Под одним небом часть II

                «Война есть убийство.
                И сколько бы людей ни собралось вместе,
                чтобы совершить убийство,
                и как бы они себя ни называли,
                убийство всё равно самый худший грех в мире»
                Толстой Лев Николаевич,
                русский писатель и мыслитель,
                один из величайших в мире писателей;романистов.
ТИМЧЕНКО
   — Да поймите, наконец, не могу я сидеть дома! Идёт война, гибнут люди! — подавляя волнение, продолжал Тимченко.
   Сегодня его голос звучал непривычно тихо, немного вибрировал, сливаясь с шумом осеннего дождя за окном, суматошным топотом за дверью и шелестом страниц в крючковато-сухих, слегка подрагивающих руках пожилого военкома Скачко.
   Николай Тимченко — председатель местного сельского совета, широкоплечий крепыш тридцати лет с непослушным, спадающим на высокий лоб русым чубом — уже не в первый раз стоял перед военкомом с собранным рюкзаком, упорно доказывая необходимость своей отправки на фронт и будучи готовым сию же минуту бежать на вокзал.
   С промокшего плаща на дощатый пол скапывала вода. Он, боясь наследить грязными сапогами, замер у самого порога. Николай нервно теребил клетчатую фуражку, перекладывал её из ладони в ладонь и вежливо отказывался от приглашения присесть.
По заплаканному стеклу раздражающе постукивала и скребла сырая еловая ветка.
   Военком Скачко стоял вполоборота к Тимченко перед высоким металлическим шкафом. На его полках теснились ряды серых папок. Старик доставал их одну за другой, быстро перелистывал, делая вид, что ищет нужный документ.
   За последний месяц это была далеко не первая их встреча, и Иван Иванович уже привык к страстным речам Тимченко.
Но сегодня противоречивые мысли мешали сосредоточиться и на разговоре, и на документах — работа категорически не ладилась. Глубоко личный вопрос не давал старику покоя: где сейчас его близкие?
   Незадолго до войны Иван Иванович проводил жену Любушку во Львов. Она поехала навестить сына, помочь молодой невестке обустроить быт и понянчиться с внуком-первенцем. Иван-младший служил военным лётчиком-испытателем и давненько не бывал в отпуске. Пролетело лето, но до сих пор от родных не пришло ни строчки.
Пугающая неизвестность стала для военкома адским испытанием.
   Тимченко был ровесником сына. Возможно, именно поэтому, глядя на Николая, военком почти физически ощущал прилив отеческих чувств. И вновь накатывала прежняя тревога: живы ли они там, в полыхающем пекле?
   От постоянных переживаний его всё чаще мучила ноющая загрудинная боль, не отпускавшая ни днем, ни ночью. Она то затихала, то усиливалась, мешая дышать и буквально лишая сна. Вот и сейчас сердце сдавило с такой силой, что Скачко пришлось отвернуться от Тимченко и склониться над столом. Чтобы не упасть, он тяжело опёрся о край полки.
   Когда боль немного отступила, военком закрыл папку и опустил её в стоящую у ног коробку с архивными документами.
   Николаю показалось, что занятый делом майор его просто не слышит, поэтому он снова напомнил о себе:
   - Понимаете, я должен быть там, на фронте. Мне перед людьми стыдно! Я, здоровый лоб, дома сижу, а всех мужиков из села уже отправили. Восемнадцатилетних ребят в Котельве не осталось. Вы последние сводки слышали? Товарищ майор, знаете…
    Пытаясь преодолеть слабость, Скачко тяжело шагнул к письменному столу. Он схватил подстаканник с остывшим недопитым чаем и под запальчивую тираду Тимченко жадно, крупными глотками осушил стакан. Опуская его обратно, майор громко стукнул по деревянной столешнице.
    От удара стакан подскочил, едва не вылетев из блестящего подстаканника, звонко звякнул и плотно сел на место.
    Вместе с тем старик почувствовал укол совести за свою резкость. Ему отчаянно хотелось оттянуть момент, когда придётся отправить этого парня в пекло. В глубине души ещё теплилась безумная надежда: а вдруг эта смертоносная лавина, стремительно катившаяся к границам их района, как-то обойдёт их стороной?
    Как человек осведомлённый, майор прекрасно понимал, что у этого безумия есть одно беспощадное название — война. Сводки с фронта о гибели солдат и о зверствах, творимых фашистами на захваченных землях, давно стали неопровержимыми фактами. От них нельзя было спрятаться за зыбкой надеждой, будто всё происходящее — лишь затянувшийся страшный сон…
    А тут ещё от жены и сына — ни строчки…
   Тимченко хотел было возразить, но майор, подавляя собственную слабость, перешёл на сухой, деловой тон:
   — Все документы сельсовета уже отправлены в архив?
   — Все, товарищ майор! В основном всё сдали, Иван Иванович, — чуть ли не заикаясь, протараторил Тимченко. — Остались лишь последние протоколы политзанятий из окрестных сёл да заявления сельчан о помощи в ремонте домов.
   Николаю стало жарко, лоб покрылся испариной. Он неловко вытер его зажатой в руке фуражкой.
   — Отлично! — Скачко внимательно посмотрел на него. — Надеюсь, ваша задача на случай чрезвычайных ситуаций ясна?
   Тимченко успел лишь кивнуть, и тут военком, не упуская инициативы, добавил категорично и жёстко:
   — Не мне вас учить, товарищ Тимченко.
   Военком взглянул из-под очков на поникшего Николая и, уже смягчившись, теплее, по-отечески добавил:
   – Эх, Николай… Идите лучше домой. Жена у вас молодая, с малым дитём. Есть о ком заботиться. Передавайте привет Ирине Михайловне. Говорят, она всё так же ведёт уроки, несмотря на сложную обстановку? Низкий ей поклон. Вот с кого вам надо брать пример! Ирина Михайловна – молодой специалист, светлая голова. Я ведь читал её статьи в «Вестнике древней истории». Смелые гипотезы, очень нужная работа. Ей сейчас ваша поддержка нужна. За такими пытливыми людьми – будущее нашей страны.
   Военком резко повернулся к шкафу, снял с полки очередное дело и, показав его  Тимченко, решил одним коротким наставлением завершить затянувшийся разговор:
   – К тому же у нас есть чёткие инструкции на случай эвакуации. Помните? Действуйте строго по предписанию, – отчеканил майор.
   Однако тревожные думы о семье вновь нахлынули на майора, мешая сосредоточиться на делах и утягивая в воспоминания о жене. Ему так не хватало её тёплых, заботливых рук. Они никогда не расставались надолго, и этот отъезд Любушки к сыну стал для него настоящей пыткой.
   Иван Иванович смертельно устал от бессонных ночей, терзающих душу переживаний и постоянно ноющей боли в груди. Вот и опять схватило — не вздохнуть. Не подав виду, Скачко отвёл измученный взгляд от посетителя и демонстративно уткнулся в бумаги, показывая, что аудиенция окончена.
   Николай всё понял. Он небрежно нахлобучил мятую фуражку на чубастую голову, сверкнул недобрым взглядом в сторону военкома и, повернувшись по-строевому кругом, вышел, резко закрыв за собой дверь.
   В пустом коридоре сначала звонко отозвался лязг замочной защёлки, а затем, стихая под потолком, эхом разнеслись чёткие, нервные шаги по дощатому полу.
   Тимченко и не заметил, как быстро спустился по стёртым ступеням лестницы. В глубокой задумчивости он вышел на улицу и решительно зашагал к железнодорожному вокзалу, надеясь найти там попутный транспорт до своего села.


                "Любят Родину не за то, что она велика,
                а за то, что своя".
                Сенека Луций Анней (Младший)
                Римский философ-стоик,
                поэт и государственный деятель.
ЗДЕСЬ ВСЁ РОДНОЕ
   Тимченко в глубоком раздумье сделал пару шагов по проезжей части. Вдруг он очнулся от громкого скрипа тормозов и с удивлением увидел прямо перед собой зелёный капот.
   — Не зашиб? — донёсся до Николая звонкий голос.
Из распахнутой двери кабины полуторки, стоя на подножке и ухватившись за ручку, выглядывал совсем молоденький паренёк.
   — Да вроде цел. Задумался вот… Простите, — виновато ответил Николай и поинтересовался: — Далеко ли едете?
Шофёр соскочил на землю, бодро подошёл к нему и внимательно вгляделся в лицо:
   — Тимченко? Николай Иванович? Вы же были у нас по весне два года назад на хуторе, в школе! Соседи мы с вами. Помните, вы нам рассказывали об ОСОАВИАХИМе? А я на том собрании как раз протокол писал.
   — Как же, как же, собрание помню… — улыбнулся Николай. — Да, теперь и вас припоминаю.
   В голове Николая всё словно перевернулось и встало на свои места. Мысли заработали четко, восстанавливая в памяти прошлые деловые встречи и лица людей. А водитель не унимался, продолжая радостно тараторить:
   — Значит, по пути нам! Забирайтесь в кабину, поедем вместе, — предложил паренёк.   Он тряхнул головой, отбрасывая рыжеватый вихор назад, и пригладил его широкой пятернёй. — Садитесь, пожалуйста. Хорошо-то как! Поговорим, давно хотелось.
   Шофёр быстро обошёл полуторку и полез за руль. Тимченко открыл пассажирскую дверь. На кожаной сидушке лежали какие-то бланки с печатями и подписями. Водитель торопливо протянул к ним руки, чтобы убрать документы в бардачок. В этот момент   Николай заметил на его зелёной суконной курточке значок «Ворошиловский стрелок».    Тимченко по-доброму улыбнулся.
   — Так как зовут тебя, стрелок? — спросил Тимченко, усаживаясь на освободившееся место.
   — Ваня!
   — Молодец, Ваня. Я так понимаю, научился не только стрелять, но и баранку крутить?
   — Так точно!
   — Помню тот разговор в школе, — кивнул Николай. — Сколько тогда было желающих!
  — Так мы же через ваш сельсовет и посылали списки на учёбу.
   — Да, и девчата ведь просились.
   — Выучились, однако, многие: кто на стрелка, кто на медсестру, а кто и на парашютиста. Вот еду домой, надо попрощаться с родными — и на фронт. Разрешение и рекомендации от ОСОАВИАХИМа есть на всех. Везу документы сразу на четверых. Прямо на этой полуторке все вместе и поедем.
   — Мо-лод-цы! — пробасил Николай и примолк, стал под шум мотора вспоминать, как года три назад ездил он с партактивом по школам, как рассказывали они там ребятам об этой организации, о возможностях учиться, приобретать профессии и навыки защитника своей Родины.
   Николаю вспомнилось, как они с товарищами доходчиво объясняли молодёжи необходимость владеть всеми видами оружия и обязательно заниматься спортом, чтобы становиться ловче и сильнее. Увлекательно было отвечать на сыпавшиеся вопросы и наблюдать год за годом, с какой серьёзностью относились ребята к занятиям в ОСОАВИАХИМе*, как они взрослели, мужали…
   Молчание длилось недолго. Пареньку отчаянно хотелось поделиться своими планами на будущее. За неторопливой беседой под ровный шум мотора Николай узнал, какими боевыми выросли местные девчата.
   — Даже Нюрочка... вы её ещё похвалили за сдачу ГТО. Такая полненькая, курносенькая… Зачёт-то сдала, а с парашютом прыгать боялась — прямо до слёз! А после завидно стало — подружка Даша прыгает, радуется. Тогда и она решилась: надо — значит надо! И прыгнула! Да не раз, не два. На разряд сдала! А ещё у нас на радистку Юля выучилась. Вот они завтра со мной и поедут. Во как!
   Полуторка упорно пробивалась вперёд, туда, где сквозь рваные тучи на горизонте проступал багровый отсвет заката.
   Николай старался поддерживать разговор, подбадривал юного водителя, а про себя горько думал о том, что завтра эти вчерашние дети окажутся на фронте. «Нюрочка… Юля, Даша, Ваня… Завтра уезжают. А я?!». От этих мыслей на сердце вновь навалилась глухая, удушливая тоска.
   Закатное небо быстро потемнело, и на машину обрушился плотный, стеной стоящий ливень. В темноте загромыхало, небо полоснули первые молнии. «Хорошо, что мне этот парень встретился, — подумал Николай, — промок бы насквозь…»
   Прямо перед глазами Вани, тяжело размазывая потоки воды по лобовому стеклу, монотонно заскрипел одинокий «дворник». Шофёр подался всем телом вперёд и притормозил, напряжённо вглядываясь в размытую дорогу.

*ОСОАВИАХИМ массовая советская общественная организация, существовавшая в 1927–1948 годах. Она готовила граждан к военной службе, развивала авиацию и технические виды спорта. Организация стала прямым предшественником ДОСААФ.
   
   Но даже в такой темноте он не переставал увлечённо рассказывать о своих друзьях, о сдаче экзаменов на вождение и добрым словом поминал их строгого инструктора.
   Перед его пассажиром, заслонив обзор, дождевая вода стекала мутным сплошным потоком. Когда уже подъезжали к Котельве, ливень враз прекратился, и капли лишь слегка постукивали по брезентовой крыше кузова.
   — Ну вот и окрестили, обмыли наши дожди новенького «Форда», — улыбнулся Иван. — К добру! Но наши конструкторы над американцем поработали на славу. Кое-что изменили, раму и подвеску усилили. Хорошая машина получилась. Вот кончится война, пойду учиться, а после — в конструкторы, автомобили новые буду проектировать.   Первое, что сделаю, — поставлю второй «дворник» на лобовое стекло. Да такой, чтоб и снег, и дождь начисто сметал.
   Упрямо шедшую вперёд полуторку слегка заносило по размокшей глубокой грязи, как по салу, то вправо, то влево. А Ваня, ловко выравнивая грузовик, весело крутил руль и всё продолжал делиться с Николаем своими мечтами о будущем.
   На ближней к селу развилке Николай попросил остановиться и вышел.
   — Спасибо тебе, Ваня! Выручил. Тут немного, я пройдусь. И тебе, и ребятам передай от меня: «В добрый час! Возвращайтесь живыми с победой! Пусть всё задуманное исполнится в вашей жизни!» — Николай захлопнул дверцу кабины и не торопясь зашагал к селу.
   Машина натужно взревела, перемешивая колёсами мокрый придорожный чернозём, и, легко вырвавшись из вязкого плена, споро покатила дальше.
   Над головой Тимченко продолжал уныло накрапывать нудный осенний дождь. А где-то там, позади, остался несговорчивый, упрямый майор и разбитая в прах надежда на справедливость. В ушах Николая всё ещё звенел Ванин голос, а перед глазами стоял значок «Ворошиловский стрелок»: «Вот детки со школьной скамьи — и те на фронт. А я?..»
   Он мерил размашистыми шагами раскисшую дорогу, всё сильнее ускорял ход, а в мыслях наперебой бились тяжёлые вопросы: «Почему? Почему военком удерживает меня в тылу?»
   Он распахнул плащ и с наслаждением, полной грудью вдохнул запах горьковатой полыни и ни с чем не сравнимый, знакомый с самого детства воздух пахоты. Родной!
   Здесь, вдали от центра, всё было тягуче тихо и спокойно, словно и нет никакой войны.
   Вдруг прямо над головой, с просветлевшего неба послышался свист и гортанный клёкот. Николай приостановился и поднял голову. Над ним, устало и часто, уже вразноброд махая крыльями, постепенно снижался к речке клин серых диких гусей.
   «Торопятся на ночёвку. Каждый год по осени на Котелевке отдыхают… Доброй вам дороги, бродяги!» — пожелал Николай и всё так же, в тяжёлых раздумьях, продолжил свой путь по этой дорогой, испокон веков родной земле под родным небом.
   «Вот и гуси — знают своё время. Снова прилетели. Может, просто моё время не пришло… Знать, не время ещё…»
   На полдороге к дому Николая нагнал односельчанин Прохор Демидович. Дед спокойно сидел на краю телеги и лениво погонял рыжую лошадку.
   — Сдалёку? — спросил старик, слегка придержав Рыжуху. — Сидай, подвезу!
   — Из военкомата, — коротко ответил Тимченко.
Он поправил под собой ещё не просохшее сено, уселся и, глубоко вздохнув, отвёл от односельчанина грустный взгляд.
Ему не хотелось растерять то щемящее чувство родного дома, которое только-только подарила ему природа у реки.
   — Снова не отправили? — угадал Прохор. Увидев в ответ лишь кивок и перекошенное от отчаяния лицо председателя, он продолжил: — Та не переживай ты! Може, фриц до нас и не дойдёт. Однако скажу так: люди перепугались. Вот еду, отвёз соседей твоих, деда Гриню со всем семейством та с малыми детьми. Собрались до далёких родичей за Урал ехать. Ось таки дела.
   — И хорошо, что решились. Никто не знает, что будет завтра или послезавтра, — задумчиво произнёс Николай. Он перевёл взгляд на словоохотливого старика и с любопытством спросил: — А что же вы-то с тёткой Анной не едете никуда?
   — Куды нам, милок, ехать-то? — вздохнул старик. — Три сына и три внука в первый же день войны усе пошли на фронт. Внуки не успели оженитися, немае правнуков. Тильки бабы кругом и остались. Як уезжать-то? Куда? Вот и рассуди: тут, как-никак — всё ж своё, ридное!
   — Так можно просто спасаться, — возразил Николай. — Страна большая, в такое время добрые люди всюду найдутся, приютят. Постойте, так как-то был у нас с вами разговор: за Уралом тоже ваш род осел недавно. Неужто не приняли бы? Надо уезжать, Прохор Демидович! Надо! Я же ходил по хатам, говорил всем, объяснял. Дело-то серьёзное. Война.
   — Так сколько тех войн было на земле русской! Побеждали! И на этот раз победим! Наш народ крепкий! Вот вспомни… Сколько бед пережили наши предки, — стал рассуждать далее Прохор Демидович, глядя то ли на размытую дорогу, то ли внутрь себя. — Разоряли, сжигали, увозили в полон. Убегали от бед в другие земли, осваивались, начинали всё изнова.
   Повозка мерно качалась и поскрипывала. Лошадь, будто прислушиваясь к речи хозяина, потряхивала ушами, тяжело перебирала копытами по раскисшей от дождя дороге и всё так же привычно везла их к дому.
   — Сколько исхожено простым людом после погромов по земле в поисках лучшей доли, где только не кочевал наш народ! Где только не было русского Ивана? А? Кому-кому, а тебе ли не знать? Из века в век передаются сказы промеж родов. И это важно! Важно знать правду: откуда ты, какого ты роду-племени и что пришлось пережить твоим предкам.
   Прохор Демидович лишь казался простоватым, но на самом деле он повидал на своём долгом веку немало и обо многом знал. Добрый, трудолюбивый, он любил свою большую семью, в поте лица заботился о ней и сыновей приучил к тому же.
   Был у старика лишь один изъян — на левой руке не хватало двух пальцев. Из-за этой старой травмы его в своё время ни в одну армию не взяли, так что ни в одной войне дед Прохор не участвовал.
   В долгие зимние вечера, когда закрома полны, семья сыта, а скотина накормлена, старик, обладая цепкой памятью, часами рассказывал своим отрокам, домочадцам и забежавшим к нему по делу и без дела соседям о далёком прошлом, о житье-бытье людском.
   Сельские пытливые мальчишки и девчонки так и норовили улизнуть вечерком из своих домов, чтобы попасть в гости к дедушке Прохору. И предлоги находились: то к бабушке Анне — ухо или ещё что заболело, то к деду Проше — башмак прохудился или что-то забыл отдать днём. С Демидовичем всем было интересно.
   Чудны были его сказы под глухой стук деревянного молоточка за нужным делом. И радовалась его душа: сапоги да башмаки ладные выходили, старался очень. А дети — и свои, и чужие — впитывали то, о чём он с удовольствием рассказывал, о чём знал от своих прапрадедов да прапрабабок, то, что передавалось из поколения в поколение: «Чтобы знали, помнили свой род, гордились житьём-бытием своих пращуров…»
   — Ты же знаешь, смерти нет. Каждый приходит сюда не просто топтать глину да кашу лопать. Кто знает, у кого какая задача. А молодых научать надо. Пока человек знает, какого он роду-племени, пока чтит свой род, родителей, благодарит Богов за то, что имеет, — не победить такой народ.
   — Вот сколько религий? Ты же учился, знаешь, вам там рассказывали. И в каждой свои законы, но они все одного толка: не навреди, не укради, не убей! Вот я и говорю: верь! В Даждьбога, в Аллаха, в Христа. Но исполняй заповеди! Кабы так жили люди, чтобы совесть шла рядом с каждым, — жили бы припеваючи. На земле столько добра для человека! Бери, но береги и благодари! Под одним небом ходим!
   Старик слегка закашлялся — видимо, разволновался. Он шевельнул поводом по спине лошадки, та скосила глаз на хозяина и послушно продолжила свой привычный путь.
   — Понимаешь, Мыкола, чую, просто чую: здесь надо мне стоять. На родной земле. А сколько? Как Господь даст. Так что, Мыкола, нет! Мы с Аннушкою туточки будем сынов да внуков дожидаться. Да и Анна горюет, сердечная моя, вовсе нынче не встаёт. Куда я с нею, с такой хворой? — тихо проговорил старик.
   Он поправил на голове сложенный углом джутовый мешок, который пригодился с утра от дождя, а теперь спасал от яркого заходящего солнца, слепившего глаза.
   — Прохор Демидович, сочувствую. Тётка Анна ведь какая была крепкая, скольких людей спасла от хвори и смерти! Да и не сыщешь за тысячи вёрст такой лекарки и бабки-повитухи. Как выручала-то в былые года, когда своей больнички ещё не было, пока не построились, — с глубокой благодарностью отозвался Тимченко и зарделся.
   Ведь и его появление на свет тоже прошло под молитвенное причитание бабы Ани. И хотя нынче в селе уже появились свои врачи, некоторые по привычке всё равно ходили к старушке: то за женским советом, то за целебными травками для захворавших близких, а то и когда домашняя скотинка приболеет — всё к ней, доброй бабе Ане.
   Под такой разговор Николаю вдруг вспомнилось, как когда-то больно резануло известие: кто-то из сельских «доброжелателей» накатал на него донос в райком партии. Мол, председатель поощряет действия верующей старухи, не принимает мер, люди у неё собираются, молебны устраивают и песни поют. Да ещё и молодёжь к ней шастает, неизвестно чем занимаясь — может, секта какая. Пришлось тогда Тимченко в райкоме оправдываться, отстаивать и себя, и свою позицию.
   «С кем я должен бороться? — до сих пор мысленно закипал Николай при этом воспоминании. — С бабушками, которые свой век прожили тяжко и теперь молитвы читают? А как наступит страдная пора, когда под ливень и грозу в поле рук не хватает, — кто первый бежит помогать нашим женщинам спасать урожай? Их и просить не надо. У них это в генах заложено: летний день год кормит».
   «А как без них? — всё продолжал мысленно доказывать свою правоту Николай. — Старики наши долгую и тяжёлую жизнь прожили как могли. Детей подняли, с голоду не дали им умереть в лихие годины, травками да молитвами от хворобы спасали».
   Тимченко до сих пор помнил, как твёрдо чеканил слова на том заседании в райкоме:  «Сколько в Гражданскую войну эти самые "боговерующие" старухи спасли раненых, брошенных отступающими полками на явную погибель? По хуторам — то белые отлёживались, то красные раненые метались в бреду. А старухи эти вытаскивали с того света всех подряд, никого на своих и чужих не делили. Жизнь они человеческую спасали!
   Говорите — белякам-врагам помогали? — продолжал мысленно кипеть Николай, вспоминая то заседание. — Нет, дорогие мои! Они поступали по-человечески: спасали человеческие жизни. И я должен за это наказывать? Старух? Верующих? Что плохого они вам сделали? Пока они людей лечат да уму-разуму наставляют молодых, кое-кто у нас тут лишь доносы строчит.
   Неужели у партии сейчас нет других, более значимых задач? Все силы надо приложить, чтобы дать молодёжи грамоту и профессию, научить их Родину защищать!  Страну надо поднимать и развивать. Мы-то с вами это хорошо знаем, но нужно, чтобы и те, кто придёт после нас, оставались преданными своей земле».
   На том заседании Николая всё-таки поняли и наказывать не стали. Однако строгое предупреждение он тогда получил: «Впредь никакой поддержки боговерующим!»

