – возмутился я. – Ты украл наше открытие!

– Ничего я не крал, и нет никакого открытия, – сказал Равиль. – Ничего нет. Одни камни и половина нашей группы.

– Какая половина? – растерялся инженер.

– Худшая. Здесь их не слышно, но рядом, за стенами, идёт партсобрание. Повестка дня – Митрич против Германа. Перчатка брошена. Дуэль состоялась. Никто не убит, а секунданты выясняют отношения.

– Какие секунданты? – спросил отец.

– Дядя Стёпа и Николай.
Для меня было полным бредом то, что нёс Равиль. Каким-то чудом наша группа находилась в пещере, в которую мы попали с таким трудом. И мало того, народ припёрся в такую даль, чтобы провести очередное собрание.

– Как они все сюда попали? – прошептал я, голос почему-то почти пропал.

– Через лес, – ответил Равиль. – Вы шли снизу, и, видать, очень сложно. А я прошёл сюда через верхний грот. Там есть узкий лаз. Пока народ занят разборками, я решил осмотреться и неожиданно услышал ваши голоса.

– А лестница откуда?
– Не знаю. Разве она не ваша?
– Значит, Алитета, – предположил я.
– Кто такой Алитет?
– Пастух.

– Поня-атно, – протянул Равиль, хотя по его лицу было видно, что он вообще ничего не понимает.

– Что ж, пойдёмте к нашей группе, – предложил отец, – пока фонарики окончательно не потухли.

Мы подошли к расщелине, сквозь которую пробивался дневной свет, а вместе с ним в пещеру врывались резкие голоса людей. Мы стали выбираться. Лаз, который показал нам Равиль, оказался узким. Даже я втиснулся в него с трудом. Отец умудрился разодрать плечо об острый каменный выступ, но больше всего досталось плотному на вид, но довольно объёмному инженеру. При попытке пролезть он повредил себе ступню и захромал. Странно, конечно. По моим представлениям, он должен был расцарапать себе живот или задницу, но нет – зацепился ногой за торчащий камень и вывихнул её.

Мы вышли в лес, после холодильной камеры пещеры показалось, что нас обдало жаром – как из печки в бане, когда плеснёшь водой на раскалённые камни. Недалеко, на небольшой полянке, сгрудилась наша группа и о чём-то ожесточённо спорила. В центре спора, как и говорил Равиль, находились Герман и Митрич.

– Они хотели драться, – пояснил Равиль, – и ушли выяснять отношение в горы. А чтобы всё было по-честному, взяли с собой Стёпу и Николая. Только Нина забеспокоилась и поставила всех на уши, а то бы до смертоубийства дошло.

– Не дошло бы, – повернулся к нам дядя Стёпа, – я же мент.

– И я б не позволил, – поддержал Николай Степана, – однако мужикам разобраться надо. Пусть наконец примут решение, как им жить дальше.

– Никакие мужики принимать решение не будут, – отрезала Нина. – Я как жила с мужем, так с ним и останусь, нечего тут трагедию разыгрывать. Ошиблась баба, а все вдруг всполошились. Разве случилось чего страшного? Я ж не изменяла никому и никому ничего не обещала. Размечталась на мгновение о любви и счастливой жизни с сильным крепким человеком – романтика в попе заиграла. Но это ж не преступление. Пусть нет её, счастливой любви, но дайте хоть помечтать-то! Ведь я певица, а без мечты и песни не поются.

Нина отвернулась и заплакала – тихо так заплакала, чуть слышно. Секунду все стояли молча. А потом зашумели, заспорили, перебивая друг друга.

– Одна паршивая овца всё стадо портит, – выкрикнул кто-то, переключая внимание на Германа. – Он всем хамит и ни разу не извинился, пацана чуть не погубил. Староста, почему вы молчите? – обратился он к отцу.

– Хамство должно быть наказано, – отец повернулся к Герману и продолжил: – Думаю, Герман, вы сами себя наказали, вызвав к себе ненависть группы. И я абсолютно не понимаю, почему вы заперли Самата в дольмене? Зачем? Что он вам сделал?

Герман, до этого яростно сжимавший кулаки, вздохнул:

– Я же много раз объяснял, что никакого отношения к этой истории не имею.

– Тебе нельзя верить, – раздалось в толпе. – Всем своим поведением ты подтверждаешь, что был тогда у дольмена. Да по тебе тюрьма плачет!

Герман посмотрел на меня и сказал:
– Не знаю, зачем вы городите весь этот бред. На самом деле ничего подобного не было. Я в то время находился совсем в другом месте.

– Он просто боялся тебя, вот и соврал, что не видел, всё и так ясно. Не надо сейчас ничего придумывать.

– Он и не придумывает, – вмешалась Нина. – Герман был со мной. То есть мы с ним встречались тогда, вот он и не смог объяснить, почему отсутствовал, – просто выгораживал меня. Пусть Самат честно расскажет, как было дело.

«Никогда не надо врать, чтобы не попадать в глупые ситуации, – подумал я. – Даже из благородных побуждений».

– Я не лгал, – сказал я. – Я действительно не видел, кто меня запихнул в дольмен и запер. Может, он, а может, Шалбан или Алитет.

– Какой Шалбан, какой Алитет?

– Молодое поколение – поколение лжецов, беспринципное и ничтожное! Представляю, что будет со страной, когда «маленькая детка ; метр сорок» превратится в метр восемьдесят. – Глаза Митрича презрительно сощурились. – Страну будет не на кого оставить!

Митрич затянулся сигаретой и яростным вулканом выдохнул дым в мою сторону. Мне никогда не нравился запах табака. Я не желал его нюхать, особенно из вонючей глотки Митрича. Вот если Николай, к примеру, курит свою «Приму», я терплю, потому что прощаю ему слабость и приверженность к вредной привычке, и поэтому даже табачный дым его сигарет мне не противен, он какой-то свой. А то, что выдохнул Митрич, было тошнотворно непривычным, чужим, ненашенским – тревожным. Это вывело меня из себя. Я не мог стерпеть ничем не обоснованной несправедливости и завёлся:

– Не трогайте моё поколение, вы, ископаемые окаменелости! Знаете, чему я научился в походе от вас? Я научился лицемерить, лгать, ненавидеть, оправдываться и испытывать чувство непомерного стыда. А от своего поколения – дружить и любить, прощать и доверять. С ужасом думаю о том, что взрослею. Не хочу быть таким, как вы. Не хочу быть взрослым. И отстаньте от Германа! Простите ему его убожество. Нельзя человека наказывать только за то, что любовь его нелепа и бездарна. Возможно, сердце его заросло сорняками. Чтобы душа плодоносила, надо время от времени перекапывать её.