                Жизнь только тогда жизнь,
                когда живешь для других.
                Лев Николаевич Толстой,
                писатель-романист.
ПОД ОДНИМ НЕБОМ
   Вечерело. Повозка с ездоками мерно потряхивалась на выбоинах, приближая Николая и Прохора Демидовича к родному селу. У каждого из них в памяти всплывали те или иные картины прошлого, неразрывно связанные с историей  родной земли. Мысли мужчин неотступно крутились вокруг суровых перемен, выпавших на их век.
   «Молодых жаль, не поживших ещё на свете, не успевших понять, для чего они тут. Только-только радоваться начали, а тут уже с косой смертушка вьётся среди них…» — по-своему, по-стариковски сокрушался вслух Демидович.
   «Всё ли я сделал для того, чтобы молодые сельчане любили свой край, уважали труд землепашца? — мысленно допытывал сам себя Николай, глядя на приближающиеся хаты.   — Да так, чтобы сквозь любые невзгоды тянуло их в родные места…»
Ему было невыносимо стыдно перед односельчанами, что до сих пор сам он остаётся в тылу, пока их дети и внуки уходят на фронт. Какое-то время они ехали молча, и под мерный скрип колёс каждый думал о своём.
   Мерно и глухо выстукивали подкованные копыта по веками утрамбованной босыми ногами, сапогами и колёсами родной земле. Пути-то до села оставалось, казалось бы, чуть-чуть, но тяжелы были думы этих путников, и оттого весь маршрут показался им бесконечным. Тягостным. Словно прощение и прощание, словно в последний раз…
   Наконец показались первые хаты Котельвы. Поблагодарив старика, пожелав крепости духа и здравия бабе Анне, Тимченко ещё раз попросил Прохора Демидовича хорошенько подумать, собраться и всё-таки уехать. Попрощался, ловко соскочил с возка и быстро зашагал к своему дому.
   Долгий разговор с Прохором Демидовичем напомнил Николаю об отце и матери, которые задолго до войны, в тридцать девятом году, уехали добровольцами по призыву партии в далёкую южную республику на подъём сельского хозяйства. Вслед за ними туда же отправились и родители его жены.
   Покинул Полтавщину и родной дядя Николая по отцовской линии — Сан Саныч Тимченко.   Он уехал вместе с сыновьями и супругой, учительницей Дарьей Павловной. Николай тогда на партсобрании твёрдо потребовал от районного руководства грамотного специалиста взамен откомандированного. В итоге из района прислали нового молодого агронома, который и заменил Сан Саныча, бывшего настоящим профессионалом в своём деле.
   Вместе со взрослыми в те края подались и совсем ещё юные девчонки: его племянница Анечка, её подружка Света…
В те годы все республики жили в добром содружестве. Огромной стране до зарезу нужны были знающие, увлечённые большой идеей люди. Николай понимал: потому и потянулись эшелоны на юг, где расширялись чайные и ткацкие фабрики, закладывались основы станкостроения и электровозостроения, а в Грузии уже вовсю проектировали первенца черной металлургии. На эти великие стройки ехала и горячая комсомольская молодёжь, и опытные, проверенные делом специалисты.
   Нахлынувшее воспоминание об уехавшей Анне — признанной красавице и школьной активистке — внезапно сменилось горькой думой о её младшем брате. Николай невольно замедлил шаг. «Интересно, как там Василёк? Прижился ли в детском доме? Надо бы на днях обязательно наведаться…»
   Усталый, поглощённый чисто человеческими заботами, Тимченко шёл по темнеющей улице, и мысли его метались между неоконченными делами в сельсовете и неумолимо приближающимся фронтом. Он думал о доме, о семье и о той неизбежной, пугающей разлуке, которая ждала его впереди с Ириной и любимой маленькой дочкой.
   Николай не свернул на улицу к своему дому, а прошёл мимо. Размашистый шаг привёл его в центр села, к зданию с высоким крыльцом — к сельскому совету. Этот большой красивый особняк, некогда принадлежавший местному купцу, до сих пор выглядел внушительно и добротно. Старые хозяева покинули Россию ещё в семнадцатом году, и после их отъезда постройка долгое время пустовала.
   Когда встал вопрос о том, где располагаться сельской конторе, думали недолго.  Наследников не нашлось, а жители категорически отказывались заселяться в пустующие комнаты, даже те, чьи собственные мазанки требовали срочного ремонта.   Так здание обрело новую жизнь. Совсем недавно его подновили: заменили прогнившие ступени, поправили на крыше природный колотый сланец, поставили свежие рамы, вставив вместо тусклых стёкол чистые, а также освежили краску на стенах и полах.
Николай вошёл в свой кабинет. Опустился на стул за рабочим столом. Он нежно погладил суконный край столешницы, а затем бережно смахнул рукавом плаща белёсую пыль.
   Председатель вспомнил, как ещё совсем недавно, пока он ранним утром совершал обход хозяйств, здесь, в сельсовете, выстраивалась очередь из посетителей.
Жизнь в Котельве кипела, и сам Тимченко всегда оставался своего рода чутким барометром, определявшим настроение людей. У каждого, кто приходил к нему на приём, имелись свои заботы, но люди знали твёрдо: Тимченко «всё может, всё решит».
   И он помогал. Радовался тому, что жизнь наконец наладилась, а прежние народные беды — и голод, и эпидемии — остались в прошлом. Совхоз уже заработал с прибылью, в селе построили новую школу, больницу, детский сад. Ребята после выпуска получали в области бесплатное профессиональное образование. Кто-то уезжал учиться дальше, в институты, а многие возвращались, чтобы трудиться в совхозе на родной земле, заводить семьи и растить детей, которым предстояло строить будущее большой страны.
   А какие коровники отстроили в селе! Люди с удовольствием шли на работу, обзаводились собственными добротными домами. Жить бы да жить! Нет же, пришла беда… Война…


***
   Николай поднялся, ещё раз пересмотрел оставшиеся три папки с документами, приготовленными к уничтожению в определенный час. Никаких скучных финансовых отчетов в них не осталось — всё подотчетное и значимое он еще месяц назад сдал в архив. Однако в этих делах хранилось то, что ни при каких обстоятельствах не должно было достаться врагу: протоколы школьных собраний, свежие списки-заявки комсомольцев на вступление в ОСОАВИАХИМ, заявления граждан с указанием их партийности, ходатайства за подписями бригадиров.
   За сухими строчками в памяти Николая мелькали лица односельчан, отчетливо помнились разговоры с ними о планах на будущее…
   Листая страницы, Тимченко мысленно возвращался к завершённым делам. Вспомнил, как совсем недавно, хоть и было то дело колготным, он всё-таки справился с эвакуацией совхозной животноводческой фермы вглубь страны. С породистым скотом тогда уехала целая бригада рабочих вместе с семьями. «А ведь только-только наладилось всё на ферме, — с затаенной грустью подумал председатель, — столько молодняка народилось, поголовье увеличилось, люди радовались, зарабатывать стали...»
   Николай ещё раз окинул кабинет хозяйским взглядом, словно прощаясь с чем-то очень дорогим и важным. Убедился, что всё сделано строго по инструкции, вытащил из кармана плаща коробок спичек и бросил его в ящик стола. Теперь он был готов к любому повороту событий.
   Председатель решительно поднялся и запер за собой двери сельсовета.
   На улице уже совсем стемнело. Холодный осенний воздух посвежел, а на небе высыпали яркие, крупные звёзды.
   «Вот сколько их там? Много… — Николай запрокинул голову, глядя в бездонную высь.— И ведь светят они всем подряд, не спрашивают, какой ты веры и чем занимаешься. Будь только перед собственной совестью в ответе, в первую очередь с самого себя спрашивай. Под одним небом ходим!»

ИРИНА
   Ирина Михайловна, жена Николая, преподавала в сельской школе историю и литературу. Человек увлечённый и пытливый, она обладала редким исследовательским даром. Ещё во время учёбы в Харькове Ирина целые дни проводила в залах Государственной научной библиотеки имени Короленко, жадно погружаясь в чтение.
   Многое тревожило молодой, пытливый ум девушки из далёкого села. Она перечитала едва ли не все доступные труды по истории Российского государства и знала, что многие учёные жестоко критиковали Николая Карамзина. Они утверждали, что его знаменитые двенадцать томов полны домыслов в угоду самодержавию, скрывающих истинное прошлое народа.
   Ирину как магнитом тянуло в таинственные глубины вековой летописи Котельвы. Её завораживали высокие, молчаливые курганы, веками окружавшие село. Местные предания, которые она слышала с малых лет, лишь разжигали в ней творческий азарт.   Как и другие деревенские ребята, она когда-то бегала к бабе Ане, затаив дыхание слушала рассказы старой лекарки и Прохора Демидовича — и всё о том, как в стародавние времена на этой родной земле жили и защищали свои границы древние русичи. От них она узнала о могучем вековом дубе, который хранил многие тайны проживавших селян в Котельве.
   После прочтения в библиотеке знаменитых путевых записей тверского купца Афанасия Никитина — «Хожение за три моря» — Ирина запуталась ещё сильнее. Она принялась увлечённо искать научные статьи о том, кто же на самом деле издревле заселял славянские земли и как складывался их быт.
   В чём крылась загадка этой старинной книги? Почему Никитин в конце своего труда вдруг переходил на чужую речь, свободно вплетая в русские фразы арабские и тюркские слова? Удивляло девушку и то, что имена некоторых древних правителей звучали непривычно для советского уха, отдавая иноземным происхождением.
   Ирина всё чаще задавалась сложными вопросами, ответов на которые в официальных учебниках найти не могла, хотя интуитивно чувствовала, что истина где-то рядом.   Она уже была почти уверена в собственных смелых предположениях, но озвучить их вслух казалось немыслимым и даже страшным. Ну кто она такая? Всего лишь студентка из далёкой провинции, обычная сельская девушка, решившая поспорить с академиками.
   Но ведь ей предстояло учить детей! А чему учить, когда она сама сомневалась в официальных ответах? Как строго сказали ей профессора в пединституте: «Это лишь ваши домыслы, товарищ Тимченко, не подкрепленные партийной наукой».
   И всё же однажды её, совсем еще молодую исследовательницу, пригласили на крупную научную конференцию, где собрались видные ученые мужи со всей большой страны. Когда Ирине предоставили слово, она без тени робости рассказала о своих изысканиях. А после, когда маститые историки начали снисходительно возражать, студентка перешла в наступление и задала им прямые вопросы:
   – Я многого ещё не знаю, но ответьте мне, пожалуйста: почему во всех учебниках утверждается о трехсотлетнем татаро-монгольском иге и о тягчайшем, повальном разорении Руси кочевниками? Отчего же тогда между великими битвами, пожарищами и походами завоевателей то тут, то там в разоренных русских княжествах возводились и богато украшались великолепные православные храмы, чьи купола сияли сусальным золотом?
   В зале зашушукались, однако перебивать молодого историка не стали, и она уверенно вела свою нить дальше:
   – В то же самое время, если сопоставить летописные даты, под властью ханов на Руси беспрепятственно действовала православная церковь, а в Сарае и вовсе открылась христианская епархия. Разве так поступают безжалостные иноверцы-разорители? Более того, в московской Оружейной палате хранится знаменитая царская Иерихонская шапка, богато украшенная драгоценными каменьями, золотой росписью и увенчанная православным крестом. Но на ней выведены золотые надписи на арабском языке — священные стихи из Корана! Почему они соседствуют? В чём тут загадка?
Зал взорвался шумом, профессора и академики принялись наперебой высказывать возмущение, но Ирина под этот гул решительно продолжала:
   – И главный вопрос: где же это грозное, дикое кочевое ханство располагалось? По описаниям средневековых путешественников, Сарай-Бату — столица могущественной Золотой Орды — являлся великолепным культурным и торговым центром. И по письменным свидетельствам тех же европейских купцов, в этой столице свободно жили славяне. Причём вовсе не рабы, а процветающие, хорошо одетые и полностью вооружённые люди. Но ведь рабам оружие никогда бы не доверили! Согласитесь!
   И напоследок: я проследила генеалогию наших славных родов Российской державы.  Там я находила огромное количество ханов той самой Золотой Орды. Рассматривая старинные карты, начала осознавать, что Великая Тартария – это и есть предшественница нашего государства. Товарищи филологи, которые здесь присутствуют, могут подтвердить, что слово «могол» означало «великий». А нашу древнюю  историю писали кто? Немецкие учёные. Они-то никак не были заинтересованы в правдивой информации и писали монголо-татары, а на самом деле – моголо-тартары Великой Тартарии.
   Шум в зале долго не утихал. Бойкая студентка набралась храбрости и под конец своего выступления громко, чтобы перекрыть разноголосицу почтенного президиума, спросила:
– Вы — маститые учёные, а я лишь будущая учительница. Но ведь завтра мне идти к детям, понимаете? Как я должна ответить им на простой вопрос: „Где сейчас это могущественное царство? Что это за народность такая великая — татаро-монголы, которая не имела даже собственной письменности и не оставила о себе в истории ни одной хвалебной строчки?“
   Та конференция вызвала огромный интерес и в академических кругах, и в печати.   После столь яркого выступления многие прочили девушке большое будущее в науке. Но   Ирина окончила пединститут, уехала по распределению в Котельву, вышла замуж за Николая — и возможности часто ездить в Харьков, чтобы часами работать в библиотеках, у неё больше не было.
   Но Ирина не сдалась. Она продолжала тщательно собирать и записывать воспоминания старожилов о том, кто издревле заселял Котельву, как обустраивали свой быт люди в далёком прошлом и чем они занимались. Благо односельчане знали её с детства и безгранично доверяли, поверяя молодой учительнице даже то, о чём нельзя было распространяться прилюдно. Нельзя лишь потому, что эти бесценные крупицы народной памяти напрочь опровергали догмы, написанные столичными академиками.
   На уроках Ирина Михайловна всегда находила время, чтобы поговорить с ребятами о самом важном — о неразрывной связи времён и о священном долге помнить историю своего Отечества. Она пресекала любые попытки принизить прошлое своего народа и твёрдо утверждала, глядя в глаза ученикам: «Нам есть чем гордиться на этой родной земле!»
   Но вот снова пришло на Русь тяжкое время — полыхнула война. Разве эта земля когда-то оставалась мирной? Словно злобный рок, воевать доставалось каждому её поколению. Фронт уже в октябре подошёл вплотную к Котельве, школьные двери были заколочены. Но Ирина Михайловна не прекратила учить. К ней домой, прячась от сырости и тревог, поодиночке проскальзывали притихшие ученики, и она старалась дать ребятам как можно больше знаний, которые могли пригодиться им в жизни.
   Учительница щедро делилась с ними своими заветными мыслями: увлечённо рассказывала и о всемирной истории, и о великих творцах земли русской, подолгу беседуя с подростками о чести, совести и простых человеческих ценностях, которые никакая война не способна растоптать.

УРОКИ ЧЕЛОВЕКОВ
   Сегодня ребят пришло гораздо меньше — многие семьи уже эвакуировались. Оставшиеся дети тесно сидели вокруг большого стола, накрытого белой скатертью с изумительно искусной вышивкой. Алые маки, словно живые, расцветали под их загорелыми руками, а нежные зелёные листья лесной поляной ласкали и успокаивали встревоженные детские взгляды.
С торца, напротив учительницы, плотно прижавшись друг к другу, занимали домашние стулья две подружки-семиклассницы — Аня и Варя.
   Когда-то весёлые соседские девчонки, выросшие на глазах у Ирины, сегодня казались совсем взрослыми. Погасли озорные «чёртики», так ярко искрившиеся в их глазах до войны. Теперь они сидели притихшими, временами робко прятали руки под стол и в каком-то пугливом оцепенении ловили каждое слово учительницы.
   Вдоль длинных сторон стола на лавках разместились четверо старшеклассников: Глеб с Иваном и Трофим с Сашком. Все они — крепкие, широкоплечие парни, видные продолжатели четырёх древних фамилий старой Котельвы: Дымченко, Деревко, Исакиевых и Тищенко. И хотя их кровное родство считалось далёким, парни оставались настолько неразлучны, что даже родные братья могли бы позавидовать их крепкой дружбе.
   Заводилой во всех начинаниях неизменно признавали Глеба Деревко — сильного, рослого юношу. Он отлично учился, отличался твёрдым характером и редкой решительностью, за что его искренне уважали и сельские старики, и школьная детвора.
   Ребята наперебой задавали учительнице вопросы, и Ирина Михайловна подробно отвечала каждому. Конечно, разговор вновь коснулся её излюбленной темы — величия Древней Руси. Капля за каплей Ирина прививала детям любовь к Отечеству и гордость за предков. В комнате царила та звенящая, чуткая тишина, когда ловят каждое слово.
   Ребята искренне расстраивались, что школьных занятий больше не будет, пока не наступит мир и не вернутся ушедшие на фронт учителя вместе с уважаемым директором.
   Никто из сидевших за столом не знал, насколько долгой окажется эта разлука. И никто не мог даже предположить, сколь жестоко обойдётся с ними наступившее лихолетье.
   Ирина Михайловна только что прочла ребятам отрывок из раскрытого томика Шевченко, неспешно закрыла книгу, прижала её к груди и тихо произнесла последние строки наизусть:

                «… В ком нет любви к стране родной,
                Те сердцем нищие, калеки…»

   Дети сидели заворожённые бархатным, глубоким голосом учительницы. Пленённые пронзительной поэзией, они всем сердцем впитывали великий посыл, который был заложен автором. Эти слова, столь созвучные их собственным тревогам, заставили ребят остро почувствовать, как дорога им эта родная земля.
   Ирина Михайловна и эти дети жили в большой, прекрасной единой стране — Советском Союзе. Здесь не имело значения, на каком языке ты говоришь, на русском или украинском, главное — чтобы слова несли добро, шли от самой души и поддерживали в сознании гордость за землю, на которой суждено жить. В стихах ребята отчётливо чувствовали безграничную любовь к многострадальным славянским краям и глубокое радение за судьбы будущих поколений.
   Ирина Михайловна уважительно погладила ладонью обложку, бережно вернула томик на полку и, вернувшись на своё место у стола, обратилась к притихшим ребятам:
   – Ребята, что бы с вами ни случилось, куда бы ни забросила вас суровая судьба, всегда помните своё село и своих близких. Почитайте Род, перед которым мы, живущие, несём великий ответ. Мы ведь под одним небом ходим. Любовь к родной земле, к отчему дому помогает выстоять в любом испытании. Верьте, скоро наша армия разобьёт врага, и мы снова встретимся.
   – Ирина Михайловна, мы ведь уже взрослые. Скажите, мы могли бы как-то помочь нашей Красной Армии? – серьёзно спросил Глеб, и его взгляд на миг скользнул по притихшей Варе.
   Её голубые глаза давно не давали парню покоя. Когда в них селились грусть, страх или растерянность, Глеб не мог оставаться равнодушным. Ему в такие минуты отчаянно хотелось казаться сильнее и мужественнее, чтобы девочка обязательно заметила это, почувствовав в нём надёжную защиту и опору.
   – Да, конечно, можете, — мягко ответила Ирина Михайловна. — Ребята, сейчас надо сделать всё, чтобы у нас было меньше жертв. Поговорите с родственниками, с соседями — со всеми, кто ещё остаётся в селе. Уговаривайте их уезжать. Война скоро кончится, и дай бог, чтобы фашисты до Котельвы не дошли. Но бережёного Бог бережёт. Если люди сейчас эвакуируются, то, когда наступит мир, все вернутся сюда живыми и здоровыми. Вот это и станет вашим самым большим вкладом в общую победу.
   – А наши ни в какую не хотят оставлять дома, – тихо, одними губами проговорила Варя.
   Аня тут же вздохнула и добавила:
   – И мои родители говорят, что дома и стены помогают, тут переждут.
   – А вы им перескажите то, о чём говорят беженцы, – посоветовал Глеб. – Вчера к нам во двор попросились воды попить да чуток передохнуть семья с малыми детьми. Так они такие ужасы порассказали! Фашисты заходят в сёла, отнимают всю еду, а тех, кто сопротивляется, сразу расстреливают. Зверствуют, не щадят даже младенцев. Выгоняют людей на улицу, грабят, а хаты поджигают. Мужчин вообще в живых не оставляют. Находят документы в сельсоветах и всех коммунистов и комсомольцев, кто в тех списках записан, расстреливают или вешают...
   – Ой, мамочки! – пугливо запищали Аня с Варей и ещё теснее прижались друг к дружке.
   – А у нас в селе тоже есть такие списки? Где они могут быть? Может, нам их сжечь?.. Как вы думаете? – наперебой забросали ребята Ирину Михайловну вопросами.
   – Я думаю, что наш председатель всё уже продумал, — тихо, но твёрдо ответила учительница.
   – А где он сейчас?
   – В районный военкомат уехал. Может, уже и на фронт отправился... – Ирина часто заморгала, пытаясь скрыть набежавшие слёзы, и на мгновение опустила взгляд.
   – Ребята, а давайте прямо сейчас пойдём по хатам! Перескажем то, о чём нам   Глеб поведал, чтобы убедить селян уезжать. Ирина Михайловна, вы что посоветуете? К вам люди всегда прислушивались.
   – Да, конечно! И от моего имени просите их. Только сперва со своими семьями поговорите, о себе не забудьте, – ответила Ирина и обвела учеников благодарным взором. – Торопитесь!
   – И правильно!.. Пойдёмте!.. Надо поспешать! – загалдели девочки, засуетились, засобирались.
   Глеб первым бросился к вещам Вареньки, помог ей надеть пальто и, словно маленькому ребёнку, бережно поправил на голове платок, завязав на затылке его концы аккуратным узлом.
   От внимательной Ирины не укрылись робкие, полные нежности взгляды юных влюблённых. Ей так хотелось обнять их, поддержать, пожелать этой паре долгого счастья и мира... Но грозные события последних дней складывались совсем не в их пользу.
                Война — преступление,
                которое не искупается победой.
                Антон Павлович Чехов –
                русский писатель.
ИРИНА И НИКОЛАЙ
   Дети выпорхнули на улицу. Ирина закрыла за ними дверь и принялась убирать со стола книги. Всё то время, пока мама занималась со старшеклассниками, маленькая   Олеся увлечённо играла в углу с нарядной тряпочной куклой.
   — Олеся, а пойдём перед ужином прогуляем твою подружку? — ласково предложила Ирина.
   — Куклу не хочу, с тобой хочу! — забавно надула губки девочка.
   Вскоре они уже спокойно вышагивали по притихшей улице. Осень окончательно вступала в своё законное правление и с приходом сумерек выхолаживала пожухлые сады. С речки сквозь туманные поля в улочки тягуче вползала сырость, окутывая стены мазанок холодом. На очистившемся от дождя небе ярко замерцали крупные звёзды, хотя гуляка-ветер уже нагонял откуда-то с севера первые снеговые тучи, обещая скорую зиму.
   Мать негромко рассказывала малышке о дальних странах, о заоблачных высоких горах, о бескрайних бушующих океанах. О том, как Олеся, когда вырастет, станет большой, обязательно побывает во всех этих удивительных местах и сама всё увидит.
   И вдруг девочка остановилась, повернулась к маме личиком и совсем по-взрослому спросила:
   – Те злые дяди-фашисты правда детей убивают?
Ирина совсем не ожидала от малышки такого вопроса. А Олеся и не думала ждать ответа, лишь упрямо добавила:
   – Неправильно это!
Тут Ирина не выдержала, крепко обняла дочурку и прижала к себе.
   – Не бойся, дорогая! Всё будет хорошо! Главное – не бойся!
В этот момент позади них из тумана раздался до боли знакомый густой голос:
   – Граждане! Вы не заблудились? Вас проводить?
Ирина оглянулась и застыла от неожиданности. Олеся тут же отстранилась от неё и с восторженным криком: «Папа!» — вовсю припустила по раскисшей дороге.
   Через мгновение Олеся уже висла на крепкой шее отца. Николай, отвечая на лепет любопытной дочки и нежно прижимая её к себе, шёл к жене, с радостью поглядывая на любимую и любуясь её обворожительной улыбкой.
   Когда он приблизился, Ирина прильнула к обоим: нежно, словно крылья, раскрыла объятия и заботливой лебёдушкой обняла своих дорогих людей, да так и застыла.   Ведь она сегодня уже и не надеялась встретить мужа дома.
За оживлённым разговором семья вошла в хату.
   Хозяин подошёл к столу, в полутьме привычно снял стекло с керосиновой лампы, чиркнул спичкой, зажёг и подкрутил фитилёк, а затем аккуратно вернул стёклышко на место. Комната озарилась мягким тусклым светом, и вокруг сразу стало уютнее.
   Олеся строго следила за каждым шагом отца, ходила за ним как ниточка за иголочкой. Николай занёс со двора дров, подкинул пару поленьев в печь, а после, присев за стол, продолжил терпеливо отвечать на бесконечные вопросы маленькой дочурки.
   Ирина, едва сдерживая слёзы радости, грела ужин. Когда наконец уселись за стол, она принялась увлечённо рассказывать об успехах Олеси — о том, как дочка легко запоминает и выразительно читает стихи.
   Однако за этой неторопливой вечерней суетой и напускной непринуждённостью Ирины крылось огромное внутреннее напряжение. Ей отчаянно, до боли не хотелось думать о неизбежной, подступающей к самому порогу разлуке.
   Николай и Ирина родились и выросли здесь, в Котельве. В родном селе они окончили начальную школу. Позже Николай закончил в Киеве среднюю школу, отучился в  сельскохозяйственном техникуме и ушёл служить в армию.
   Ирина, получив аттестат средней школы в областном центре, поступила в педагогический институт Харькова. Окончив учёбу, она вернулась домой и посвятила себя любимому делу — преподаванию истории и литературы.
   Николай, отслужив в армии, сначала работал в совхозе на тракторе. Там же, в полевой бригаде, его приняли в партию. Вскоре районное руководство, заметив толкового и инициативного парня, направило его на окружные партийные курсы.  Вернувшись после учёбы, Тимченко возглавил сельский совет в родной Котельве.
   Молодые люди любили друг друга с детства, встречались, а той же осенью, когда   Ирина приступила к работе в школе, сыграли свадьбу. По горячей просьбе престарелых родственников, чтивших старые обычаи, торжество приурочили к первым дням после большого осеннего церковного праздника.
   Гуляли широко, всем селом! Свадьба пела и плясала с соблюдением красочных народных традиций, весёлых шуток-прибауток и старинных напевов, которые веками звенели над этой землёй. На следующий год у счастливых супругов родилась долгожданная дочка Олеся.
   Как и миллионы других молодых людей, они жили и надеялись на долгую, счастливую жизнь.
   Но пришла большая беда, накрывшая своим чёрным крылом всю страну. В тот тёплый воскресный день, 22 июня 1941 года, когда Николай и Ирина собирались отпраздновать второй день рождения Олеси, из динамика радиоприёмника разнёсся суровый голос. На всю хату прозвучали страшные слова о вероломном нападении фашистской Германии и начале Великой Отечественной войны. 
   Тяжёлая тревога и пугающая неизвестность вмиг нависли над жителями городов и сёл, беспощадно перечеркнув прежние планы и весь привычный уклад жизни.
   Пролетело лето. Прорвав оборону на Правобережной Украине и захватив Полтаву, гитлеровские войска стремительно рвались дальше на восток, к Харькову.
   Вражеская лавина неумолимо катилась прямо на Котельву, выжигая огнём и уничтожая всё живое на своём пути.

В НОВЫЙ ДЕНЬ
   В доме мерно тикали часы-ходики. Наговорившись с вечера с отцом, счастливая Олеся тихонько посапывала в своей кроватке. Николай погасил лампу, прикрыл дверь в спаленку и присел на край постели. Он ещё долго убеждал её собрать вещи и немедленно уехать с дочуркой из села.
   – Давайте с утра соберём всё необходимое, и я провожу вас, — тихо, но настойчиво просил Николай. — Сосед отвезёт на вокзал, я помогу вам сесть в поезд. Отправлю в тыл, а сам — прямиком в военкомат. Поедете в Ташкент, помнишь Наташу и Игоря? Они ведь писали, звали в гости. Наташа с Игорем встретят, устроят на первое время.  Будут рады. И я на передовой буду за вас спокоен, не стану изводиться мыслями. А как прогоним фашистов, война кончится — сразу вернётесь. Да я сам за вами приеду!
   В глухой ночной темноте Николай перебрал, кажется, все возможные доводы, отчаянно пытаясь уберечь любимых людей от беды. Но Ирина оставалась непреклонна.
   Муж горько вздохнул: он слишком хорошо знал жену. Если уж она что-то твёрдо решила — спорить бесполезно. Это был её характер.
   – Пойми, я вас очень люблю и не хочу, чтобы с вами случилось что-то нехорошее, – Николай осторожно обнял её в темноте. – Но раз нет — значит нет. Ладно, будем надеяться, что наши войска уже оттеснили врага и осталось немного поднажать. Чуть-чуть ещё! Я просто уверен: ну не может какая-то там бешеная фашистская моська с таким гигантом, как наша огромная страна, тягаться!
   – Тише, тише! – вполголоса утихомирила Ирина мужа. – Олесю разбудишь. Вот видишь, Коля, ты и сам веришь в нашу скорейшую победу. Всё, разговор окончен: я с дочкой остаюсь. А тебе, как и положено настоящему мужчине, надо на фронт. И мы с Олесей будем преданно ждать тебя с победой, – сказала она и нежно прильнула губами к его щеке.
   «Как же я его люблю», – промелькнуло в голове Ирины. И в то же мгновение на неё снова накатило то самое гнетущее, беспокойное чувство, отчего всё её тело напряглось, словно натянутая пружина.
   В который раз за этот бесконечный день Ирина подавляла в себе предательскую, нахлынувшую жалость. От слёз она удержалась — нельзя было показывать слабость.
   – Я там фотографию нашу семейную тебе положила в рюкзак, – шёпотом продолжала она. – Будешь смотреть на передовой и вспоминать нас. Да, и белья сменного добавила немного. Пригодится. Всё, всё, Коля, спать! Вставать рано.
   Николай не стал возражать. Он знал, что жена всегда принимает правильные решения, оставаясь его верной опорой во всех делах.
– Я засветло поднимусь, но будить тебя и заходить утром в комнату не буду, –    Николай осторожно погладил её по плечу. – Я тебе уже прошлый раз наказывал, и сейчас повторю: если всё же немцы подступят к селу, ключи от сельсовета останутся в кармане моего синего плаща, что сохнет на вешалке. Там, в кабинете, на полке лежат всего три небольшие папки. С виду в них нет ничего секретного, однако я твёрдо думаю — их надо сжечь. Сразу же, на всякий случай. Обещаешь?
   – Да, конечно, не беспокойся. Я обо всём помню. Не волнуйся, Коля, всё сделаю, – тихо ответила Ирина и закрыла глаза. – Давай спать, завтра рано вставать…
   Но сама Ирина так и не смогла сомкнуть глаз. Судьба подарила ей ещё одну, возможно, последнюю счастливую ночь с любимым человеком. «Кто знает, когда свидимся?» — думала она, вглядываясь в темноту. Лежала, вспоминала их встречи и разлуки.
   Тихонько, чтобы не нарушить сон мужа, глубоко вздыхала и мечтала о будущем. О том, как после войны у них будет большая семья и много счастливых детей…
   В окошко стал робко пробиваться рассвет. Ирина нежно коснулась русой пряди его упрямых волос. Николай открыл глаза, обхватил жену и крепко прижал к себе. Он нежно поцеловал её и прошептал:
   – Моя ты голуба, умница моя, как я тебя люблю! Ты у меня самая-самая красивая. Самая умная! Ты за меня не переживай, ведь расстаёмся мы ненадолго. Скоро непременно будем вместе, правда-правда! А весной мы обязательно посадим вокруг дома большой вишнёвый сад. Красота будет неописуемая, увидишь! Всё будет хорошо!
   Ирина закрыла глаза — из-под ресниц снова предательски покатились слёзы. Николай в последний раз прильнул к её губам в долгом поцелуе, а затем, откинувшись на подушку, тихо произнёс:
   — Пора…
   Лишь забрезжили на окраине села первые рассветные всполохи, Николай Тимченко натянул плотную осеннюю куртку и закинул на плечо походный рюкзак. Он крепко обнял на прощание жену, прижал к сердцу маленькую дочку и со словами «Берегите себя» решительно вышел из дома. Он уходил с твёрдым намерением во что бы то ни стало попасть на фронт.
   Ирина в каком-то странном забытье смотрела ему вслед через оконное стекло. А маленькая, ещё совсем заспанная Олеся долго махала в окошко тёплой ладошкой отцу, который зачем-то уходил от них в эту холодную утреннюю темноту.