Я чувствовал себя как Остап Бульба на лобном месте.

– Понимает ли кто меня? – Мой вопрос казался безнадёжно риторичным.

– Я понимаю, – тихо сказал отец.

Я вздрогнул и, побоявшись, что заплачу, развернулся – и пошёл прочь. Но потом всё же остановился и добавил так, чтобы всем было слышно:

– Кстати, в дольмене я был заперт с котом Равиля. Вы думаете, Кекс сам пришёл в такую даль? По собственной инициативе? Вероятно, кто-то помог ему дотуда добраться.

У подножья горы меня нагнали отец и прихрамывающий инженер. Шли молча. Каждый думал о чём-то своём.


Глава 5. Пиратский клад

Инженер сказал, что обедать не будет, и заспешил к Маринке. Я напросился пойти с ним. Никто не возражал.

Маринка лежала у окна в большой многоместной палате, куда нас нехотя, но всё же пустили медсёстры. Она выглядела здоровой и обрадовалась нам. Инженер в деталях и лицах стал рассказывать историю о нашем походе за кладом. Маринка от души хохотала над нашими промахами, особенно ей понравилась инженерская версия моего убойного монолога в защиту молодого поколения. Соседки по палате прислушивались к рассказу инженера и тоже смеялись.

– Всё смолкло после пламенной речи Самата, – ёрничал инженер. – Птицы небесные попадали с неба, звери лесные попрятались в норы, а пришлые люди забились в конвульсиях. Пафос яростной речи, потрясшей округу, поднялся высоко над горами, и грозою разразился далеко за перевалом.
Я сам от души веселился над забавными выходками инженера. Напряжение дня спало, можно было расслабиться. «Пусть я выгляжу в глазах других идиотом, – думал я. – Просто привык общаться с книгами, а с людьми нормально разговаривать так и не научился. Вечно тушуюсь, а если и говорю, то обязательно невпопад. Зато у Маринки с отцом налаживаются отношения, и, похоже, они оба этому рады. Пойду-ка я отсюда, не буду им мешать».

– Самат, ты куда? – удивилась Маринка.

Я оглянулся в дверях:
– Как куда? На кудыкину гору.

– Постой, что ты раскудахтался? Мне казалось, что ты хотел найти клад…

– Хотел – значит, найду. В следующий раз.
– Без меня?
– Можно и с тобой, – я улыбнулся. – Пошли!
– Не-а!

Озорство светилось в её взгляде, и я почувствовал, что она знает какой-то секрет, которым не прочь поделиться. Сдерживается, но слова вот-вот сами выскочат.

– По глазам вижу, что ты что-то придумала. Давай, колись!

– А на стене точно было перо или тебе всё же показалось?

– Мне Алитет оставил тогда у дольмена петушиное перо, наверное, поэтому и линии на стене показались мне рисунком.

– А куда указывало перо?
– Перо может на что-то указывать?
– Не тупи, один конец у него острый. Куда он был направлен?

– Вниз.
– А ты полез вверх?
– Но внизу же каменный пол.

Моя подруга покачала головой.

– Самат, а ты точно читал книги про искателей кладов?

Я посмотрел на неё: девчонка не шутила.
– Марина, я обязательно найду сокровище Алитета.

– Я в тебя верю!


*  *  *
– Папа, мы с тобой снова идём в пещеру, – сказал я запыхавшимся голосом, влетая в комнату.

Отец даже не удивился. Словно ожидал подобной выходки.

– Я уже устал сегодня, – ответил он. – Возьми с собой Равиля, его, как историка, тоже интересуют клады.

Я побежал к Равилю и всё объяснил ему.
– Пойдёшь со мной?

Равиль сдвинул шляпу на затылок и поднялся с кровати.
– Пойду, конечно.

Он даже не спросил куда, будто всё знал заранее и ждал меня. Однако оказалось, что он и не собирается никуда торопиться.

– Давай-ка на этот раз хорошенько подготовимся и возьмём с собой всё необходимое снаряжение и, разумеется, продукты. Если и не найдём ничего, хоть пообедаем на воздухе и полюбуемся видом с горы. Когда ещё доведётся здесь побывать! – предложил Равиль. – Пойди поужинай, собери рюкзак и выспись хорошенько, ведь набегался сегодня, философ.

В равилевском «философе» я не почувствовал ни иронии, ни оскорбления, хотя, наверное, и его шокировало моё сегодняшнее ораторское искусство. Я впервые отнёсся к Равилю не как к Радж Капуру из индийских коммерческих фильмов, а как к товарищу по прежним детским играм, как к Ринату или Петре.

– Равиль, а вдруг кто-нибудь найдёт клад раньше нас?

– Успокойся, парень, клады даются только тому, кто их достоин. Тому, кто изо дня в день трудится ради осуществления своей мечты. Никто, кроме тебя самого, не в силах отыскать заветное сокровище.

– Все равно я буду волноваться до утра, Равиль. Мне не дают покоя цифры – «девять» и «семь». Я умею разгадывать слова, но с цифрами у меня ничего не получается. Это словно другой мир.

– Я тоже думал о них, – ответил Равиль. – Есть одна догадка. Мне кажется, что цифры и петушиное перо связаны между собой. Наверняка, мы завтра с этим разберёмся.

Я шёл и думал: «Как это петушиное перо может быть связано с числом «97»? Ну Равиль, ты и загнул!»


*  *  *
В пещере явно кто-то до нас побывал. Кто-то открывал решётку, кто-то искал сокровище, которое я уже считал только нашим – моим и Маринки. Я это понял, как только увидел окурки. Много окурков. Складывалось впечатление, что здесь побывала большая группа курящих туристов.

– Здесь был только один человек, – сказал Равиль. – Он стоял долго у выхода из пещеры. Может, кого-то ждал. И курил, и курил…

– Сто грамм никотина убивают лошадь, – сказал я. – Он хотел умереть?

– Этого нам знать не дано.

– А что же нам тогда дано знать? – передразнил я Равиля.

Равиль поднял окурок и внимательно рассматривал его.

– А дано нам знать, что здесь побывал егерь.

– Да, егерь, – уверенно заявил Равиль. – Всё сходится. Здесь побывал егерь 97-го пехотного полка. И курил он чудом сохранившиеся немецкие сигареты времён войны «Eckstein № 5». Вот полюбуйся… – Он протянул окурок.