ТУРМАНЫ В НЕБЕ
   Бодро вышагивая по просёлочной дороге в райцентр, Николай мысленно готовил себя к серьёзному разговору с военкомом. Логически выстраивая веские доводы в свою пользу, он упрямо твердил: «Сам уеду, если не отпустит».
Ему повезло и сегодня: на дороге Тимченко догнала попутная машина.
– Николай Иванович! Доброе утро, дорогой ты наш! — приветствовал его пожилой водитель, дождавшись, пока председатель запрыгнет в кабину и захлопнет за собой дверь. — Эт куда ты так ранёхонько собрался? Никак на фронт?
   – Да вот опять буду проситься. Здравствуйте, Алексей Николаевич! – ответил Николай и обернулся, глядя через заднее стекло.
   В кузове полуторки, прямо на связанных большими платками узлах с пожитками, кучно сидело чужое семейство: испуганные женщины, пожилые родители и плотно закутанные малые дети.
   Сидя в кабине полуторки, председатель отвечал на нехитрые вопросы пожилого водителя из соседнего хозяйства: то поддакивал ему, то отвечал односложно. Рой тревожных мыслей не отпускал, больно жалил сердце: «Нет, надо было уговорить, настоять, заставить, чтобы семья уехала!»
   Николай отвечал рассеянно, неотрывно глядя сквозь лобовое стекло на наплывающий горизонт, на низкие тучи, грозно нависающие над полями с почерневшей стернёй.    Природа упрямо готовилась к зиме, выхолаживая пашню и петлявшую в зарослях осоки речку. В её низинах, как и сотню лет назад, рождался густой туман; он медленно, сонно укутывал луга и тянулся по полям, бережно укрывая озимые.
   Изредка сквозь эту тяжёлую свинцовую пелену пробивались золотистые лучи восходящего солнца. Они ложились яркими, тёплыми пятнами на размытую дорогу и жертвенно бросались под колёса едущей машины.
   «Вот так и наше время: то светлыми, то тёмными полосами мчится без остановки, — размышлял Тимченко, пока полуторка глухо ревела мотором вдоль знакомой с самого детства речки. — Наверное, это правильно. Тёмные дни тоже нужны, чтобы было с чем сравнивать, чтобы люди умели по-настоящему дорожить светлым и хорошим. Лишь бы только чаще встречались эти яркие, солнечные полосы...»
   — Ох, церковка-бедолага... Рассыплется ведь скоро, — со вздохом прервал его думы пожилой шофёр, кивнув в сторону старинного купола, показавшегося за деревьями.
   — Нет, не рассыплется. Терпелива она, живёт народной надеждой и молитвами, — твёрдо ответил Николай. Он проводил долгим, щемящим взглядом уплывающее назад строгое строение и добавим: — Пусть ещё немного подождёт. Кончится война — и до неё добрые руки дойдут. Я уверен, так и будет!
   Над потемневшей, стылой водой реки закипал и дымился белёсый туман, плотными слоями скользил и медленно растекался над разбуженной степью. Он плыл лениво, поднимался и заботливо укутывал сиротливо стоявшую на берегу церквушку. Её, с облупившимся крашеным деревянным куполом, чудом уцелевшую в исторических перипетиях, молочная пелена нежно обволакивала, укрывала, словно стремилась спрятать, оградить святыню от очередной надвигающейся опасности.
   — Сколько бед выпало на долю людей, уповавших на волю Всевышнего, — тихо произнёс Николай. — И ведь немало тех, кто был спасён этой верой, возвращались потом к родным порогам живыми. Нет ничего ценнее веры и человеческой жизни на земле.
   Полуторка натужно ревела, а Тимченко всё дальше и дальше удалялся от села, от любимой семьи, от своего благополучного мирного прошлого. И казалось, он сам, подобно этому стелющемуся туману, безвозвратно растворялся в пугающей неизвестности сегодняшнего дня.
   У крыльца военкомата машина притормозила. Николай быстро вышел, поблагодарил водителя, захлопнул дверцу и махнул Алексею Николаевичу рукой на прощание.
   Натужно ревя мотором, полуторка покатила дальше к вокзалу. В её кузове, слегка покачиваясь на ухабах, сидели притихшие сельчане, навсегда покидая свои родные места. Николай проводил их долгим взглядом, и перед его глазами снова встали Ирина с Олесей — такие беззащитные, бесконечно дорогие и любимые…
   Тимченко решительно вошёл в здание. Привычно шагая по коридору в гулкой утренней тишине, он отчётливо слышал эхо собственных торопливых шагов. Николай думал, что пришёл слишком рано, что майора Скачко на месте ещё нет, и придётся долго караулить его у двери.
   Вот и поворот к знакомой скрипучей лестнице. Но едва Николай ступил на первую ступеньку, как увидел военкома. Тот торопливо спускался навстречу. Заметив Тимченко, старик искренне обрадовался и даже тепло, по-отечески улыбнулся.
   – Здоровеньки булы! Ты вовремя, Тимченко, – уже внизу, поравнявшись с председателем, тихо поприветствовал его сильно постаревший и осунувшийся за ночь Иван Иванович.
   – Здравия желаю, товарищ майор! – отчеканил Николай. – Вовремя — это в каком смысле?
   – А в таком, что сейчас подъедет машина, и мы с тобой согласно поступившему приказу отправляемся прямо на фронт. Ты ведь этого хотел? – выпалил Скачко, опережая любые расспросы со стороны Тимченко. – Извини, времени не было сообщить тебе заранее. Я просто сердцем чувствовал, что ты сам прибежишь, даже записку для тебя на дверях своего кабинета оставил.
   «Наверное, он и ночевал там же, за столом», – подумалось Николаю.
   Николай тут же развернулся и вместе с Иваном Ивановичем пошёл к выходу. Военком попытался продолжить прерванную мысль:
   – Понимаешь… – но договорить майор не успел.
   У самого крыльца, взвизгнув тормозами по подсохшему камню мостовой, резко осадила чёрная «эмка». Машина щедро окутала мужчин облаком густой городской пыли, вырвавшейся из-под колес.
   – Садись, в дороге наговоримся! – Скачко кивком указал на распахнувшуюся дверцу легкового автомобиля.
   Тимченко, довольный таким неожиданным поворотом дела, открыл заднюю дверцу «эмки» и ловко скользнул в салон.
   – К дому! – военком скомандовал водителю, опустился на переднее сиденье и захлопнул за собой дверь. Повернув голову к Николаю, он бросил, словно извиняясь:    – На две минуты. Дело есть одно.
   Шофёр круто развернул легковушку в обратную сторону и погнал по мостовой в направлении квартала двухэтажных деревянных домов. Дорога оказалась совсем короткой, и обещанного разговора в пути опять не получилось.
   Вскоре они въехали в уютный, когда-то весёлый и шумный двор с детской песочницей под расписным дощатым «грибком». Под раскидистым рыжим осенним клёном стояли добротно сколоченные стол и лавочки из длинных досок — излюбленное место местных доминошников. Рядом сиротела лысая, вытоптанная физкультурниками из окрестных квартир волейбольная площадка с провисшей посередине сеткой, натянутой между вкопанными столбами.
   Машина резко остановилась у подъезда. Скачко быстро вышел и обернулся:
   – Я мигом… – и скрылся за дверью.
   Через пару минут он появился на крыше двухэтажки. Почти сразу же под его звонкий, залихватский, прямо-таки молодецкий свист в хмурое осеннее небо взвилась большая стая белоснежных голубей.
   Тимченко не удержался, распахнул дверцу, выбрался наружу и, запрокинув голову, заворожённо замер, глядя на удивительную игру птиц в пасмурной вышине.
   Белоснежные голуби плотным клином кружили над двором, образовав огромное живое кольцо. Отделяясь от этого замкнутого круга, птицы парами стремительно взмывали вверх, а затем падали обратно, красиво кувыркаясь в воздухе. При каждом таком кульбите от резкого взмаха сильных крыльев раздавался отчётливый хлопок, похожий на приглушённый выстрел.
   Закончив кувыркаться, птицы снова возвращались в подвижный круг. На смену одной паре в небо взмывали другие. Зрелище оказалось необычайно завораживающим, похожим на живой белоснежный салют среди белого дня.
Тимченко догадался: майор нарочно выпустил голубей из закрытого вольера на волю, понимая, что в его отсутствие заботиться о них будет просто некому.
   Через пару минут из тёмного подъезда выбежал и сам Иван Иванович — раскрасневшийся и запыхавшийся. Застёгивая на ходу шинель, он крикнул водителю: «На вокзал!» — и тяжело опустился на сиденье.
   Едва Тимченко успел устроиться рядом и захлопнуть дверцу, как мотор натужно взревел, и «эмка» нетерпеливо рванула с места. А в сером небе всё так же продолжался звонкий голубиный бой, неуютно похожий на приглушённые ружейные выстрелы, и кружил прощальный живой веер.
   «…Может, война быстро кончится, останусь в живых, и они меня дождутся? — горестно размышлял майор, утыкаясь подбородком в жёсткий воротник шинели, и его старое сердце жалостливо ёкнуло. — Я тогда уйду, наконец, на пенсию, буду учить внука поднимать в небо наших турманов…»
   Машина неслась к вокзалу и, оставляя шлейф дорожной пыли, шумно ворошила и увлекала за собой жухлую осеннюю листву.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА
   У здания железнодорожного вокзала майор с внезапным душевным теплом и заботой в голосе произнёс:
   – Я лишь попрощаюсь с отцом. Он здесь, на станции, дежурным работает. У него, кроме меня, теперь никого на всём свете не осталось, — Скачко глухо вздохнул и скрылся за дверью с надписью «Служебный вход».
   Николай Тимченко решил воспользоваться заминкой. Он выбрался из салона «эмки», чтобы немного размять ноги перед дальней дорогой. Наконец-то он уезжает на фронт!
С особым чувством, словно в первый раз, Николай разглядывал старинное кирпичное здание вокзала, встроенные под самой кровлей большие часы и неугомонные чёрные стрелки, похожие на распростёртые крылья огромной, хищной птицы.
Ему невольно припомнился тот счастливый день, когда он, возмужавший, только-только вернулся со срочной службы из армии. Ирина, тогда ещё совсем юная студентка, специально приехала ради него из Харькова и преданно ждала на этом многолюдном, шумном перроне. Она стояла в толпе — такая взволнованная, нежная, в своём любимом розовом платье…
   Воспоминания Николая прервал истошный женский крик и громкий топот чьих-то ног.   Совершенно неожиданно в него на всём ходу уткнулся чумазый, запыхавшийся малец.
   – Тихо, тихо, хлопчик, – сдержанно, по-отечески мягко проговорил Тимченко,  удерживая от падения худенького, растрёпанного паренька. – Ты куда так торопишься?
   Беглец оглянулся назад и увидел лишь то, как женщина в белом халате, гнавшаяся за ним, наконец остановилась, отчаянно махнула рукой и зашагала в обратную сторону.   Малец расплылся в довольной улыбке — «пронесло!», — но стоило ему повернуть голову и глянуть на человека, в которого он только что врезался, как ему стало гораздо страшнее, чем при побеге от разъярённой тётки-буфетчицы.
   – Дядьку Микола?! – испуганно воскликнул мальчишка.
   Его тёмные бровки на покатом лбу от изумления птичками взлетели вверх. В следующую секунду ребёнок стыдливо опустил взгляд, поспешно пряча за спиной крепко зажатый в кулаке сворованный кусочек хлеба. Его сердце, ещё не успевшее успокоиться после победного марафона, забилось с новой силой: худенькая грудь колыхалась, как мотор у трактора.
   Удерживая худенького мальчика за костлявые плечики, Тимченко немного отстранил его от себя, внимательно всмотрелся и удивился:
   – Васятка? Ты?
   Несомненно, это был Василёк — его двоюродный племянник, младший брат Анечки, уехавшей на южные стройки ещё до войны. Щупленький мальчонка, совсем не выглядевший на свои неполные шестнадцать лет, стоял перед председателем в грязной, обтрёпанной одежонке.
   Николай был потрясен и глубоко озадачен этой внезапной встречей, но в то же время сердце его затопила горячая, чистая радость. «Живой! Главное — живой!» — промелькнуло в голове Тимченко.
   – Ну понимаю, Васятко, понимаю, повезло тебе сегодня — сбежал. А завтра что? Я же год назад сам отправил тебя в детский дом. Всё ведь было хорошо. Зачем сбежал? Дорогой ты мой, послушай, на дворе война! Детей из детдомов эвакуируют в тыл, а ты всё по дорогам бегаешь? Не ожидал от тебя, не ожидал… Что, и новую одёжку у тебя отняли? Или сам на еду выменял? Так? – негодовал и всё больше распалялся Николай.
   Василёк от страха съёжился, словно черепашка испуганно втянул тоненькую шею в костлявые плечи.
   – Ты мне что обещал? Обещал же! О чём мы с тобой тогда договаривались? А ты? Снова в бегах? Так-то ты держишь своё слово? – сердился Тимченко.
   Жалкий вид мальчишки, нервная дрожь, уже бившая его худое тело, и перепуганное бледное лицо заставили Николая остепениться, взять себя в руки и смягчиться. Он заговорил тише, по-отечески спокойно:
   – Ты должен понять, Васятка: одному тебе сейчас не выжить, ты ещё мал. Тебе надо обязательно учиться, жить среди людей, в тепле. А так неизвестно, чем всё это может кончиться.
   Василёк, виновато опустив взгляд на вымощенную камнем дорогу, молчал и, насупившись, слушал наставления дяди. Он хорошо помнил их прежние разговоры.  Николай Иванович всякий раз убеждал его прекратить бродяжничество, остепениться и учиться, и малец искренне соглашался. Но снова и снова, нарушая клятву, сбегал «на волю».
   Василию в четырёх стенах детдома было невыносимо тоскливо без близких людей, без родных его сердцу тропинок, серебристой речки, пасущихся на лугу лошадей и манящего запаха костра под сказочно-звёздным небом.
   На этот раз им завладел чистый животный страх: всех ребят спешно сажали в эвакуационные автобусы, увозили куда-то далеко, на чужбину. «Не-е. Я тут останусь. Здесь всё родное», – решил тогда для себя Василий. И вот уже больше недели он находился в бегах, пробираясь обратно к Котельве.
   – Всё, Василёк, – Николай тревожно оглянулся на донёсшийся с путей резкий, прерывистый свисток паровоза. – Мне некогда, я уезжаю на фронт. А ты просто обязан срочно повзрослеть. Понимаешь меня? Время наступило такое — война!

БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ
   Николай чувствовал, что времени на долгие расспросы нет — вот-вот должен был появиться военком. В это короткое мгновение у него созрел отчаянный план.
   – Ты знаешь, где моя хата? – торопливо спросил он, пока и сам до конца не уверенный в правильности своего решения.
   Василёк согласно закивал. Ещё бы ему не знать, где живёт любимая учительница Ирина Михайловна и двоюродный брат его отца! Мальчишка отчётливо помнил, хоть это и было давно, как до отвала наелся у них на свадьбе. Всё село тогда гуляло.  Главное, детей никто из-за стола не гнал, пока они не насытятся. Ребята тогда вовсю совали — кто в карманы, кто за пазуху — вкусные, румяные пирожки с маком. И никто ведь не ругался, никто не гнался за ним…
   Ну о чём ещё мог вспомнить в эту минуту голодный, оборванный ребёнок, как не о довоенной сытой еде?
   – …Так вот, я очень прошу тебя: мои женщины остались в доме одни, помоги им, будь им теперь за мужчину. Где воды принести, где с дровами для печки справиться.   Да и Олеся будет рада тебя видеть. И есть ещё одно очень серьёзное дело. Передай тёте Ирине, чтобы она обязательно сделала то, о чём мы с ней ночью договаривались.
Николай оглянулся, выглядывая Ивана Ивановича, а после, требовательно глядя в глаза племяннику, продолжил:
   – Тебе скажу по секрету: если фашисты всё же прорвутся к нашему селу, напомни ей, что в сельсовете нужно немедленно сжечь документы. Нельзя, чтобы они достались врагу. Слышишь? Вдруг Ирина Михайловна от страха позабудет... Да, ещё: ключи от входной двери в управу лежат в кармане моего синего плаща, он дома на вешалке сохнет. А спички — в ящике моего рабочего стола, – торопливо наговаривал  Тимченко, нервно косясь на служебный вход вокзала.
   Василёк, услышав о таком серьёзном деле, невольно приоткрыл рот, выпрямился и неожиданно для самого себя твёрдо произнёс:
   – Дядьку Микола, это мне такое боевое задание? Да?
   – Да, родной. Ты всё правильно понял, это и будет твоим главным боевым заданием, – обрадовался Тимченко такому настрою племянника. Николай с облегчением выдохнул: словно гора с плеч свалилась. Он в очередной раз бросил взгляд на вокзальные двери, на машину и увидел майора, торопливо подходившего к дверям «эмки».
   – Дядьку Микола, даю честное слово! Слышите? Честное слово! – вырвалось у Василька торжественно и горячо.
   В его больших карих глазах вспыхнули упрямые задорные огоньки, они удивлённо округлились, и паренёк даже вытянулся перед председателем по стойке «смирно».
   Николай поверил, что на этот раз племянник точно сдержит клятву, и уже бегом направился к машине.
   Николай взялся за ручку дверки, обернулся и помахал парнишке на прощание. Василёк так и стоял как вкопанный, устремив неморгающий взгляд на удаляющегося, столь дорогого ему человека.
   Тимченко решительно рванул на себя дверцу, нырнул на заднее сиденье и захлопнул её под рокот двигателя. Чёрная «эмка» резво взяла с места: из-под завизжавших по камням колёс взвилось серое облако городской пыли, и автомобиль мгновенно растворился в суетливой привокзальной толпе.
   – Даю слово… Честное слово, – как заворожённый, бормотал Василёк вслед уехавшему дяде Миколе.
   Наказ Тимченко о серьёзном боевом задании и собственные слова-обещания ещё долго звенели в потрясённом сознании подростка. Они вторили эхом в его мыслях и постепенно тонули в шуме уходящего транспорта, в очередном продолжительном, гнусавом свистке невидимого паровоза.
   Люди безучастно шли мимо, нечаянно задевали его объёмными котомками. А он всё стоял, стоял…
   Два простых слова до боли зацепили душу ребёнка. В нём впервые созрела твёрдая, непреклонная решимость во что бы то ни стало сдержать обещание. И это доверие сразу придало высший, заветный смысл его бродяжьей, казавшейся никому не нужной сиротской доле.