– Алитет? – я ужаснулся.

Я был не дурак. Стёклышки в калейдоскопе складывались в единственно возможный узор. И этот узор совпадал с равилевским видением.

– Зибен-унд-нойнцихь… – произнёс я. – Значит, мне не померещилось тогда, у дольмена. Я действительно слышал немецкую речь?

– Возможно, так оно и есть. В 1942 году здесь осуществлялась операция «Эдельвейс», и немецкие солдаты шли через горные перевалы. Никогда не знал, что им удалось дойти до моря. Давай посмотрим, куда показывает петушиное перо, которое, кстати, было эмблемой 97-го полка.

Мы прошли вглубь небольшого каменного коридорчика. Теперь, при свете более ярких фонариков, было очевидно, что перо действительно существовало: видимо, кто-то давно вывел эти линии строго по трещинкам каменных стен. Верхняя часть пера загибалась влево, а нижняя, острая, указывала строго вниз – на каменный пол. В полу были видны крупные расщелины, в прошлый раз их не было.

– Сойди с плиты, – приказал Равиль.

Я отошёл, а он поддел большую плиту ледорубом и потянул на себя. Плита медленно, словно нехотя, подчинилась его усилиям. И надо представить, насколько я взволновался и какое впечатление испытал: так не могло быть в реальном мире. Где-то в глубине сознания я понимал, что пиратские сокровища возможны только в детских приключенческих книжках, поэтому и мои попытки найти клад были своеобразной игрой – продолжением книжных историй, как игра в морские сражения с Маратом или сочинение заданий для Петры и Рината.

Плита лежала на стальных трубах, таких же толстых, как и крюк, ввинченный сверху. Равиль посветил в открывшийся люк – увы, ничего разглядеть было невозможно, надо было спускаться вниз. Но как?

– Верёвочная лестница! – догадался я. – Теперь понятно, зачем ввинчен крюк. Надо сходить за верёвочной лестницей и прикрепить её за крюк.

– Не надо, – сказал Равиль. – Крюк, видимо, использовали для спуска и подъёма грузов. – Посвети мне, в стену вбиты железные скобы. Думаю, можно спуститься по ним.

И тут всё во мне взбунтовалось:
– Равиль, это мой клад, мой и Маринкин, я должен спуститься первым.

Равиль в раздумье покачал головой и попытался удержать меня.

– Клады, Самат, принадлежат государству. Здесь может быть опасно. Что я потом скажу твоему отцу, если что-то случится?

Но я его уже не слушал и спускался в «преисподнюю». Равиль последовал за мной.

Внизу нас ждало разочарование. Не было пиратского сундука с сокровищами и не было немецкого бункера. В небольшом зале нижней пещеры сухо, стены неровные. Возможно, это помещение когда-то использовали под склад.

– Смотри! – воскликнул Равиль, с трудом выдвигая из-под выступа стены какой-то деревянный ящик.

Но посмотреть я не успел. В это мгновение плита над нами пришла в движение и захлопнула выход на поверхность.

Равиль бросился вверх по скобам, но приподнять плиту не сумел.

– Что за шутки? – закричал он.

Ответа не было. Стало настолько страшно, что я закрыл глаза и крепко зажмурился. Появился солнечный мишка. Мой талисман был со мной, а значит, всё будет хорошо. Мне не привыкать: уже во второй раз закрывают в кавказском каменном мешке. Видимо, в горах такие обычаи: подержат немного для страха, а потом отпускают. Хорошо, что на этот раз я не один. Да и Равиль молодец – побеспокоился: у нас с собой куча снаряжения и продукты. Не пропадём.

Пока я стоял, зажмурившись, и приходил в себя от произошедшего, о мои ноги потёрлось какое-то существо. И хотя я вздрогнул от неожиданности, но, открывая глаза, уже примерно представлял, кого могу увидеть. И не ошибся. Это был Кекс.

– Кекс! – закричал я радостно. – Ты опять со мной!

Равиль чуть не слетел с лестницы, услышав мой крик.

– Ты что орёшь? – возмутился он. – И так сердце не на месте. Кто же мог так зло подшутить над нами?

– Это Шалбан, – сказал я.
– Кто такой Шалбан?

– Тот, кому ты всё время проигрывал в дурака.

– Митрич? – Равиль удивился. – Не могу поверить.

– А откуда, по-твоему, взялся Кекс? Такое со мной уже во второй раз. Ты веришь в совпадения? Мне думается, что Митрич подбрасывает его, для того чтобы подозрения падали на тебя, он же не предполагал, что в пещеру я пойду с тобой.

Равиль задумался.

– Давай посмотрим, что в ящике, раз мы все равно здесь, – предложил Равиль.

И мы поняли друг друга. Со стороны это могло бы показаться смешным: два недоумка позволили заманить себя в ловушку, но, тем не менее, их больше волнуют призрачные пиратские сокровища, нежели собственная судьба.

Ящик не был заперт, крышка легко снималась. С волнением и надеждой мы заглянули внутрь: ящик более чем наполовину был заполнен пачками сигарет. Немецких сигарет.

– Вот те и сокровище! – выдохнул Равиль.

– Значит, здесь побывали до нас, – сообразил я. – Ведь кто-то же курил у решётки.

– Ну это и так понятно, – кивнул Равиль. – Думаю, нас скоро хватятся и начнут искать. Отец твой знает, где мы, так что найдут. А пока предлагаю обследовать пещеру. Может, обнаружим ещё что-нибудь интересное. Только давай экономить свет. Пока одного фонарика нам хватит, я выключу свой.

Я согласился.

Метр за метром мы обследовали стену нашей пещеры, но ничего не обнаружили: ни бокового хода, ни каких-либо других ящиков. Утомившись, сели пообедать. Открыли по банке консервов. Кекс оказался тут как тут и потребовал свою долю. Выделили и ему порцию.

– Ты как хочешь, а я вздремну, – сказал Равиль и улёгся головой на рюкзак. – Так время пройдёт быстрее. Туши свет.

Предложение было разумным. Я устроился было рядом с Равилем, но лежать на камне оказалось довольно-таки холодно.

– Знаешь что, полезай-ка ты в ящик, – сказал Равиль. – Сигареты, конечно, жалко, но спать на них не так холодно.

Мы снова включили фонарики и стали устраивать мне «постель» на  пачках немецких сигарет. Табачный аромат лез в ноздри, он был непривычен, однако не противен. Но что это? Под грудой сигарет обнаружилась стопка тетрадей. Я взял одну и полистал: страницы заполнены мелким аккуратным почерком, трудно разобрать в полумраке, что это за язык, хотя и можно предположить, что писал немец.

И тут раздался стук. Именно оттуда, где находился люк в пещеру. Я бросил тетрадку, схватил топорик и стремглав бросился вверх по скобам. Стал изо всех сил колотить в каменную плиту и кричать:

– Па-па!

Плита стала отодвигаться, и встречный свет фонарика ударил в глаза.

– Па… – начал было я и замолк: на меня сверху смотрело седовласое чудище.

Это был всё тот же Алитет, мой давний знакомый. Или, как я теперь понимал, немец. Неужто настоящий немец? Фашист? Почему ж он не убил меня? Ещё тогда, у дольмена? И снова, как и раньше, старик поманил меня рукой. Мол, выходи. Я вылез и решил с ним поздороваться, но от волнения забыл все немецкие фразы, которым учила Анна Фёдоровна, и вместо приветствия сказал: «Хэнде хох».

Следом за мной вылез Равиль.

– Данке, – сказал он Алитету.

Старик заговорил, речь его оказалась долгой. Слова вырывались из его гортани, как из каменного мешка, бились о стену и, отражённые эхом, доносились до наших ушей. Мы ничего не понимали, будто между нами была временная пропасть. Единственное, что я уловил, – «Отто».

– Его зовут Отто? – удивился я и посмотрел на Равиля.

– Да, – ответил Равиль. – Это немецкий писатель, в прошлом – альпинист, он воевал в здешних местах в 1942 году.

– Что он здесь делает?

– Ищет в горах останки товарищей, принимавших участие в операции «Эдельвейс», и хоронит их.

– А что за тетради внизу?

Равиль перевёл вопрос.
– Это списки погибших и пропавших без вести, – ответил Отто. – Информацию о них я собирал тридцать лет.

– Ты не фашист? – спросил я.

Он, кажется, понял и покачал головой. Я попытался тоже поговорить с ним:

– Нойн унд зибцихь? – спросил я.

Отто улыбнулся.
– Найн, зибен унд нойнцихь!

– Он просит, чтобы мы передали тетради в военный архив, – сказал Равиль. Я пообещал ему. Давай достанем их.

Тут из пещеры раздалось жалобное мяуканье.

– Кекс! – заволновался я. Надо спасать кота!

Когда я вылез из люка с котом и тетрадями, Отто уже не было.

Мы выбрались из пещеры и тронулись в обратный путь

– Но кто и зачем запер нас? – спросил Равиль.

– Кроме Шалбана, этого сделать никто не мог, – ответил я. – Подлость должна быть наказана, зря я тогда не подстрелил его.


Глава 6. Ваш враг – Теллер

– Марина, прости, ничем не могу тебя порадовать. Ты же и сама понимаешь, что не бывает никаких пиратских кладов, – сказал я, навестив подругу в больнице. – Не расстраивайся. Надо честно признаться: герой из меня не получился, и вернусь я в Санаторку никому не интересным маленькой деткой, метр сорок. Ну и плевать, это не столь важно, сейчас я хочу лишь одного, чтобы ты выздоровела.

Маринка рассмеялась:
– Вернёшься ты, скажем, не метр сорок, а метр сорок два, как минимум.

– Не вижу большой разницы.
– Поиски клада были весёлой игрой и только. Настоящее сокровище находится в твоём сердце. Найди его – и будешь жить в гармонии с миром. Запомни, счастье внутри тебя, и оно не может зависеть от внешних условий.

– Маринка, ты играешь в мою игру? – улыбнулся я.
– Да, – расхохоталась она. – В философа!
– Ты самый лучший философ! И я опять проиграл.

– Пока я проигрываю. Надо было слушаться врачей и не скакать ни в горы, ни к морю. Глупо как-то всё получилось. Увы, я переоценила свои возможности, моё сердце оказалось слишком слабым и подвело меня. Жалко маму, она всё время плачет. И папа у меня оказался классным. Обидно, что я его раньше совсем не знала. Если б у меня было время, мы бы с ним стали лучшими друзьями.

Мне абсолютно не нравилась тональность Маринкиной речи.

– Самат, врачи сказали, что мне нужна операция. В ближайшее время меня увезут в Москву. И… – она замолчала.

– Что «и»?
– И я не уверена, что операция будет удачной.

Я помрачнел.
– Самат, давай сбежим к морю и погуляем, как тогда? А вечером пойдём к взрослым на танцы и устроим ералаш?

– Тебе ж запретили вставать… – начал было я, но тут увидел Маринкины глаза.

В них была не просьба, нет. В них жила надежда. «А-а-а… будь что будет, – подумалось вдруг. – Откажу я ей сейчас, и огонёк в глазах может угаснуть.

– Давай, – заорал я и, наплевав на таращившихся соседок по палате, видимо, посчитавших меня сумасшедшим, отчаянно, во весь голос продекламировал:

напиши на белых стенах,
на дверях больничной клетки,
на халате медсестрички, на округлостях таблетки,
что не видела ты моря, Сингапура и Майями,
что не мерила планету семимильными шагами,
что ещё не овладела
ни гитарой, ни гармошкой,
что ещё не научилась петь в подъезде вместе с кошкой,
на плече татуировку не набила в виде панды,
не носила мини-юбок цвета утренней лаванды,

что ещё не овладела капоэйрой как искусством,
что ещё не разгадала тайну речи Заратустры,
что ещё не приручила ты ни лиса, ни медведя,

что ещё не состоялась в жизни
главная беседа!

напиши на белых стенах,
на клочках стерильной ваты,

на врачебном заключенье,
на периметре
палаты...

Надо было видеть глаза Маринки! В них было много жизни!

– Бежим! – сказала она тихо.

– Нет, мы пойдём медленно-медленно мимо медсестричек по периметру больницы.

Маринка улыбнулась.

– Чьи это стихи? Мне хочется жить от таких строчек…

– Да это ж Лола Грей!

– Не слышала раньше. Известная?

– Очень! Ей когда-то врачи тоже предрекали, что она не справится с болезнью и, как бабочка-коробочка, отправится на небко. И что ты думаешь? Угадали ровно наполовину: она назло им выздоровела и в небо попала – стала парашютисткой, не вылазит теперь из него.

– Ух ты! А я бы хотела жить в море! Я же Ма-ри-на!

На самом выходе дежурная нас засекла.
– Вы куда, молодые люди?

Я приложил палец к губам – мол, тихо, не шуми – и показал на улицу. Дежурная понимающе кивнула и не стала поднимать шум.