ДУМЫ
   Наступали сумерки. Черная «эмка» упрямо пробивалась сквозь заторы, увозя пассажиров туда, где уже гремели бои. Временами шофёр притормаживал, уступая дорогу тем, кто уходил в тыл: навстречу бесконечным потоком тянулись повозки беженцев с нехитрым домашним скарбом и закутанными в одеяла малыми детьми. Многие шли пешком, согнувшись под тяжестью набитых котомок, кто-то упрямо толкал перед собой скрипучую ручную тележку.
   Водитель оставался предельно внимателен и сосредоточен. Хмурая осенняя мгла стремительно сгущалась, из освещения оставался лишь блёклый свет фар, и последняя светлая полоска дня вот-вот должна была спрятаться за горизонтом. Ему крайне важно было успеть до наступления беспросветной ночи выбраться за черту города — туда, на большую трассу, ведущую прямо к расположению формировавшейся дивизии.
   Иван Иванович Скачко был полностью погружён в свои личные, нелёгкие мысли. Он только что на вокзале простился с отцом, передал ему ключи от квартиры на случай возвращения жены из эвакуации. Но на прямой вопрос старика: «Где внук, Иван?» — ответить так и не смог. Это молчание больно ранило отца, и оттого майор сейчас сильно, до глубины души переживал.
   Голову Николая Тимченко также заполняли невесёлые, тревожные думы о жене и дочке, об оставленном на перроне голодном Васильке.
   «Мало того что сирота, так ещё и война... Кто знает, как повернётся его жизнь? — горько размышлял Николай, глядя в темноту за стеклом. — Если сдержит честное слово, вернётся в Котельву и останется в нашем доме, то будет под бдительным присмотром Ирины. Тогда малец точно не пропадёт, всё у него устроится. Эх, и всё-таки хорошо бы им всем уехать отсюда подальше в тыл…»
   Монотонно урчал мотор. Жёлтые конусы фар время от времени выхватывали из плотной ночной мглы скорбный живой поток. Люди покинули свои дома и, понурив головы, брели в неизвестность.
   Наконец «эмка» выехала на удалённую областную трассу. Здесь пешие беженцы попадались всё реже, зато всё чаще у обочин виднелись вставшие на ночёвку телеги, стреноженные лошади и небольшие костры, у которых грелись уставшие, несчастные люди.
   Тимченко неотрывно смотрел в заоконную темень. Изредка он замечал холодные лунные блики на запрудах и глянцевую, ленивую гладь петляющих речушек. Проезжая мимо одной такой низины, Николай приметил на берегу одинокое танцующее пламя. «Кто сейчас над ним греет руки? — тоскливо подумалось ему. — Может, неприкаянный беглец вроде нашего Васятки…»
   Сердце председателя сжалось, а мысли снова унесли его назад — к жителям Котельвы, к любимой семье, ко всему до боли близкому и родному.
   Николай всегда чем мог помогал мальчику. Когда ребёнку было три года, умерла мать, ещё через два года, хмурой осенью, «пропал» отец. Это так говорили в селе: «пропал».
   На самом деле глубокой ночью приехала машина и увезла из села нескольких самых рукастых и крепких мужиков.
   Хотя Николай знал точно, что его двоюродного брата, как и ещё нескольких умельцев-строителей, зимой, в начале тридцать девятого года срочно отправили в приграничные с Белоруссией районы на возведение военных аэродромов. На это было секретное распоряжение свыше. Назад из той командировки никто из них так и не вернулся.
   Николай долго старался разузнать о пропавших селянах, но толком никто не смог ему объяснить, куда подевались люди. Время стояло такое — не обо всём можно было узнать.
   Анна, сестра Василька, весной того же года уехала из Котельвы, и Василёк оставался с мачехой.
   Николай и Ирина, едва создав свою молодую семью, пытались было забрать подростка к себе. Однако парень, привыкший к вольной жизни, постоянно уходил из дома и шлялся где попало.
   Приходилось подолгу разыскивать его по округе, нервы у молодых супругов не выдерживали. Родной сестры Анны рядом не было, об отце — никаких известий. Тимченко твёрдо решились устроить мальчишку в детский дом, чтобы вырвать его из привычной бродяжьей среды.
   Но мачеха Мария тогда категорически воспротивилась: ей до зарезу нужен был даровой пастух для совхозной и домашней живности. Упросила оставить, божилась и обещала строго смотреть за ним. Лишь годы спустя, окончательно потеряв надежду на возвращение мужа, Мария распродала всё хозяйство, безжалостно оставила сироту на попечении совсем старенькой прабабушки и тайно уехала с дочерью Татьяной в неизвестном направлении.
   Василёк остро чувствовал себя у престарелой родственницы лишним голодным ртом. Он бесконечно любил прабабушку, не хотел доставлять ей лишних хлопот и вскоре снова сбежал.
   С тех пор он бродяжничал, нигде подолгу не задерживаясь, пока Николай год назад силой не определил его в приют, откуда Васятка теперь совершил свой самый отчаянный и опрометчивый побег.
   Николай время от времени вылавливал беглеца по соседним хуторам, приводил к себе.   Дома оборвыша отмывали, переодевали в чистое, и под чутким присмотром Ирины Михайловны Василёк снова начинал ходить на занятия. Супруги Тимченко не теряли надежды оставить племянника жить в своей семье. Маленькая Олеся, завидев
«братишку», всякий раз искренне радовалась, лепетала что-то на своём детском языке. Мальчишку уговаривали, терпеливо объясняли, что без грамоты в жизни никуда. Вроде бы соглашался...
   Но в школьных стенах Васятке было душно, ему никак не удавалось усидеть на одном месте — безудержно тянуло в дорогу, на волю. Он сбегал прямо с уроков, неделями где-то ночевал под открытым небом, а после, понурив голову, возвращался сам. Сгорая от стыда, принимался усердно навёрстывать упущенное.
   Благодаря бесконечному терпению Ирины и авторитету Николая пареньку всё же удалось окончить шесть классов. Но в седьмой он так и не пошёл — на исходе лета в очередной раз скрылся из дома. Снова скитался по дальним сёлам.
   Николай как-то перехватил его случайно, идущего по пыльной дороге. Привёл в сельсовет. Снова пошли долгие разговоры, Николай настойчиво предлагал навсегда остаться в их хате. В кабинет, запыхавшись, прибежала Ирина, тоже горячо упрашивала одуматься. Но парнишка упёрся: нет — и всё тут!
   И тогда, скрепя сердце, председатель решил определить мальца в окружной детский дом. Как раз с утра в райцентр уезжал по делам совхозный почтальон Степан. Вот под его личную ответственность и честное слово строптивую родню и отправили в город.
   Николай часто навещал племянника, привозил гостинцы сам, а иногда передавал со Степаном — Ирина всё норовила побаловать детдомовскую детвору домашними пирожками. В начале октября, как раз после того памятного заседания в райкоме,   Тимченко в очередной раз зашёл проведать мальчишку.
Директор приюта лишь беспомощно развёл руками:
   – Уж я как смотрел, как смотрел… как старался… Мы с ним тут и забор вместе правили, и табуретки чинили. Знаете, толковый ведь парень, всё на лету схватывает. Он и книги запоем читал, из библиотеки не вылезал, и нянечкам нашим помогал, с малышами возился, сказки им на ночь сказывал… Да кто ж знает, что у него в башке? Странный он. Словно ищет кого-то, словно потерялся в этой жизни, – произнёс пожилой учитель, привычно поправляя сползающие на кончик носа очки в толстой оправе. – Знаете, в прошлый раз как сбежал, так потом сам и вернулся.  Просил у всех прощения. И вот теперь снова убёг… Жаль мальца, – добавил директор и тяжело, сокрушённо вздохнул.
   Николай с Ириной тогда сильно переживали, бесконечно корили себя за то, что не смогли уговорить племянника остаться в их хате, и считали себя кругом виноватыми.   Вскоре Василёк действительно вернулся в детдом сам. Вроде бы всё снова наладилось: малец побыл в приюте какое-то время, отогрелся, немного успокоился…
   Но тут парнишка случайно подслушал тревожный разговор директора с воспитателями о спешной эвакуации.
   Наутро перед отправкой в автобусе устроили перекличку, но Василия среди ребят уже не оказалось.
   И вот сегодня, прямо перед самой отправкой на фронт, Тимченко столкнулся с ним на вокзале. Совершенно случайно.
   «А случайно ли? — размышлял Николай, глядя в глухую темень за окном. — Значит, так суждено было ему найтись именно сейчас, в такое лихое время. Да. Хорошо, что Васятка объявился… И слово ведь дал… Честное… Только бы удержала его теперь Ирина…»
   «Эмка» натужно ревела, унося председателя всё дальше и дальше от родного порога.
   Невесёлые думы и монотонный рокот за стеклом в конце концов сморили Николая. Голова Тимченко тяжело запрокинулась, глаза закрылись, и он закемарил.
   Легковушка мчалась во тьму, глухо гудела, терялась в бескрайних ночных просторах.   Над ними простиралось бескрайнее звёздное небо. То самое – одно на всех. И лишь одному Богу было известно, возвернутся ли когда-нибудь они к своим покинутым домам, к любимым, преданно ждущим сродникам.

                Дайте мне на родине любимой,
                Всё любя, спокойно умереть!
                Есенин Сергей Александрович
                (1895-1925) – русский поэт.
ЖЕЛАННОЕ, РОДНОЕ
   Василёк же, часто моргая белёсыми ресничками, ещё долго стоял в странном оцепенении — растерянный и глубоко потрясённый важностью слов, только что сказанных дяде Коле.
   Ребячий ум ещё не воспринимал в полной мере ту страшную угрозу, которая нависла над миром. Громовых ударов паренёк сроду не боялся. Но в последние дни он всё чаще улавливал далёкие, глухие раскаты орудий, прислушивался к ним, сравнивал и в глубине души понимал: это что-то громыхает куда мощнее, чем обычная летняя гроза.
   Какое-то время Василий бесцельно бродил среди снующей вокзальной толпы. Жадно ловил чужие разговоры, то и дело слышал о тех ужасах, которые творились в занятых врагом сёлах.
 «Вот ведь как… Беда людям, — ворочалось в его голове. — Значит, война. По-настоящему. Дядьку Микола уехал на фронт бить этих самых гадов-германцев. А мне оставил особое, боевое задание».
Люди безучастно торопились, шли и бежали мимо него. Он же всё стоял, стоял, серьёзно и задумчиво глядя в ту сторону, куда уехала машина с его единственным родным человеком. Наконец Василёк поднёс ко рту кулак и, нервно вгрызаясь в зажатую в нём хлебную корочку, развернулся и решительно, споро зашагал в направлении Котельвы.
Эту дорогу паренёк знал очень хорошо, мог безошибочно идти по ней даже глухой ночью. Но сегодня он торопился, понимая, что днём пробираться лучше: всё видно, да и всегда можно найти чем подкрепиться даже сейчас, глубокой осенью.
   Василий шёл, а в голодный рот по пути отправлялись и листочки подорожника, сохранившиеся ещё зелёными в овражке у незамерзающего пятачка родника, и перезрелые, но сладкие ягоды побуревшего шиповника. Настоящим лакомством стали — пока не осыпались и не оказались спрятаны в норках мышами-полёвками — вяжущие сизо-чёрные шарики тёрна с колючих придорожных кустов. А под корявой огромной грушей, бережно укутанной сухим одеялом рыжей листвы, таились опавшие, невзрачные на вид, бурые, но удивительно медовые на вкус плоды дички.
   Сироте на родной земле пропитания для живота всегда хватало. А для души – здесь даже воздух, который он вдыхал с наслаждением, был сладок и приятен: здесь всё для него – желанное, родное.
   Уже в глухих потёмках мальчишка добрался до крайней хаты деда Грини — ближайшего соседа Николая Тимченко.
   Хозяйский пёс Полкан, некогда злющий и неугомонный, лежал, плотно прижав уши к большой лохматой голове. Он даже не пошевелился, когда оборванный ребёнок тихонько проскользнул в сарай. Старый пёс не гавкнул и не двинулся с места, словно признал своего.
   Васильку много ли надо было? Закуток с сухим сеном да тишина. Всё, что росло по обочинам и плодоносило, его подкрепило, а чистая колодезная вода — напоила. Целый день в дороге, натопался, сильно притомился. Уткнулся малец в пахучую траву, закопался поглубже в сухой ворох, согрелся и мгновенно погрузился в глубокую дрёму.