*  *  *
Яркое солнце на чистом голубом небе, кажется, готово спалить нас. Но мы с Маринкой не в обиде на него. Нам по сердцу его беспечное настроение. Мы идём по раскалённому асфальту курортного городка, взявшись за руки, и молча беседуем друг с другом. Да-да, именно молча. Бывают такие минуты, когда понимаешь друг друга без слов.

Гудронные пары асфальта, врываясь в ноздри, вызывают воспоминания о санаторской стройке, тем более что к ним примешивается тревожный чесночный запах.

– Карбид?! – удивляюсь я.
– Что? – Маринка отвлекается от мыслей и не может понять моего восклицания.

– Пахнет карбидом, – говорю я. – Значит, где-то работают сварщики.

– А-а-а… – Маринка не понимает, куда я клоню.

– В мае, когда я ещё не был взрослым, мне хотелось взорвать Шалбана, да Шах не позволил. Настало время исправить ошибку.

– Чёрная метка? – спрашивает Маринка.
– Да, чёрная метка выдана, и возмездие должно свершиться.

– Именно сейчас, когда я хочу на море?
– Именно сейчас, когда мы оба хотим на море!
– Тогда идём за карбидом?

– Тогда… – я взглянул на Маринку – её больничный халат меня смущал, – помедлил, но всё же решительно закончил фразу: – идём за карбидом.

Карбид находился там, где он и должен был быть, – в строившемся доме, на лестничной площадке в открытом бумажном куле. Рабочих рядом не было, и мы отсыпали немного карбида в валявшееся рядом ведро. Мы шли по улице, ни от кого не скрываясь: Маринка в больничном халате и я с ведром позаимствованного карбида. Никто бы и не подумал назвать наш поступок воровством. Когда берут то, что доступно каждому, как валяющуюся вдоль улицы алюминиевую проволоку или дрова в лесу, – это не считается кражей. Карбид можно было и попросить у строителей, они бы не отказали, но строители отдыхали. Какой смысл их тревожить?

У продуктового магазина мы позаимствовали пустые бутылки из-под лимонада, словно приготовленные специально для нас и дожидавшиеся в дощатых ящиках своей минуты славы. Зарядили их карбидом, приготовили воду. Я настрогал из толстых веток пробок. Со всем снаряжением мы отправились к летним домикам «Молодости» и, прячась за кустами можжевельника, стали пробираться к домику Митрича.

– Надо выяснить, дома ли он, – сказал я и стал уже выбираться из-за кустов, чтобы подкрасться к окну, как Маринка схватила меня за руку и потащила назад.

Митрич, или, как теперь было ясно, по-санаторскому Шалбан, неожиданно появился из соседнего дома, в котором жил Равиль, и, оглядываясь по сторонам, словно вражеский агент или сыщик, направился к домику Теллера, В руках он держал недовольного Кекса, возмущавшегося бесцеремонностью, с которой его вытащили на улицу.

Митрич быстрыми шагами прошёл мимо скрывавшего нас можжевельника. Мне совсем не понравилось, что Кекс, мой постоянный собрат по заключению, оказался в чужой власти.

– Здесь что-то нечисто, – сказал я Маринке. – За ним! Надо выручать кота.

Она кивнула.
Митрич прямиком направился к своему домику и, как мне показалось, зашёл в комнату. Я молча взял в руку бутылку с карбидом, залил её водой. Карбид зашипел, и стал выделяться газ, его резкий запах мог выдать нас. Плотно заткнул бутылку пробкой – теперь медлить было нельзя. Быстро подбежал к раскрытому окну и на мгновение заглянул в него, прежде чем забросить снаряд в комнату. Бутылка уже летела под ноги моего врага, когда я увидел Нину, удивлённо рассматривавшую кота, и растерянного Теллера. Самого Митрича в комнате не оказалось. Он только подбросил кота и удалился, догадался я. Что за странный поступок?

Кекс при виде летящего снаряда не стал философствовать, а вскочил и со скоростью бешеного поросёнка умчался под кровать. К моему ужасу, именно туда, словно в замедленной съёмке, и закатывалась злосчастная бутыль.

– Кекс! – заорал я и, ни о чём не думая, впрыгнул через низкий подоконник в комнату, бросился под кровать и в растрёпанных чувствах выкатился прямиком под ноги оторопевшего от неожиданности Теллера.

В руках у меня была бутылка. Внутри неё в воде резвился карбид. «Сейчас рванёт», – подумал я и даже успел взгрустнуть. Сердце рвалось от отчаяния. Что я наделал?!

Теллер всё понял и попытался вырвать у меня бутылку в ту самую минуту, когда химический процесс завершил свою грозную работу. Я в ужасе зажмурился – мишка появился в ярких лучах солнца, – и раздался хлопок.

Теллер заорал. И Нина позади меня тоже вскрикнула. Я осознал, что в руках у меня всё ещё находилась бутылка, которую так и не разорвало. Из неё вытекала вода с шипящим карбидом. Кекс, воспользовавшись всеобщей оторопью, выскочил из-под кровати и сиганул в окно. «Крикнул зайка: “Ой-ой-ой!” Прыг в окошко – и домой», – пролетела в голове неуместная в данной ситуации фраза. Комната наполнялась запахом стройки. Теллер, отлетевший к стене, держался за голову и медленно валился на пол: вылетевшая деревянная пробка угодила ему в лицо. «Убил! – подумал я. Что теперь будет?»

Нина, подбежав к Герману, суетилась над ним, спрашивая: «Тебе больно?»

– Конечно, больно! – вопил раненый.

В раскрывшуюся дверь влетела встревоженная Маринка и подбежала ко мне.

– Ты цел? Ты не порезался? – Казалось, она не верила, что я всё ещё жив.

Я молчал в полной прострации. В голове было пусто: ни намёка на какую-либо мысль. Только бесконечное горячее пространство – то ли Гоби, то ли Каракумы, – а впереди – мираж, в котором маячили какие-то люди.

В дверях появился Митрич. Разве могла моя игра завершиться без него? Митрич в жёлтых шортах и огромных полукедах походил на клоуна: сейчас он скажет что-нибудь смешное, и все захохочут.

– Попались, голубки? – съязвил он при виде Нины, хлопотавшей возле Германа. – Что он здесь делает?

Никто не засмеялся, а Нина тут же успокоилась и взяла себя в руки.

– Разве не видишь? Герман поранился. Дети позвали меня на помощь, и я предложила ему зайти.

Возникла пауза. Враньё было неуклюжим и очевидным.

– А почему они меня не позвали? – Митрич посмотрел на нас с Маринкой и обратился к Герману:

– А что у тебя с глазом?

– Вот этот подлец всё время меня преследует, – Герман показал на меня. – Он хотел застрелить меня.

Митрич удивился.

– Неплохо, – сказал он мне. – Я и сам хотел застрелить этого гада, да нечем было. Значит, ты стреляешь не только из поджигалов, но и из бутылок? Ловко! Честно сказать, никогда бы не додумался, мне надо будет поучиться у тебя. Так это правда, Нину ты позвал?

– Конечно, правда!.. – вдруг вступила Маринка.

– Нет, не правда, – прервал я её. – Мне тошно от вранья взрослых. Пусть сами разбираются. Мой враг – Теллер. Я рад, что нечаянно отомстил наглецу, обидевшему моего отца. Жалею, что не сумел взорвать Шалбана за то, что запер меня в дольмене, а потом и в пещере, за то, что заставлял Нину плакать. Не звал я никого. Теллер уже был в комнате, когда Митрич потихоньку впустил кота.

– Подлец! – прошипел Теллер.

Митрич обозлился.
– Не надо говорить правду тому, кому она не нужна, – сказал он и дал мне щелбан. – Не было его здесь… А если и был, дай прошлому спокойно уйти.

Вот этого я никак не ожидал: Шалбан и Теллер готовы были заключить перемирие и объединиться против меня.

– Зачем вы украли кота? – спросил я.
– Может, он крадёт его всегда, когда нужно отвести от себя подозрение? – спросил Равиль, входя в комнату. – Задумал новую подлость?

Вслед за ним в дверях показалась высокая фигура Отто. Здесь, в комнате, приходилось смотреть на него снизу вверх, чтобы увидеть глаза, и, может, поэтому его седая лохматая голова напомнила мне горную вершину. Как и Фишт, Отто был реликтом, частью той эпохи, которая давно минула, но всё же притягивала к себе нераскрытыми секретами.

– Верни мальчишке планшетку, – набросился Равиль на Митрича. – Жалею, что не раскусил тебя ещё в Бобук-ауле.

Тот растерялся.
– Какую планшетку? Нинину?

– Ни-эт, Оттину, – передразнил Равиль, и грамматический строй русского языка ледяной глыбой рухнул с утёса в ущелье, рассыпался вдребезги, разбившись об острые камни.

– Что за шум, а драки нет? – спросил невесть откуда взявшийся Николай, и тут же в комнате стало совсем тесно.

– Мальчишка чуть не выбил мне глаз, – объяснил Герман, – придётся заявить в милицию.

– Валяй, – сказал дядя Стёпа, – заявляй. Я уже здесь.

Он издевался.
– Меня позвали Равиль и Отто, чтобы помог решить некоторые проблемы. Надо бы вернуть тебе планшетку, Митрич. Она была предназначена для Самата.

– Я могу вернуть всё, что пожелаете, только убейте, но ничего не понимаю.

– Всё ты понимаешь! Там, где ты взял немецкие сигареты, была и планшетка. А в ней – книжка. Вообще-то это вещи Отто. Нехорошо брать чужое. – Равиль стал наступать на Германа.

– Вот эта? – спросила Нина и подала книгу в кожаном переплёте.

Отто поблагодарил, погладил переплёт, словно узнавая, и подал книжицу мне. То, что он говорил, я понимал и без перевода. У него тоже был сын, такой же, как и я. «Тапфер», – сказал он, что означало «смелый». Мне стало приятно, никто не называл меня ни смелым, ни отважным, хотя я стремился быть именно таким. Что с сыном, он не знает и уже не надеется увидеть его когда-либо. Отто верит, что кожаная книга поможет сбыться моим самым дерзким мечтам.

Все молчали, прочувствовав торжественность момента. Никто не жаловался на резкий запах карбида, никто не думал о мелких обидах, да и о крупных, видимо, тоже.

– Что это за книга? – спросила Нелли, взявшаяся неизвестно откуда.

Она стояла в дверях под руку с нашим инструктором. Они ни от кого не скрывались – и это вызвало во мне внутренний восторг: ведь могут же люди уважительно и красиво относится друг к другу! Я раскрыл книжку: первая страница была пустая, вторая тоже. И третья, и четвёртая. В книге вообще не было букв! Только прочерченные линии…

И тогда я всё понял. Это как «касса» для начальных классов, где буквы лежат отдельно от строк. Мне нужно самому научиться складывать из них слова, а слова соединять в предложения.

– Записывай в книгу заветные желания, и они обязательно сбудутся, – сказал Отто.

Он был как сказочник Оле Лукойе, и я ему поверил: если записать желание в волшебную книжицу, то оно обязательно сбудется.

– Значит, я всё-таки нашёл сокровище?! – я обернулся к Маринке, ожидая поймать её радостный взор.

Маринка, прижавшись спиной к стене, медленно сползала по ней – словно устала и захотела присесть. От загара на лице не осталось и следа – оно было неестественно бледное. Глаза были открыты, и стало страшно оттого, что в них не было взгляда: Маринка никуда не смотрела.

– Беги за врачом, звоните в скорую! – крикнул инструктор Нелли, а сам подхватил падающую Марину.


*  *  *
Карета, визжа, выезжала с территории турбазы, и я пытался догнать её. Безрезультатно. Потому что это была скорая карета. Карета скорой помощи. И она увозила Маринку.

Инженер растерянно смотрел вслед машине с крестом.

– Как она? – я задохнулся, добежав до него.

Он не отвечал, и мне стало страшно.

– Что случилось? – повторил я вопрос.

– Сердце остановилось, – сказал инженер. – Ещё бы немного – и всё. Хорошо, что врачи оказались рядом и успели спасти. Говорят, отправят в Москву на операцию.

Мне стало страшно. Я больше не был отважным покорителем гор, я был слабым, беспомощным, ничтожным мальчишкой – маленькой деткой, метр сорок. И вдруг словно кто-то заговорил в моём сознании. Возможно, это был мой талисман-мишка: ты не детка, а отважный путешественник – Салагин, прошедший испытание горами.

– Пойдёмте скорей в больницу! – закричал я отчаянно.

– Мать поехала с ней. Нас с тобой не пустят, – сказал инженер. – Это очень тяжело, но надо просто ждать и молить Бога, чтобы всё было хорошо.

– Бога нет, – возразил я привычно, но, спохватившись, что сморозил глупость, добавил: – Лучше бы он был.