СЧАСТЬЕ
   Осень устала от буйного ветра и слезливых дождей. Скоро, совсем скоро ей уготовано примерить на почерневший лес и голые сады ослепительно-белый морозный наряд. Ещё немного, и она в испуге зажмурится от искрящихся льдинок на прибрежных кустах речки Котелевки.
   Зачахли под забором брошенные бродягой-ветром мятые рыжие листья. Попрятались пауки, обвисли и осиротели их голые, пустые сети. Только дикий хмель не подчинился увяданию: не угасло в нём упрямое желание продлить своё рукоделие — плетение живых зелёных заборов. Так, в пышном, изумрудном от росы убранстве, он и наслаждался в этот предрассветный час утренним теплом.
   Ощущение полного покоя и умиротворения царило в этом благодатном уголке. Казалось, словно ничего страшного в мире и не происходило — стояла лишь звенящая тишина да вставало огромное солнце на далеко-далёком горизонте…
   Мышки-полёвки радовались своей безнаказанности в пустом сарае. Они совсем обнаглели и стали с писком метаться прямо по голым ногам спящего Василия. От этой мышиной возни паренёк и проснулся.
   «Вот где этих котов нелёгкая носит? Бездельники… Шатаются чёрт-те где… Я, что ли, должен вместо них мышей ловить?» – взбунтовался Василий, рывком раскидал с себя сено, напугав грызунов, и выполз из своей душистой ночлежки. Он направился прямиком к хлипкой двери, отворил её и, сладко потягиваясь да позёвывая, вышел на утренний свет.
   Безразличный ко всему Полкан лишь на миг поднял голову. Он проводил потухшим взглядом выходившего за ограду подростка, а затем снова обречённо уронил морду на лохматые лапы и погрузился в тягучую дремоту.
   Два дня назад его хозяин, дед Гриня, подперев дверь хаты палкой, отвязал верного пса с цепи и уехал в эвакуацию. Полкан же никуда не побежал — привычка жить у родного порога оказалась сильнее любого страха: здесь всё для него было своим, домашним.
   От яркого солнца Василий зажмурился и ещё раз сладко потянулся. Сквозь большие прорехи в старой одёжке он остро почувствовал утренний холодок, вздрогнул, согнулся и приютился под зелёной хмельной изгородью. Закрыв глаза, мальчишка с удовольствием подставил свою угловатую худобу тёплым небесным лучам. Пригрелся и… снова задремал.
   В это время Ирина Михайловна как раз шла с вёдрами к колодцу. Увидав под плетнём Василька, она резко приостановилась и загляделась на него, словно на картину.
   Племянник сидел на корточках, слегка запрокинув голову. Его загорелое, испачканное лицо расплылось в сладостной улыбке — вероятно, сироте виделся какой-то добрый, мирный сон. Закрытые веки паренька едва заметно подрагивали, губы шевелились. Босые ноги с засохшими старыми ранками были черны от стойкого всесезонного загара и въевшейся дорожной грязи.
   В прорехе старой рубашонки проглядывал узел бечёвки, которой были подвязаны рваные порты. Обтрёпанные, давно потерявшие цвет, они едва прикрывали острые худые коленки с недавними ушибами и запёкшейся кровью. Тоненькие руки бессильно свисали вдоль тела, ладонями слегка упирались в холодную землю.
   В голове женщины в этот миг созрела хитрая мысль: как бы во что бы то ни стало оставить мальца у себя в хате. До боли было жалко ребёнка, да и соскучилась она по нему невероятно!
   «Не напугать бы, а то дёру сейчас как даст!» – рассудила Ирина. Она тихонько подкралась ближе и встала прямо напротив спящего, заслонив собой ласковое утреннее солнце.
   Сквозь закрытые веки Василёк мгновенно ощутил исчезновение тепла. Очнувшись, он машинально вскочил на ноги и испуганно заморгал. Паренёк уже готов был по давней бродяжьей привычке броситься наутёк, но его вовремя остановил до боли знакомый, спокойный голос учительницы:
   – Постой, хлопчик. А помоги-ка мне донести воду до дому.
   Тут Василёк окончательно разглядел перед собой тётю Ирину. Не раздумывая ни секунды, он перехватил у неё пустые вёдра и почти бегом направился к колодцу.   Ловко орудуя старым «журавлём», паренёк набрал студёной воды и бодро зашагал к дому дяди Миколы.
   Ирина шла следом и с глубокой жалостью смотрела мальчику в спину. А тот семенил по прохладной земле как ни в чём не бывало, и его худенькие ноги то и дело мелькали грязными чёрными пятками.
   «Вот куда ему без присмотра в такое страшное время?» – Михайловна на ходу принялась прикидывать, как бы половчее оставить этого бродяжку-сорванца в хате.
– Ой, Васятка, – вздохнула она, когда тот вошёл в хату и бережно поставил полнёхонькие вёдра на лавку. – Благодарю за помощь, да только у меня к тебе ещё одна большая просьба будет. Ты, верно, не знаешь, что твой дядька Микола ушёл на фронт. А нам с Олесею ну никак без мужчины в доме нельзя, сам понимаешь. Страшновато одним. Может, поживёшь у нас, пока он не вернётся с войны?
Подросток прищурился, озадаченно почесал костлявыми пальцами взлохмаченный затылок.
   «Ишь как получается: и напрашиваться самому не надо. Чудно!» – подумал он, пожал худенькими плечами, несмело посмотрел Ирине в глаза и согласился:
   – Если надо, то я могу. Только… у вас дитя малое, а я вон какой, — и паренёк смущённо показал свои грязные руки с большими, местами обкусанными ногтями.
   – И только-то? – обрадовалась Ирина Михайловна, крепко обняла племянника и ласково прижала к себе.
Василька уже очень давно никто в этой жизни так тепло и искренне не обнимал.
   Почувствовав приятное, давно позабытое тепло, ощутив умиротворение и покой ещё притихшего сонного дома, обмяк и сам Васятка. Он всей своей костлявой грудью доверительно прильнул к Ирине Михайловне. В то же мгновение ему смутно вспомнилась покойная мама, и на душе сироты сделалось сладостно и тихо.
   Но вдруг у паренька резко закружилась голова, земля ушла из-под ног, и он стал терять сознание.
   Женщина мгновенно почувствовала неладное. Она слегка отстранила племянника от себя и ужаснулась: в широко раскрытых глазах Василька зрачки страшно закатывались под веки, и ребёнок безвольно стал оседать на пол.
   Мальчишка оказался совсем лёгоньким, почти невесомым от истощения. Ирина легко подхватила его, осторожно уложила на широкую лавку и кинулась к принесённому ведру. Зачерпнув кружкой студёной колодезной воды и обмакнув пальцы, она поспешно стряхнула ледяные капли на побелевшее, безжизненное лицо Васятки.
   Сверкающие брызги колодезной воды растеклись и заблестели на обветренных, потрескавшихся губах мальчишки, на его тонком носу с лёгкой, характерной для их Рода горбинкой.
   Смочив полотенце всё из той же кружки, обеспокоенная Ирина Михайловна приложила холодный компресс к левой стороне груди племянника. Почувствовав под ладонью слабое, но ровное биение детского сердечка, она наконец облегчённо вздохнула: Васятка задышал глубже.
   Наконец паренёк открыл глаза и хотел было что-то сказать, но тётя мягко его упредила:
  – Тихо, тихо, родненький... Я сейчас.
   Она метнулась к печи, достала крынку со свежим молоком, налила до краёв и поставила на стол. Тут же из-под чистого полотенца взяла каравай, отломила большой щедрый кусок и, подхватив кружку, поспешила обратно.
Василёк к этому моменту уже сидел на лавке и недоумевающе, заспанно смотрел на тётю.
   – Ах ты моё солнышко, на-ка, поешь, – ласково предложила Ирина. Она вложила в его ладонь ароматный ломоть и поднесла к бледному рту кружку с тёплым молоком. Ребёнок робко сделал первый маленький глоток.
   – Ну-ну, смелее, милый. Пей, пей, птаха моя, – по-матерински настаивала учительница, присев перед племянником на корточки.
   Васятка осмелел и враз жадно отпил почти треть налитого. После глубоко выдохнул, будто только что выполнил тяжелейшую работу, бережно забрал из рук тёти кружку и принялся за хлеб.
   Ирина с облегчением перевела дух, нежно погладила сироту по вихрастой голове, но тут же прослезилась и поспешно отвернулась к окну. Ей отчаянно не хотелось, чтобы мальчишка заметил её слабость…
   Всё же накатило! Дикое, огромное, необъяснимое желание чисто по-бабьи разреветься на всю хату и завыть в голос от глухой тоски и подступающей беды!
   «Нельзя!» – приказала она сама себе и принялась лихорадочно метаться от закутка с дровами к печке, от кастрюль к ведру с водой. Рассеивая в быстрых движениях тягостные мысли, Ирина решительно душила в груди подступающее желание разнюниться.
   Конечно, она осознавала, что в какой-то миг проявила минутную слабость. Вероятно, причиной тому были не только материнская жалость к несчастному сироте, но и её собственные, глубоко запрятанные переживания, невыплаканные слёзы по ушедшему на фронт любимому мужу. Но ведь при детях маме плакать не пристало!
   «Да что это со мной? С чего это я раскисла? У нас всё хорошо!» – уговаривала и успокаивала она себя, полностью растворяясь в суете привычных домашних забот.
Удержать себя от рыданий и надрывного бабьего вытья ей всё-таки удалось.
Ирина согрела на печи побольше воды, помогла Васильку хорошенько отмыться в глубоком тазу, заботливо поливая на него из ковша тёплыми, ласковыми струями. И пока разомлевший в тепле паренёк самостоятельно домывал чёрные пятки, хозяйка перебрала в сундуке одежду мужа. Прикинула по росту и плечам тёплый вязаный свитер Николая, сильно усевший после прошлой стирки — пришёлся как раз.
   Добротные ботинки хозяина хаты, конечно, были великоваты подростку. Чтобы обувь не спадала, Ирина натянула ему на чистые ступни две пары шерстяных носков, обула и плотно подвязала их к ногам мальчика длинными шнурками. Пришлось также пройтись ножницами по слишком длинным штанинам мужа и по лохматой головёнке племяша — укоротить одежду и срезать упрямые пряди волос, свисавшие на плечи.
   Малышка Олеся давно проснулась от водяных всплесков, необычных шорохов и таинственных шепотков. Она тихонько лежала на печи, улыбалась и с живым детским интересом наблюдала за преображением «чумазого домовёнка» в привычного, хорошо знакомого ей доброго Василька.
    Вот уже Олеся с радостью крутилась между мамой и повеселевшим братишкой. Малец споро нанёс из холодного сарая дров. От сырых колотых чурбаков по хате потянуло прохладной свежестью, тонким запахом увядающего леса. Парнишка подкинул в печь пару поленьев. Береста и сухая щепа радостно затрещали, протяжно запели в огне.  Приятный, сладковатый и привычный с раннего детства запах горящей древесины поплыл по комнатам, напомнив Васильку его заветные ночные костры на воле.
   Недолго грустил паренёк — с Олесей разве соскучишься? У неё была целая сотня вопросов к братишке, и на каждый требовалось немедленно ответить. Ирина Михайловна тем временем усердно хлопотала у горячей печи.
   Чисто вымытый, тепло одетый и обутый, Василёк несказанно радовался в душе. Он теперь был твёрдо уверен, что грядущую суровую зиму проведёт под надёжной крышей, и больше не придётся ему скитаться по чужим углам и холодным сараям в поисках жалкой пищи и крова.
   Незаметно подкрался вечер. Ирина зажгла керосиновую лампу. Крохотное пламя фитиля слегка качнулось, разгорелось и мягко осветило лавку, на которой сидели дорогие её сердцу дети. Не по годам щупленький, непривычно чистый и сытый Василёк после настоящего, обильного домашнего ужина баюкал сестрёнку, нежно и с любовью укачивая засыпающую на его руках Олесю.
   – Баю-баю, баю-бай, Олэсенько, засыпай, – чуть слышно нараспев баял Василёк.
Нянчить детей ему приходилось не раз, и это занятие пареньку искренне нравилось. Малыши казались ему такими забавными и потешными! С ними можно было играть, петь им песенки, рассказывать весёлые истории. А их Василёк знал превеликое множество: что-то когда-то слышал от покойной мамы, что-то от сестры Анны, такой же затейницы-сказочницы, какие-то сюжеты вспоминал из прочитанных книжек, а иные и сам на ходу додумывал.
   Сегодня в доме у тёти Василёк за многие годы сиротства и мытарств впервые по-настоящему ощутил и впитал в себя давно позабытые ласку и заботу. Он по-детски открыто радовался и был безгранично счастлив.
   Всё складывалось как нельзя лучше. Незамысловатые думы мерно тянулись одна за другой в голове убаюканного теплом ребёнка: «Фашистов пока не видать и не слыхать. Наверное, рано ещё напоминать Ирине Михайловне, о чём строго наказывал дядька Микола. Может, наша Красная Армия уже сегодня разобьёт врага, и они вовсе не придут в наше село. Так было бы даже лучше…»
   Ирина Михайловна осторожно забрала из рук племянника уснувшую дочь. Посмотрела на ситцевую перегородку, за которой стояла детская кроватка, но подумала и решила, что на печи этой ночью всем будет спокойнее. Там, на тёплой пышной перине, Ирина бережно уложила Олесю, легла рядом и ласково, шёпотом позвала подростка:
    – Иди, Васильку, иди до нас. Гаси лампу. Пора спать.
Василёк быстренько развязал длинные шнурки, скинул тяжелые ботинки дяди Миколы и, охотно пошлёпал в толстых шерстяных носках к печи. Он осторожно взобрался наверх и примостился по другую сторону от Олеси. Ирина Михайловна поправила на нём одеяло и нежно погладила племянника по льняной вихрастой голове. От этой неожиданной ласки и заботы малец окончательно размяк и притих. Здесь, на прогретой печи, было тепло, спокойно и удивительно уютно.
   Над Котельвой сквозь тучи пугливо проглянула морозная луна. Её блёклый луч лениво проскользнул через холодное стекло и пролёг тонкой серебристой лентой от окна до самой двери, слегка озарив тёплую, сонную комнату. Маленькая Олеся безмятежно улыбалась во сне: ей снились белогривый конь на зелёном лугу и яркие степные тюльпаны, о которых так красиво рассказывал Василёк.
    Ирине Михайловне не спалось. Она неотрывно смотрела на лунную дорожку и мечтала:  «Кончится война, Николай вернётся домой живым и невредимым... По весне мы обязательно посадим вокруг дома большой вишнёвый сад…»
    Убаюканный печным теплом, грезил и счастливый Василёк: «А война — она что? Это ненадолго. Вот и дядька Микола пошёл на фронт. Он сильный, и все наши солдаты сильные. Скоро, совсем скоро победят этих гадов-фашистов. Я подрасту и обязательно пойду служить в армию, и мне дадут тёплую шинель и сапоги. Самые настоящие, блестящие — такие, как когда-то шил отец…»
    При воспоминании об отце паренёк вдруг сник, в горле встал горький ком, и ему нестерпимо захотелось плакать, как брошенному, потерявшемуся ребёнку. Но перед глазами немедленно возник забитый несчастными людьми вокзал и строгое лицо дяди.   Мальчик встрепенулся. В звенящей тишине хаты он словно наяву услышал его приглушённый, требовательный голос: «Ты же мужчина… Дал клятву…»

                «Человек без Родины жалок. Он никто.      
                И наоборот: даже в самые трудные минуты               
                человеку придаёт силы мысль,
                что он сын великой страны».
                — Сергей Владимирович Михалков (1913–2009),
                русский поэт, писатель и общественный деятель.
СПАСИ, СОХРАНИ И ПОМИЛУЙ…
   В эту ночь село накрыло первым снегом. Порывистый ветер игриво переметал лёгкую, шуршащую белую насыпь от дома к дому. На рассвете мирное утреннее спокойствие жителей было нарушено доносившимся откуда-то издалека устрашающим воем самолётов.  Бои шли ещё далеко, но сегодня даже здесь, в Котельве, от далёких разрывов тяжёлых бомб ощутимо сотрясалась земля.
   Ирина Михайловна внешне выглядела абсолютно спокойной. Она неспешно кормила детей, утешала их и отвлекала тихими разговорами. Доверчивая Олеся сразу после завтрака крепко взяла брата за руку и потянула в угол к своим игрушкам. Малышка была несказанно довольна тем, что у них теперь живёт Василёк. Вскоре, обняв любимую тряпочную куклу, она уже внимательно слушала рассказ Василька о забавных ушастых ёжиках.
   Ирина закончила утренние хлопоты по дому и задумчиво замерла у окна. Под тихое, мирное воркование детей она размышляла о грядущих суровых испытаниях. Карие глаза женщины сурово прищурились, чёрные брови сдвинулись к переносице, а в голове неотступно крутилась одна и та же мысль: «Надо немедленно уничтожить документы в сельсовете».
   Беспокойные думы сменяли друг друга: «Если кто-то из сельчан сегодня ещё придёт ко мне, надо поговорить с ними со всей серьёзностью. Убедить, заставить уезжать!   Да, нужно во что бы то ни стало настоять на эвакуации. Но придут ли?.. Ещё немного подожду».
   Ирина Михайловна вздохнула и с растущей тревогой продолжила всматриваться в заоконную темень.
   А там, мимо их хаты, в направлении райцентра торопливо тянулись люди. Ребят постарше матери крепко тащили за руку, малых, наглухо закутанных в большие платки поверх тёплых одёжек, несли на руках. Мимо забора шли и стар и млад с тяжёлыми узлами наперевес, уныло мелькали запряжённые в повозки лошади со скромным домашним скарбом.
   На улице выл леденящий душу ветер; он срывал с ветвей редкие почерневшие листья и вместе с колючим снегом безжалостно швырял их в сгорбленные спины несчастных беженцев.
   В сенях хаты послышался топот ног и приглушённые голоса ребят. «Пришли-таки», — подумала Ирина Михайловна и поторопилась навстречу.
   – Ребятки! Мои хорошие, не испугались. Проходите, проходите скорее в тепло…
   В комнату вошли раскрасневшиеся со стужи Варя и Аня, а за ними — Глеб и Трофим.
   Парни почтительно поздоровались и с учительницей, и с игравшими в уголке детьми.
   – А Ваня? А Сашко где? – спохватилась Ирина.
   – Ирина Михайловна, они со своими родными ещё ночью ушли в райцентр, на станцию, – глухо ответил Глеб.
   – Это хорошо… Я думаю, что и вам, дети, надо бы поторопиться, – мягко предложила Ирина.
   – А мы вот как раз и пришли, чтобы попрощаться, – в один голос проговорили девочки и со слезами бросились обнимать учительницу.
 За окнами тёплого дома слышалось нудное завывание непогоды. Мелкий крупяной снег звонко цокал в стекло, мгновенно таял и виновато соскальзывал вниз мокрыми, слипшимися комочками.
   – Ах вы мои хорошие, умнички! Да-да, милые, надо торопиться, — запричитала Ирина Михайловна. — Немцы уже совсем близко. Очень скоро, возможно, уже этой ночью они будут в Котельве. На улице стремительно темнеет, и я очень хочу, чтобы вы поскорее уехали.
   «Немцы уже совсем близко… возможно, ночью они будут в Котельве», – услышав эти слова тёти, Василёк мгновенно напрягся как струна. Всё остальное для него перестало существовать, в ушах глухо стучала кровь. В потрясённом сознании подростка зажглась одна-единственная мысль: «Если немцы близко, пора выполнять обещанное — особое боевое задание дяди Миколы!»
   – Ой, я сейчас! – ни на кого не глядя, вдруг выкрикнул Василёк.
   Он оставил удивлённую Олесю сидеть на лавке, лишь в вязаном свитере сунул ноги в огромные дядины ботинки и опрометью выскочил из хаты — прямо в леденящую метель.
   Ирина Михайловна подумала, что племянник просто выбежал во двор по своим мальчишеским надобностям. Сдерживая волнение, она стала на прощание поочерёдно обнимать школьников, тихо напутствуя каждого:
   – Ребята, будьте смелыми. Бегом по домам и сразу на станцию. Удачи вам и вашим родным!
   – Ирина Михайловна, а вы? — почти в один голос спросили потрясённые ребята и удивлённо переглянулись.
   – А что я? Я буду ждать в селе наших, – твёрдо ответила Ирина Михайловна. — Вот придёт мой муж с победой, а мы с Олесей и Васильком встретим его дома.  Представляете, как он обрадуется? Мне никак нельзя уходить. А вы бегите скорее, торопитесь. Девчата, хлопцы, удачи вам! Будьте счастливы!
   Ирина обняла их на пороге, а в её голове отчаянно мелькнуло: «Спаси, сохрани и помилуй, Боже, детей наших…»
   – И вам удачи, Ирина Михайловна! – разноголосо отозвались ученики.
  Они торопливо выбежали со двора и вмиг растворились в сумеречной снежной кутерьме.
   «Боже, как же хочется, чтобы всё это оказалось всего лишь страшным сном», – подумала Ирина, со слезами глядя детям вслед сквозь пелену летящего снега.
   Входная дверь закрылась, и хозяйка только сейчас отметила про себя, что неожиданно выскользнувшего из хаты Василька довольно долго нет. Маленькая, чуткая   Олеся молча ушла в притихший угол к своим игрушкам, чтобы устроить их на ночлег.
Ирина нервно ходила от окна к двери и обратно, с тревогой поджидая племянника.   Сумерки сгущались, время безвозвратно уходило, оставляя невыполненным данное мужу обещание. А тут ещё и Василёк. «Кто его знает, что на уме у этого сорванца? И когда он теперь придёт? Вот где его носит в такую непогоду? И объявится ли вообще?» – подумала она, и на сердце сделалось совсем горько.
   – Олесенько, доню моя, давай-ка попьём тёплого молочка, а после твоих куколок баюкать станем рядышком с тобой на печи, а? – схитрила Ирина, пытаясь отвлечь дочку.
   На что Олеся радостно согласилась.
   Стрелки часов бежали всё быстрее. Убаюкивая ребёнка, Ирина вскользь глянула в окно. Снег на улице уже прекратил сыпать, вокруг воцарилась глухая ночная тьма, а  Василька всё не было и не было.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ
   Пока Ирина Михайловна провожала учеников, а после терялась в догадках об исчезнувшем племяннике, тот уже добежал до центра села. Замерзая в одном свитере,   Василёк ходил вокруг сельсовета и сквозь круговерть затихающего снега тщательно присматривался к тёмным окнам здания, пытаясь отыскать рабочую комнату Николая Тимченко.
   Выбегая из дома, он, конечно, напрочь забыл вытащить из синего плаща заветные ключи от входной двери. На полдороге вспомнил, но возвращаться назад не стал — понимал, что времени уже нет.
   Во дворах громко и беспокойно лаяли собаки. Подгоняемые порывистым холодным ветром люди бежали по улице кто куда, никто ни на кого не обращал внимания, у каждого хватало своих забот.
   Подросток замер перед старинным особняком и напряжённо восстанавливал в памяти расположение комнат в управе, ведь когда-то он бывал здесь частым гостем. Именно в этом здании председатель в последний раз горячо уговаривал его одуматься и остаться жить в семье. Паренёк тогда упёрся, и дяде пришлось с тяжёлым сердцем оформить его в детский дом…
«Вот оно… и невысоко… и немаленькое… Точно, это оно, его окно, прямо перед большой берёзой», — вспомнил мальчик.
   Под холодным мокрым снегом он нащупал увесистый камень. Попинал его ногами и с немалым усилием оторвал от земли уже смёрзшийся булыжник. Василёк подошёл ближе к раме и, насколько хватило сил, замахнулся и бросил. Попал. Но даже хлёсткий грохот и звон разлетевшегося во все стороны стекла не привлекли внимания бегущих, озабоченных своим горем людей.
   Василёк снял с себя тёплый свитер и повесил его на нижнюю ветку берёзы: «Так легче».
   Оставшись в одной рубашонке, паренёк стал залезать внутрь и острым осколком сильно наколол ладонь. Острая боль пронзила руку. Уже взобравшись в кабинет, он нащупал вонзившееся стёклышко, поморщился и, тихонько ойкнув, выдернул его.   Какое-то время малец неподвижно стоял в сумрачной тишине, крепко зажав порезанную ладонь. Вскоре кровь течь перестала, и боль немного отступила.
   Как раз и глаза освоились в темноте, парнишка разглядел на полке те самые три папки. Он сгрёб их в охапку и бросил на стол. Вспомнив сказанное дядей про спички, Василёк торопливо нащупал под столешницей выдвижной ящик.
   От пронизывающего холода и страха всё его тело тряслось в лихорадочном ознобе, руки немели и категорически отказывались слушаться. Наконец, выдвинув громоздкий ящик, паренёк нащупал заветный спичечный коробок и принялся судорожно чиркать одну спичку за другой.
   Но деревянные соломки то ломались в пальцах, то гасли и никак не хотели разгораться на сквозняке. Те, которые всё же занимались ровным огоньком, он поспешно подносил к столу, пытаясь подпалить углы документов. Однако яркое пламя каждый раз либо обжигало замёрзшие пальцы, либо мгновенно тухло. Напрасные усилия оставляли после себя лишь едкий запах сгоревшей серы, едва заметное тление бумаги и новые болезненные ожоги на коже, а в душе — растущую досаду. Как ни старался замерзающий малец, плотные казённые папки никак не поддавались огню.
   Василёк разозлился на непослушные руки. Он раскрыл одну из папок, вырвал исписанный тонкий лист, чиркнул спичкой и подпалил его. Бумага ярко вспыхнула, на миг озарив лицо мальчика. На душе сделалось теплее. Василёк подтолкнул горящий клочок к общей кучке, но листок быстро прогорел, угас, и в кабинете снова воцарилась глухая тьма. Плотный картон упрямо не желал гореть.
   Тогда, судорожно дыша и сопя от злости, парнишка принялся яростно вырывать из папок страницы, лихорадочно мять их и бросать перед собой. Через пару минут на столе и вокруг него на полу валялось множество скомканных бумажных «снежков». А  Василёк всё потрошил и потрошил папки, комкал документы, разбрасывал…
   Время шло, колючий снег на улице уже окончательно перестал сыпать. Лишь ветер-хулиган беспрепятственно врывался в разбитое окно: он обдал замерзающего мальчишку ледяным холодом, кружил по комнате и сбрасывал со стола мятые комки.     Парень окончательно рассвирепел. Он вынул из коробка последние три спички, сложил их вместе и поджёг ворох бумаг сразу с разных сторон.
От ярко и яростно вспыхнувшего пламени он в испуге отскочил к самой стене.
   В кабинете стало светло как днём. Подросток в паническом страхе смотрел на то, как скомканные листочки яростно загорались один от другого, причудливо изворачивались, рассыпались искрами и падали на доски, поджигая другие бумажные комья вокруг стола. Яркие языки пламени уже со зловещим треском лизали крашеные половицы и стремительно ползли вверх по деревянным ножкам. Огненный вал по полу всё ближе и ближе подступал к ногам Василька, заставляя его пятиться и до предела вжиматься лопатками в стену.
   Наконец, гулко ухнув и озарив всё помещение мертвенно-ярким светом, вспыхнула массивная столешница. Комната начала стремительно наполняться густым, едким дымом, от которого перехватывало дыхание. Ледяной ветер безжалостно влетал в разбитое окно, подталкивал языки пламени к стульям и запертым дверям, раздувал жар и охотно помогал стихии заниматься в управе безжалостным горячим разбоем…
   «Всё!» – выдохнул Василёк, закашлялся от едкого, забивающего лёгкие дыма и бросился к раме.
   В следующую секунду он уже оказался на холодной заснеженной улице. Немного отбежав в сторону, паренёк остановился и уже с жадным любопытством смотрел на яркое бушующее в окне кабинета пламя.
   В эти минуты он услышал хлёсткий треск лопающихся от нестерпимого жара стёкол в других окнах старинного здания. Василий видел, как багровые языки стремительно выползали наружу, лизали деревянную обшивку карнизов и с гудением поднимались всё выше и выше, под самую крышу управы.
   «Всё, дядька Микола, я твоё задание выполнил!» – мысленно, с огромным чувством гордости и удовлетворения отметил про себя малец.
   «До дому!» – приказал он сам себе, сдёрнул с ветки берёзы тёплый свитер, на ходу натянул его и опрометью помчался в обратный путь, сворачивая в ближайший тёмный переулок.
   Пробегая мимо погружённого во мрак сельмага, он внезапно увидел у самого входа одинокую лошадь, запряжённую в деревянную повозку. Парень испуганно вжался спиной в дощатый забор и замер, затаив дыхание.
   Неистово воющее пламя пожара в окнах сельсовета бесновалось, взмывая к самому небу, и вокруг на сотни метров стало светло как днём. Мальчишка отчётливо разглядел двух мужчин, которые бегали между выбитыми дверями магазина и подводой.    Он отметил про себя, что те не аккуратно грузили, а небрежно, наспех швыряли на телегу мешки и коробки. «Грабят», – догадался Василёк и окончательно затаился в тени.
   Лошадь, готовая в любую секунду рвануть с места, испуганно дёргалась и перебирала копытами по заснеженному камню.
   – Всё, будя, канаем! Тут уже и без нас хтой-то шуровал. Айда! – гнусновато выкрикнул один, хватаясь за поводья.
Второй мародёр выскочил из магазина, бросил вдогонку на телегу что-то тяжёлое в мешке, на ходу запрыгнул в повозку и басовито гаркнул: «Пошёл!»
   – Ну-у-у!!! Ну-у-у!!! Пошла, милая!!! – дико заорал возница, изо всей силы хлестнув каурую вожжами.
   Лошадь вздыбилась, встала на задние ноги, неистово заржала и рванула вперёд, оглашая ночную улицу грохотом колёс. Грабители даже не оглянулись на полыхающий позади сельсовет.
   Когда повозка проезжала мимо него, Василию отчаянно захотелось разглядеть лица воришек. Он приметил у одного из мародёров, кричавшего простуженным хриплым басом, странную белую полоску среди чёрных волос, тянувшуюся от середины покатого лба прямиком до макушки. Что-то зловещее показалось пареньку в этом диком окрике и меченой голове.
   Едва взбешённый экипаж промчался мимо, Василий тоже со всех ног пустился бежать.
   Сокращая путь, он свернул с улицы, освещённой багровым заревом пожара, в тёмные заснеженные задворки.
   Чем дальше подросток убегал, скользя и спотыкаясь в темноте, тем сильнее накатывала неимоверная усталость. Две пары тёплых шерстяных подарунков внутри ботинок сползли с худеньких ступней, безжалостно скомкались и собрались в самых носках обуви. Голые пятки теперь хлюпали и до крови тёрлись о жёсткие высокие задники, готовые в любой момент выскочить из просторной чужой обувки.
   Вот и дядина хата. «Странно, окошки темны…»
   Запыхавшийся, до предела уставший Василий быстро прошёл тёмные сени, несмело приоткрыл дверь и осторожно просунул вспотевшую голову в комнату. В доме стояла мёртвая тишина. Лишь на печи слышалось ровное, лёгкое сопение спящей Олеси. Ирины Михайловны дома не было.
   Тихонько, сдерживая учащённое дыхание, паренёк прошёл вперёд и остановился посередине комнаты. Вдруг его осенила страшная догадка: «Вот я дурак! Поди, она сама всё вспомнила и пошла в управу… А я-то ей и не сказал ничего, убежал молча! Вот я дурачина…»
   Еле волоча усталые, будто свинцом налитые ноги, Василёк нервно заходил из угла в угол. Большие, тяжёлые промокшие ботинки предательски цеплялись за домотканые половики, собирая их в кучу. Малец споткнулся, не удержался и упал, испуганно оглянувшись на печь. Но Олеся, к счастью, не проснулась.
   Наконец подросток немного угомонился. Он аккуратно снял просторную обувку, стянул мокрые носки и разложил всё сушиться на тёплую печурку.
   «А Ирины Михайловны всё нет и нет», – сокрушался Василий. Он бережно расправил скомканные им дорожки, подошёл к окну и замер, вглядываясь в ночную тьму…

КТО?
   Ирина, испуганно оглядываясь, спешила к сельсовету. Ей казалось, будто каждый, кто встречался на пути, доподлинно знает, куда и зачем она бежит, и все вокруг слышат, как бешено и громко бьётся её сердце.
   Но несчастные люди, гонимые ледяным ветром и общим горем, торопились и вовсе не обращали на учительницу никакого внимания.
   Оставалось совсем чуть-чуть. Вот там, прямо за поворотом — сельсовет. Вдруг мимо неё, едва не сбив с ног, бешено промчалась запряжённая каурая лошадь с гружёной телегой и двумя орущими мужиками. Скотинка неслась галопом, тяжело дыша на холоде густым белым паром, а мародёры испуганно подгоняли её свистом и диким гиканьем.
   Пропуская эту безумную подводу, Ирина отшатнулась и крепко втиснулась спиной в дощатый забор. Однако, уже ступив обратно на дорогу, она в оцепенении растерялась. Женщина увидела и услышала, как над управой яростно, устрашающе бушевало пламя, жадно и бесцеремонно пожирая крепкое старинное здание.
   Старинная купеческая крыша, некогда крытая баснословно дорогим природным сланцем, от нестерпимого жара пошла зловещими глубокими трещинами.
   Пластины этого каменного шифера не стреляли и не разлетались во все стороны острыми осколками, как обычный асбест.
   Они глухо раскалывались, расслаивались на тонкие пласты и тяжело, с костяным стуком один за другим срывались с высоты прямо в заснеженные сугробы, обнажая бушующий в высоте огненный ад.
   Поняв, что спасать там больше нечего и документы превратились в прах, Ирина развернулась и торопливо зашагала обратно к родной хате.
   «Кто же это сделал? Неужели кто-то из моих учеников?» – терялась она в догадках, упрямо пробираясь сквозь ночную метель.

ВАСЯТКИНО СЧАСТЬЕ
   В доме Тимченко у окна, озарённого далёким багровым заревом, стоял мальчик.   Затаив дыхание, он наблюдал за тем, как прожорливое пламя всё ещё полыхало на соседней улице, как оно выбрасывало высоко в небо густые клубы белёсого дыма и причудливыми всполохами освещало округу.
   «Вот и всё, дядька Микола, твоё задание я выполнил… вот и всё…» – с глубоким чувством удовлетворения раз за разом повторял про себя паренёк.
   Вдруг дверь в хату шумно распахнулась, и на пороге появилась Ирина Михайловна.   Сбросив на ходу пальто, она бросилась к ведру с водой, судорожно зачерпнула полный ковш и жадно, проливая студёные капли на грудь, напилась. Тут же, словно подкошенная, женщина осела на скамью совершенно без сил. Тёплый платок сполз с её головы на плечи, а длинная растрёпанная чёрная коса мерно колыхалась на груди в такт её учащённому, прерывистому дыханию.
   Отдышавшись, женщина увидела молча стоявшего перед озарённым окном племянника. К ней вдруг пришло ясное осознание, что она всем сердцем рада видеть этого непутёвого сорванца. Ирина Михайловна душой почувствовала, как сильно успела привязаться к нему за последние дни. Она не стала его журить или расспрашивать о том, где он пропадал и зачем уходил. Лишь тихо, ласково спросила:
   – Ты чего не спишь, дитё? Никак меня ждал? Может, проголодался?
Василий до сих пор стоял спиной к тёте и мучительно не знал, как ему теперь поступить и что сказать. «Виноват я перед ней… Ничего не сказал, убежал, а она, видать, меня по всей Котельве искала…» – колыхалось в его голове. Но, услышав бархатный голос и её ласковые, заботливые вопросы, он обернулся и произнёс первое, что пришло на ум:
   – А где ребята?
   – Наверное, уже пошли в райцентр, на станцию. А что, Василёчку?
   – Так, может, и вы с Олесей на станцию пойдёте? – вырвалось у него в глубоком отчаянии, и от этой пугающей мысли больно защемило в груди.
   – Нет, Васильку, нет. Я и здесь, в селе, смогу людям пригодиться, – вкрадчиво допытывалась Ирина Михайловна. — А ты не переживай, соколик. Ты ведь теперь с нами будешь, правда? Ты же не уйдёшь, не бросишь нас с Олесей?
   Василёк, услышав эти такие желанные, заветные слова, наконец отвернулся от оконного проёма, бросился к ней, присел на корточки и молча уткнулся лицом в её мягкие колени. Паренёк с благодарностью замер. Горький страх вновь остаться одному — быть никому не нужным на всём белом свете — никогда не покидал его сиротскую душу.
   Ирина наклонилась и нежно поцеловала племянника в темечко. Она ощутила тонкий, едва уловимый запах гари, но в эту минуту не обратила на него внимания. Однако, почувствовав под ладонями намокшую от тающего снега шерстяную ткань, женщина озабоченно произнесла:
   – Ой, Васильку, дитя моё, да ты ведь весь мокрый! Ну-ка, снимай свитер, надобно его поскорее просушить на печурке, а то ещё простынешь.
Она зажгла керосиновую лампу, помогла мальчику раздеться, бережно повесила мокрую одежду над печкой и подбросила сухих дров в топку. Из шифоньера хозяйка достала свою старую тёплую кофту, бережно надела на племянника и аккуратно завернула длинные рукава. Василёк же, как ласковый котёнок, всё крутился перед ней, безотрывно заглядывал в глаза, улыбался и ходил по пятам. Она положила на стол уже нарезанный каравай.
   – А давай поедим! – полушёпотом предложила Ирина Михайловна. – Что-то и мне самой есть захотелось.
   Увидев согласно кивающую белёсую голову Василька, она ловко подцепила чапельником из протопленной печи чугунную сковородку с поджаренными накануне гречишными галушками и водрузила её на толстую деревянную подставку посреди стола.
   За всю свою долгую земную жизнь, будучи уже глубоко взрослым человеком, Василий ничего вкуснее этой скудной еды так и не припомнил. Он смачно пережёвывал, глотал и всё так же безотрывно смотрел тёте в глаза, словно отчаянно боялся спугнуть этот сладкий, долгожданный сон.
   Ирина Михайловна же незаметно для племянника всё пододвигала и пододвигала одну за другой самые поджаристые галушки ему прямо под ложку.
   – Ты мой хороший, ешь, ешь… – она мягко поднялась и пошла к дверям, чтобы повесить на вешалку лежавшее до сей поры на лавке пальто.
   Василёк как был с ложкой, продолжая усердно жевать, так прямо из-за стола и пошёл за ней следом. Мальчишка панически боялся, что его добрый ангел может вдруг исчезнуть.
   – Ну что ты, что ты? – обернулась Ирина и ласково улыбнулась. – Сейчас налью тебе ещё парного молочка, попьём и вместе пойдём спать на печь. Да?
   И паренёк, заглядывая ей в лицо, снова преданно и одобрительно закивал. Василёк в эту минуту был согласен на всё на свете — лишь бы оставаться рядом, лишь бы она внезапно, подобно ночному видению, не растворилась в морозной темноте.
   Вскоре в доме погасили свет. Едва коснувшись подушек, Ирина Михайловна и Василёк, лёжа на тёплой печи по обе стороны спящей Олеси, мгновенно уснули глубоким, спасительным сном.

ЭТО НЕ СОН
   Утро встретило жителей села гулом ревущих моторов и треском автоматных очередей. Хаты у реки уже были охвачены огнём. По дороге неслись мотоциклы; из люлек с радостными возгласами победителей солдаты стреляли во всё живое, целясь в попадавшихся на пути собак и скотину.
   Немцы подъезжали к очередному подворью, выбивали двери и врывались внутрь.    Немощных и лежачих больных расстреливали на месте. Здоровых же выталкивали на улицу, сгоняя в общую, уже взятую под конвой колонну. После этого каратели бросали на соломенные крыши горящие факелы и с чувством выполненного долга отправлялись к следующей хате.
   Прохор Демидович, накануне подвозивший Николая, заслышав гул моторов, автоматные очереди и людские вопли, вышел в сени. Не успел он притворить за собой дверь, как наружная с грохотом распахнулась. Долговязый немец громко и хрипло гаркнул: «Рус, капут!»
   Из-за ситцевой перегородки донесся слабый женский голос:
   — Про-о-ша-а… — жалобно звала Анна.
   Услышав старуху, солдат грубо оттолкнул хозяина дома, переступил порог и выпустил в сторону пёстрого ситца очередь. Следом он поджёг и швырнул на узорчатые половики факел, а обезумевшего, потерявшего дар речи Прохора стал выталкивать из хаты. Оккупант что-то яростно кричал на своём языке, нещадно толкая старика автоматом в спину. Уже во дворе, увидев, что Прохор упирается и отказывается подчиняться, гитлеровец наотмашь ударил его прикладом по голове.    Старик упал, попытался подняться, но не смог.
   — Сыночки мои… — только и успел выдохнуть он. Лицо его перекосилось, и он затих.
   Звонко лопнуло от жара оконное стекло. Пламя вырвалось наружу и, поднимаясь всё выше, лизнуло солому. Теперь дом пылал со всех сторон. Немец пнул Прохора тяжёлым сапогом и, удостоверившись, что тот мёртв, нагнулся. Он сорвал со старческой груди нательный крестик, довольно улыбнулся золотой находке и, присвистывая, на ходу запихал её вместе с цепочкой в нагрудный карман.
   Не поленились фашисты — спустились к самой реке, где уже месяц пустовала хата почтаря Семёна (тот успел увезти семью в Казахстан).
   И только луна накануне видела, как в темноте хаты шептали благословенную молитву Богу Давида двое беглецов. Марьям и её муж бежали со своей родины, где в одночасье стали «чужими». Они радовались пустой избе, возможности укрыть от стужи беременную женщину и были уверены: смерть осталась позади.
   Двум разгоряченным солдатам просто захотелось ополоснуться в Котелевке. Горланя и улюлюкая, они поплескались по пояс у замерзающей кромки воды, и в надежде слегка согреться,  пинком открыли дверь хаты.
   Давид и Марьям упали на колени. Они заговорили на чистом, безупречном немецком, умоляя о пощаде, — наивно думая, что язык культуры их защитит.
   — Juden?!* — переглянулись немцы, и этот выкрик оборвал надежду. Автоматы привычно скользнули с плеч. — Lauf! Los! Schnell!!** — немцы отступили к окну, беря супругов на мушку и приказывая убираться.
 *Juden?!* - Евреи? (нем.)
**Lauf! Los! Schnell!!** - Бегите!Быстро! (нем.)


   Спотыкаясь и трясясь от ужаса, Давид и Марьям бросились к дверям. Едва они переступили порог, как в спину хлестнули короткие очереди...
   Солдаты перешагнули через тела как через бревна. Завели мотоцикл и покатили к центру села, где уже пылали хаты и кричали обезумевшие от горя люди. Там их ждала привычная работа хозяев.
   Отовсюду доносились стоны, крики и душераздирающий детский плач.
   Дверь в полутемную хату Ирины Михайловны шумно распахнулась. Появившийся на пороге солдат сразу дал короткую очередь в пол и неистово закричал:
   — Рус, капут! Шнель, шнель!
   Ирина Михайловна бросилась к печи, успокаивая разревевшуюся от испуга дочь.    Спустившись на пол, она принялась поспешно одевать девочку и натягивать вещи на себя. Рывком сняв с верёвки сухой свитер, женщина протянула его стоявшему рядом сонному, ничего не понимающему Васильку.
   Немец вытолкал их на улицу. Подпалив факел, не глядя швырнул его назад в дверной проем. Тот упал прямо на стол, опрокинув керосиновую лампу; фигурное стекло с тихим цоканьем разлетелось, горючее мгновенно растеклось, и вся скатерть занялась зловещим пламенем.
   Пламя загудело, ярко высвечивая вышивку, стало жадно поедать алые маки. Хата быстро полнилась гарью.