– Лучше, – согласился инженер.


*  *  *
На завтра у нас были билеты на самолёт. А вечером я пришёл к морю встретить закат. И было непривычно встречать его одному. Без Маринки. Луна не стала дожидаться, пока солнце сядет, и появилась на темнеющем небе. На ней тоже было море – море дождей, печали и надежды. Когда совсем стемнело, от берега побежала лунная дорожка, и где-то там, на её горизонте, меня ждала смешная девчонка. Она никогда не обманывала меня и, как обещала, пришла встретиться со мной.

Я отчаянно замахал ей руками: «Привет, Маринка! Как хорошо, что ты есть!»


*  *  *
Когда садишься в самолёт, всё, что с тобой недавно происходило, остаётся позади. И хорошее, и плохое. Нет, ничего не забывается. Просто ты летишь в другую страну, в другую жизнь, и мысли наполняются новыми проблемами и заботами. И невольно понимаешь, что надо дать прошлому спокойно уйти. Конечно, оно ещё не раз будет тревожить тебя и врываться в сознание из самых отдалённых уголков памяти. Но ты не в состоянии повернуть обратно реку времени, невозможно даже перегородить её, хотя неплохо было бы поставить на плотине турбину, наподобие электрической, и передавать время по проводам. В будущем, наверное, так и будет. А пока Ту-134 оторвался от взлётной полосы Адлера и унёс меня от людей, однажды случайно собравшихся вместе, для того чтобы пройти испытание горами. Остались позади и море, и лунная дорожка, и в конце её смешная толстая девчонка.

Рядом со мной – плюшевый мишка: инженер принёс его перед самым нашим отъездом. «Марина просила передать, – сказал он. – Покупали в Сочи специально для тебя. Хотела сама подарить, да не успела. Говорит, что это твой счастливый талисман». На шее медведя – жёлтый туристский галстук с аккуратным прямоугольным узлом. Обняв моего материализовавшегося солнечного друга, я спрашиваю отца:

– Она не умрёт?

Отец не спешит с ответом, и мне кажется, что в калейдоскопе мыслей мы видим с ним одну и ту же картинку. Думаю, отец мог бы и соврать, и сказать: ну что ты, советская медицина сделает всё возможное, и, без сомненья... – и ещё что-нибудь в этом роде. И я бы, наверное, простил ему ложь. Но он говорит просто:

– Думай о ней, и она будет жить. А ещё лучше напиши что-нибудь в заветной книжке Алитета.

Я спохватываюсь: как же сам-то не догадался! Достаю кожаную книжицу и большими буквами вывожу: «Хочу, чтобы Маринка жила!»

– Самат, – зовёт меня отец, и я отвлекаюсь от грустных мыслей.

– Что?

– Хочу сказать, что я горжусь тобой. Ты многому научился, преодолевая горы, и стал совсем взрослым. Ты настоящий путешественник и заслуживаешь небольшой награды.

С этими словами он крепит свой значок «Турист СССР» на мою рубашку. Это приятно и трогательно, когда тебя награждает отец! Выше награды у меня никогда не было.





Эпилог

От Уфы до Санаторки ехали на электричке. А потом я всю дорогу бежал до нашего дома – так не терпелось увидеть бабушку, маму, братишку. Я бежал среди акаций, тополей и боярышника по тропинке, тонувшей в подорожнике и петушках, жадно вдыхал воздух моей маленькой родины и радовался, что снова дома после самого первого в моей жизни путешествия. Отец шёл за мной быстрыми шагами, но никак не поспевал и безнадёжно отстал. Только у самого дома я решил его подождать и заглянул в окно зала. Мама, конечно, ждала нас, увидела меня и всплеснула руками. Марат тут же выбежал на улицу и больше не отходил от нас.

Мы вошли в дом. Что и говорить, радости встречи не было предела. Бабушка уже хлопотала на кухне и накрывала на стол. Первым делом мы вручили небольшие подарки: конфеты «Ассорти» и оранжевые, как солнышко, апельсины – для всех, маме и бабушке – необычные для наших мест белоснежные каллы и сочинские бокалы с гравировкой, братишке достался помповый пистолет-автомат, стреляющий теннисными шариками. Конечно, я был «убит» первым же выстрелом, угодившим в нос, но не огорчился, а наоборот, это привело меня к безудержному веселью: мы с братишкой стали беситься и гоняться друг за другом. Отец еле угомонил нас, сказав, что соскучился по настоящему чаю. И нас тут же усадили за стол. Настоящий чай заваривался в фарфоровом парнике, пили его с молоком и обязательно из блюдечка. Надо ли говорить, что заварка была индийская, краснодарский чай, на наш вкус, оказался довольно-таки слабым. За угощениями я взахлёб рассказывал о нашем походе.

– А ты вёл дневник? – вдруг спросила мама.

Я показал заполненный блокнотик, и мама стала первым читателем моих записок.

– У меня есть новая книжка, – сказал я, – но о ней я расскажу в следующий раз, надо ещё и самому многое обдумать.

Ночью я никак не мог заснуть. Мама подсела ко мне на кровать.

– Мне понравился твой дневник, пиши ещё, – похвалила она и спросила. – Значит, ты доволен поездкой?

– Мам, я не сумел достичь поставленных целей, и из того, что задумывал, ничего не сбылось. Меня не за что уважать, а значит, и ребята будут по-прежнему звать салагой, ведь они не знают, что я – дровосек и философ. – Голос мой был трагически печален. – Мама, я так и не повзрослел и, наверное, навсегда останусь маленькой деткой. Я не стал сильным и смелым, как Гойко Митич, даже мускулы – и те не сумел накачать. Я никого не спас на невольничьей дороге. И мне нечем похвастаться перед Олей – думаю, я буду ей совсем не интересен. А главное – я так и не нашёл пиратского клада, хотя и очень хотел. Мы только шли и шли через горы, ничего необычного с нами не происходило.

– Ну-ну, – улыбнулась мама. – Судя по дневниковым записям, ты многое узнал и многому научился. Например, научился мыслить и делать выводы. Независимость и самостоятельность в суждениях – первый признак настоящей взрослости. На твоём пути будет ещё много кладов, всему своё время, они тебя подождут.

– Да, сказал я. – Пусть подождут. Одна девочка говорит, что настоящий клад нужно искать только в своём сердце. Видимо, чтобы найти его надо совершить не одно путешествие.

– Правильно говорит твоя девочка. Познакомь меня с ней.
Я поднялся с кровати и сказал:
– Пошли!

– Куда? – удивилась мама.
– Сейчас увидишь.

Мы вышли на ночную улицу. На тёмном небе среди сверкающих звёздочек ждала меня полная луна.

– Смотри, – сказал я маме. – На луне тоже есть море, а на море – серебристая лунная дорожка. Она ушла по ней и ждёт меня у самого горизонта. Мы можем помахать ей рукой.

Мама не сразу поняла меня.
–Это твоя новая игра?

И тут до меня стал потихоньку доходить тайный смысл нашей с Маринкой дружбы – словно камешки в калейдоскопе наконец сложились в секретном мозаичном узоре. Как же я сразу не догадался?! Разве трудно было сообразить, что толстая смешная девчонка и мишка, которого я так часто вижу в лучах заходящего солнца – одно целое? Что мой талисман каким-то чудом принял образ Маринки и оберегал меня во время похода?

– Извини, я тебе потом всё объясню, – сказал я маме. – Мне и самому надо всё осмыслить.

Я ушёл спать, совершенно потрясённый неожиданным открытием. Я спал и во сне видел горы и уходящего в них Алитета. Видел Маринку. Солнце за её спиной садилось в море, и лучи его не позволяли всмотреться в лицо девушки. «Жизнь состоит из встреч и расставаний. Привыкни к этому и дай прошлому спокойно уйти, шептала мне она. – Завтра тебя ждут великие дела: нужно разгадать новые загадки Петры и Рината, рассказать об идее с рацией Шаху и уберечь Олю от любой опасности, которая может ей угрожать».

А потом что-то пушистое и мягкое бесцеремонно вспрыгнуло ко мне на кровать, и я немедленно вскочил. Даже при тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь плотные шторы, нельзя было не узнать довольной нагловатой морды моего верного товарища, случайно разделившего со мной перипетии горного перехода. И как же я был рад ему!

– Кекс! – заорал я. – Нас что, снова заперли? Значит, приключения продолжаются?





Краткое содержание

Предисловие
И если было даровано тебе пристанище, не отвергай его, каким бы убогим оно ни казалось.
Счастье лишь в терпеливом познании, и даётся оно тому, кто научился находить скрытые смыслы.
Все предисловия немного занудны.

Часть I. Секретик

Глава 1. Три тысячи книг
Книги не о любви бессмысленны и даже вредны.

Глава 2. Короткое замыкание
Есть только два способа решения задач: в сложном найти простое, а простое представить как сложное.

Глава 3. Альтернатива
Одна разгаданная тайна, как правило, позволяет раскрыть другую. Скромная находка порой позволяет совершить великое открытие.

Глава 4. Шалбан
В каждом из нас живёт Родион Раскольников.
Следует опасаться людей со скрытыми лицами.
Не может быть хорошим человек, не умеющий хорошо смеяться.

Глава 5. Хелп
Если хочешь кого-то спасти, то случай обязательно представится.

Глава 6. Тюремщик
Всякий, кто не научился ходить по азимуту, обречён на бессмысленное плутание.
Смысл любого путешествия в возвращении.
Пребывая в эйфории счастья, не забывай, что мир беспощаден именно к тебе.
Сея добрые зёрна, помни, что вырастет и сорняк. Творя добро, ожидай и неблагодарности.

Глава 7. НТНЗЧ
Создавать собственные игры намного интересней, чем играть в чужие.
Ложь – род оружия. Она – зло, когда губит, и добро, когда защищает.
Больнее всего бьют близкие люди, ведь они знают твои слабые места.

Глава 8. Зашибись
Для того чтобы повзрослеть, нужно научиться ходить.
Выигрывает тот, кто навязывает игру. Ведущий всегда имеет преимущество перед ведомым.
При бестолковой игре всё могут решить пешки.
Полюби свою мечту, и мечта полюбит тебя.

Глава 9. Наука умеет много гитик
Взрослеет не тот, кто много читает о мире, а тот, кто видит его.

Часть 2. Дровосек

Глава 1. Бабушка будит меня
Счастье – это возможность засыпать и просыпаться, когда захочешь.

Глава 2. Хаджох и день рождения
Природа божественна, и поэтому нет ничего удивительного в том, что лужи, оставшиеся после дождя, или невзрачные цветки растения-вьюнка находят в душе ребёнка больший эмоциональный отклик, нежели самые величественные творения человеческих рук.

Глава 3. Тренировочный поход
Смех сближает людей, разъединяют слёзы.
Не может считаться путешественником тот, у кого нет дома.
Души людей как планеты. Одни из них обитаемы, другие нет.

Глава 4. Гузерипль
Жестокие шутки не могут называться шутками. Это попытка сокрытия за смехом низменных животных инстинктов.

Глава 5. Приют Армянский. Приют Фишт
И ниспослан был мне после горестей сон для успокоения.
В горах проложены различные дороги – белые, красные и даже чёрные, как ворон.

Глава 6. Бабук-аул
Многое зависит от слов: назови туман облаком – и он уже не помеха в пути, а чудо природы, сквозь которое приятно идти.
Любое нудное занятие можно превратить в увлекательную игру.
Люди, которые пользуются готовыми формулами, не способны понимать сути происходящих процессов.
Палачами обычно становятся добрые люди.

Глава 7. Солох-аул
Нет ничего однозначного в человеческих отношениях: располагающий к себе добродушным смехом может оказаться врагом, отталкивающий суровым взглядом – другом.

Часть 3. Маринка

Глава 1. Дагомыс
Увы, люди несовершенны: их больше волнуют пороки, нежели добродетели.
Если ситуация глупа, почему бы не побыть глупым?
Не стоит торопиться к звёздам, пока не найдёшь своего места на Земле.
Нет ничего глупее, чем спать, когда не хочется.

Глава 2. Турист СССР
Несправедливо, когда одному котёнку дарят любовь, а другого, точно такого же, топят.

Глава 3. Гора Успенка
В калейдоскопе каждый видит свою картинку.

Глава 4. Пещера
Мужчины здороваются за руку.
Для того чтобы душа плодоносила, надо время от времени перекапывать её.

Глава 5. Пиратский клад
Клады даются только тем, кто их достоин.

Глава 6. Ваш враг – Теллер
Моё детство пахнет карбидом.
Тот, кто совершил проступок и приписал его невиновному, взваливает на себя бремя греха и оговора явного.

Эпилог
Настоящий клад можно найти только в своём сердце.
Эпилог, в котором заложено продолжение истории, вовсе не эпилог.