                ***
   Вот и для Котельвы наступило роковое утро войны. Ирина Михайловна с дочкой и племянником оказалась в обезумевшей от горя толпе односельчан. Испуганные, растерянные люди прижимали к себе плачущих детей, поддерживали под руки слабых стариков.
   Никто из них не знал, какая трагедия разыгрывается в эти минуты на другом конце села. Накануне в родительской хате Василька заночевали беженцы — многодетная семья: мать с грудным младенцем, трое подростков и старенькая бабушка.
   Двое немецких автоматчиков с ходу ворвались в хату. Прямо на пороге рослая женщина, отчаянно прижимая к груди самого младшего, преградила им путь.
   Первый гитлеровец, недолго думая, выдернул за ногу ребенка из рук женщины и со всего размаху ударил им о косяк, после чего швырнул бездыханное тельце на пол.    Второй фашист в это же мгновение открыл огонь по постояльцам. Вскоре и эта хата пылала ярким пламенем, хоронила в огне свои страшные тайны.
   Ветер носил едкий запах пожарища. Трещали объятые огнем хаты, хлестали автоматные очереди…
   Чем дальше угоняли жителей от родного села, тем отчетливее в толпе звучали тихие молитвы, а от сковывающего душу ужаса дети плакали еще безутешнее. Людские стоны и причитания сливались в один нескончаемый гул.

ЭТАПОМ
   Фашисты гнали жителей села к железнодорожному вокзалу в Ахтырку. То тут, то там раздавались короткие автоматные очереди — пристреливали тех, кто не мог идти дальше. Вдоль колонны с обеих сторон особенно рьяно носились какие-то люди в ватниках с белыми повязками на рукавах. Вроде бы местные. Подгоняя людей, они кричали и грязно матерились на понятном всем языке.
   Дорога казалась нескончаемой, как и людское горе. Кто-то приотставал — покидали силы. Кто-то шевелил губами, неистово молился, посматривал с великой надеждой вверх, словно там был кто-то и в нём было его спасение.
   В какой-то момент Ирина Михайловна с детьми оказалась рядом с Наташей, матерью Глеба. Она не удержалась и вполголоса спросила:
— Наташа… Почему ты не ушла вчера? Где Глеб?
— Я не могла оставить больного отца. А эти… — она с ненавистью кивнула в сторону фашиста, — сегодня пристрелили его прямо в постели, меня выгнали из хаты, вот так, в чём была. Глебушка, слава Богу, с друзьями ещё с вечера ушёл на станцию, — почти шёпотом, заговорщически ответила высокая, статная, как гранитный монумент, женщина. Она боязливо поглядывала на немца-конвоира. А тот шёл по обочине дороги и с радостью великого завоевателя вымерял широкими шагами советскую землю, громко насвистывая что-то весёленькое.
   Идущий позади женщин старик, хромая и опираясь на корявую палку, испуганно оглянулся и прошепелявил:
   — Немшюра-то ребяток уже шпоймали. Они вже там, на штанции. Немшура штанцию заняла раньше, шем к нам притопали.
   — Откуда вы знаете? — подозрительно спросила Ирина Михайловна, немного приотстав и приблизившись к говорившему.
   Василёк, неотступно следовавший за ней, тут же оказался рядом. Из беззубой и едва слышной речи старика Ирина поняла ещё и то, что немецкий генерал остался недоволен: мол, документы вместе с сельсоветом сгорели.
   — Теперь докажи… и хто ешть хто, и хто комшомолец, кто коммуништ… Вот они всех и заграбастали…
   Немец, шедший по обочине, услышал знакомые слова: «коммуништ», «комшомолец». Он бросился в толпу и с размаху ударил несчастного старика по спине прикладом:
   — Коммунист капут! Рус капут! Шнель, шнель! — яростно выкрикивал он и пинками стал подгонять идущих следом. Досталось и Ирине, и Васильку.
Старик удержался на ногах лишь благодаря соседям, подхватившим бедолагу.
   Ирина Михайловна почему-то решила, что здание сельсовета сожгли её ученики и именно за это их арестовали.
   «Дети, дети… Вот ведь, всё по-своему, — мучительно рассуждала она, терзая душу и виня во всём лишь себя. — Да, был разговор о документах, но я ведь не просила их этого делать…»
   Шли долго и тяжело. Многие в толпе уже еле передвигали ноги. Дул пронизывающий ветер, людей то засыпало снежной крупой, то секло ледяными каплями дождя.
   Дети просили пить, плакали. Фашисты кричали, били чем придётся и стреляли под ноги. Подгоняя толпу, они продолжали пристреливать тех, кто отставал или падал без сил.
   Среди конвоиров рвением угодить немцам выделялся один — с белой повязкой на рукаве старого ватника. Он перебегал от одной группы к другой, прислушивался к разговорам, заглядывал в лица. После этого предатель подбегал к немцам и что-то им доносил.
   У Василька развязался шнурок ботинка. Того и гляди — останется без обуви. Он нагнулся, чтобы завязать его.
   Люди стали обходить мальчика, но кто-то в тесноте не углядел, наткнулся на него и упал. За ним — другой.
   В колонне возникло замешательство. Обезумевшие от страха односельчане, предчувствуя беду, торопили парнишку: «Давай, милый, скорей, давай, подымайся!»
   Ирина Михайловна с Олесей на руках на ходу оглянулась, чтобы найти отставшего племянника. Развернувшись вполоборота, она увидела его у самого края колонны. Рядом с мальчиком уже очутился тот услужливый полицай.
   В момент, когда Василёк уже готов был подняться, он получил от предателя сильный пинок тяжелым валенком. Мальчик не удержался и нелепо растянулся по заснеженной земле.
   Мужик дико расхохотался и зло прохрипел:
   — Сукин ты сын, вставай! Вперёд, я сказал! Вперёд! — и схватив парня за шиворот, с силой втолкнул его в строй. — Бегом, сказал я, бегом!
Василёк машинально оглянулся на обидчика. Перекошенное от злости лицо и колкий, ненавидящий взгляд прислужника намертво врезались в ребячью память как самая горькая пилюля во всей его жизни.
   «Во, гад! Предатель…» — мелькнуло в голове Василька, и он, протискиваясь сквозь толпу, побежал догонять тётю Ирину.
   Только к вечеру измученная колонна добралась до места.
   Чем ближе подходила колонна к станции, тем тревожней становилось на душе у Ирины Михайловны. Она лишь крепче прижимала к себе дочку, уберегая от ледяного ветра, да с жалостью поглядывала на непокрытую голову племянника.
   Надвигались сумерки. Ярко-красный закат стыдливо завис на горизонте. Измученные дорогой жители села издали увидели здание вокзала и железнодорожные пути, на которых пыхтел готовый к отправке паровоз с длинной вереницей товарных вагонов.   От этой серой деревянной змеи уже отъезжали пустые грузовики; тяжелые двери теплушек затворялись и запечатывались.
   Весь состав охранялся немецкими солдатами с яростно лающими овчарками. В каждом движении оккупантов, поспешно вывозивших награбленное богатство, чувствовались торопливость и циничная деловитость.
                «За правду умирать не страшно,
                страшно жить рабом!».
                Андрей Владимирович Дутов
                – продюсер, общественный деятель,
                Почётный член Академии военных наук,
2025 год.
ГОРЕ
   Когда колонна подошла к станции, все увидели под кирпичной стеной вокзального здания арестованных служащих в рабочей одежде и небольшую группу молодёжи.
   На высокой насыпи железнодорожного полотна стоял состав, два последних вагона которого были открыты. Когда-то в них перевозили скот. Двое рабочих перед ними громко стучали молотками: из досок от выломанных перегородок они сооружали трап для погрузки.
   Почему под стеной удерживали путейцев — двоих мужчин и двух женщин, — пока оставалось для людей загадкой. Всё это они узнают намного позже.
   Сейчас же взрослые с молчаливым сожалением глядели на арестованную молодёжь.   Девочки Аня и Варя, закрывая ладонями заплаканные лица, тихо всхлипывали. Рядом с ними, всматриваясь в толпу в надежде разыскать родных, стоял Глеб.
   Наталья, крепкая рослая женщина, как только встретилась взглядом с сыном, обречённо ойкнула, пошатнулась и размашисто скрестила на широкой груди большие натруженные руки. Её сердце забилось гулко и больно. Всю эту долгую дорогу она надеялась на чудо — на то, что беззубый старик ошибся, что её сын успел уехать…
   В толпе жалостливо запричитали родственники арестованных ребят. Люди падали на колени и начинали молиться.
   Но к ним тут же подскочил тот самый услужливый полицай и для усмирения дал очередь поверх голов. Народ в ужасе отшатнулся. Однако теряющие разум матери продолжали плакать и выть.
   — Слушайтесь, иначе всем будет хана! — хрипло заорал предатель. — Цы-ы-ц! — и для устрашения выстрелил ещё раз.
   Толпа оцепенела и затихла. Василёк посмотрел на злющего мужика в ватнике с белой повязкой и сразу узнал в нём вора, который грабил магазин в день поджога сельсовета: под сдвинутой на макушку шапкой, от самого покатого лба среди жгучих чёрных волос, ровно посередине бежала седая прядь.
   К стрелявшему подоспел его напарник. Мальчик приметил его еще тогда, когда завязывал шнурок, и его злые, колкие глаза намертво врезались в память. «Странно, они не братья, это явно, совсем не похожи… Но что-то в них есть общее… Что?    Какая-то звериная ненависть к людям — вот что!» — додумывал парнишка.
   Пять охранников с автоматами стояли перед арестованными ребятами, а щеголеватый молодой офицер в белых перчатках и начищенных до блеска сапогах суетливо ходил взад-вперёд. Он что-то пискляво выкрикивал и с размаху хлестал воздух кожаной плёткой.
   — Кто вас научил? Вас кто-то заставил? — доносилось до слуха Ирины Михайловны.
Офицер резко замахнулся и длинным хлыстом ударил по ногам девочек. От боли Аня и    Варя вскрикнули, присели и обхватили колени. Глеб нагнулся, чтобы заслонить подруг, и тут же фашист прошёлся плёткой по их спинам. Досталось и парню.
   Глеб выпрямился. От испытанной боли и унижения на его висках вздулись вены, крепкие кулаки сжались, готовые дать достойный отпор. В глазах юноши сверкнули ненависть и презрение. Того и гляди кинется на паршивца, обидевшего девчонок.
   Наталья неотрывно, до рези в глазах, смотрела на происходящее, на любимого сына.    Ей хотелось кричать, броситься на выручку, раскидать всю эту коричневую нечисть, которая мучает детей и безнаказанно грабит родную землю.
   Она сделала решительный шаг, чтобы выйти из толпы, защитить ребят и уберечь единственного сыночка от большой неминуемой беды. Ведь она была сильной, крепкой — дай ей волю, руками переломила бы визгливого офицера как сухую спичку.
   Ирина Михайловна мгновенно уловила её намерение и приняла единственное для себя, как ей казалось, правильное решение. Она подступила со своей измученной, притихшей малышкой к обезумевшей матери, преградила ей путь и прошептала:
   — Наташа! Стой! Послушай меня! Возьми Олесю! Пожалуйста! И сделай так, чтобы она ничего не видела.
   Ирина расцеловала холодные щёчки дочурки и силком вложила её, полусонную, в большие скрещенные на груди руки подруги. Наталья очнулась как от наваждения, совершенно неосознанно обняла малышку и уставилась немигающим, ничего не понимающим взглядом на Ирину.
   Василёк уже стоял рядом. Ирина склонилась к племяннику, поцеловала его в висок, ласково потрепала мокрый вихор и полушёпотом настойчиво стала наставлять:
   — Васильку, сердце моё! Помоги тёте Наташе с Олесей, будь ласка! И ни шагу от неё! — она осторожно подтолкнула мальчика к женщине.
Заглянув в полные отчаяния и боли глаза Натальи, Ирина настойчиво продолжила:
   — Прошу тебя, пожалуйста, не отпускай ни в коем случае от себя Василька, держи его крепко! Ты сильная! Ты сможешь! А я попробую вызволить детей…
   Убитая горем Наталья словно под гипнозом исполняла всё то, о чём её просили: одной рукой она нежно прижала к груди дремлющую малышку, а другой притянула к своему широкому телу встревоженного мальчишку. Тем временем Ирина Михайловна стала выбираться из толпы.

ЭТО Я!
   Василёк, замёрзший и измученный, не сразу сообразил, что происходит и на что решилась Ирина Михайловна. Его бледное лицо выражало лишь недоумение, тоненькие веки с синенькими прожилками часто моргали и нервно дёргались.
   Вот только что тётя нежно прижимала его к себе, и вдруг — уходит. Наивный взгляд немым вопросом летел ей вслед: «Куда? Зачем? Ты меня бросаешь?» Чем дальше она удалялась, тем глубже в его душе оседал привычный страх одиночества.
   Спустя много лет он не раз будет вспоминать, как крепко тётка Наталья удерживала его, прижимая к себе могучей рукой.
   — Это я! Это я! — громко повторяла Ирина Михайловна, упрямо выбираясь из толпы.
   — Михайловна, вернись!.. Стой!.. Не надо… Ирина, не надо!.. — испуганно неслось со всех сторон.
   Полный ненависти, с перекошенным лицом меченый полицай подскочил к учительнице и, приставив к её груди дуло автомата, преградил путь.
   Офицер что-то резко крикнул ему, и прислужник, криво улыбнувшись, посторонился, выпустив женщину из строя.
   — Это я их заставила! Я! Их учительница! — выкрикнула Ирина Михайловна и сделала ещё пару шагов вперёд.
   — Это ты? Ты заставила ребят поджечь сельсовет? И ты не боишься признаться?! Так, так! Значит, сама признаёшь свою вину? — с едким изумлением прокричал взвинченный немец.
   По всей вероятности, когда-то ему посчастливилось жить в Советском Союзе, поэтому он достаточно хорошо говорил по-русски.
   — Похвально, похвально! Смелая, однако, учительница, — протянул он и с нескрываемым интересом пристально посмотрел на молодую женщину. Затем офицер кивнул стоявшему рядом с ней полицаю и снова рявкнул какую-то команду. Тот, грубо толкая Ирину дулом автомата в спину, угодливо подогнал её к кирпичной стене.
   Ирина Михайловна обвела ребят благодарным взглядом и тоже встала в ряд арестованных. Её сердце, готовое разорваться от вины перед детьми и их родителями, билось тревожно — совсем как на экзамене перед односельчанами.
   Ирина Михайловна искоса посмотрела на девочек:
   «Совсем маленькие, ещё дети… Слёзы… Горькие девичьи слёзы… Но никто не посмеет упрекнуть их в трусости. Это плачут и прощаются с миром молодые души, не успевшие пожить, полюбить…»
   Василёк попытался побежать за учительницей, чтобы покаяться, рассказать, как всё было на самом деле с этим поджогом. «Зачем она берёт на себя то, чего не делала? Зачем?» — кипятком бурлили и обжигали до боли поздние мысли в голове подростка.   Он даже открыл рот, чтобы закричать: «Это же неправда!», но Наталья плотно закрыла широкой ладонью его губы и ещё сильней вжала голову племянника в свой мягкий живот.
   Его возмущению не было предела. Но вырваться слабому парнишке было невозможно. Он топтался, дёргался, сопел, мычал, по-разному пытался освободиться из-под опеки громадной женщины. Но та намертво удерживала его и уже хныкающую Олесю, из последних сил отворачивая их от кирпичной стены вокзала.
   Это метание не осталось незамеченным злым полицаем. Меченый тут же оказался напротив них и рявкнул:
   — А ну, цы-ыц! Кому сказал!
   — Тихо, дитё, тихо! Не зови лихо, — шепнула стоящая за Васильком старушка и погладила его по плечам. — Не рви душу, милый. Тебе ещё жить да жить…
   — Отпустите детей, они ни в чём не виноваты! Это я виновна во всём!
   — Зачем отпускать? Собралась хорошая компания. Браво! — продолжал офицер. — Как тебя зовут, учительница? Где твой муж? Кто он? — громко, напоказ допытывал немец.   Он заложил руки за спину и мерно покачивался в начищенных до блеска сапогах с носков на каблуки. — Хотя это уже и не важно.
   Неожиданно он услышал ответ, от которого у него до неприличия округлились и налились кровью глаза.
    — Мой муж — коммунист, и он там, где должен быть сейчас! Вам всё равно не победить нас! Мы на родной земле!
Оккупант оторопел и перестал покачиваться. Он бросился к дерзкой учительнице, но едва не упал, запнувшись о незаметный выступ камня на вымощенной площади. Казалось, немец от злости даже посинел и, позабыв благородные манеры, неистово завизжал:
   — Ты ещё и дерзить намерена? Однако мне некогда, и я сделаю так: твои ребята поедут в великую Германию. Нам нужны крепкие рабочие руки. Эти подростки будут послушными рабами для нашего славного народа. И те, кому повезёт остаться в живых, станут трудиться на нас, доблестных воинов-завоевателей. А ты, учительница, ответишь за свой поступок, — прокричал он и от яростного напряжения закашлялся. — Жаль, времени у нас мало, а то наша встреча могла быть намного интересней. Ведь ты очень даже… привлекательная особа…
   Офицер наглым взглядом смерил Ирину Михайловну снизу доверху.

                «Что заставило её улыбаться?
                Наверное, осознание того,
                что она погибает не просто так,
                а отдаёт свою жизнь за правое дело».
                Андрей Владимирович Дутов —
                продюсер, общественный деятель,
                Почётный член Академии военных наук.
СМЕХ
   Учительница крепко стиснула зубы, её тело напряглось, а глаза засверкали недобрым огнём. Она готова была кинуться на обидчика. Всем стало ясно: останься она один на один с фашистом, накопленной ненависти хватило бы на то, чтобы голыми руками растерзать негодяя.
   «Моя злость придаёт ему лишь силы… А как он среагирует на смех?» — подумала Ирина Михайловна.
   Она глянула в глаза офицеру и, насколько удалось, расплылась в очаровательной улыбке, придав своему лицу выражение неподдельной надменности.
   — Не бывать по-вашему! Ха-ха-ха! Не бывать этой могучей земле вашей! Ой, да не по Сеньке шапка! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха… — по-девичьи звонко разносился в морозном воздухе смех Ирины Михайловны.
   Немец ждал от женщины чего угодно: слёз, криков о пощаде, истерики, но только не этого. Словно ошпаренный, он истошно закричал на родном языке. Людям же, стоявшим в толпе, его чужая речь казалась теперь обыкновенным собачьим лаем.
Олеся услышала смех матери, вывернулась в руках Натальи, и в притихшей толпе   Ирина Михайловна встретилась с испуганными глазами дочки, увидела протянутые к ней маленькие ладошки. Она по-доброму улыбнулась девочке, и ее взгляд наполнился материнской любовью и теплом. После этого Ирина перевела взор на Наталью и неодобрительно покачала головой.
   Наталья поймала этот укоризненный знак учительницы, все поняла и в предчувствии неминуемой беды еще крепче обняла, прижала к себе Василька с Олесей, снова отворачивая их от стены.
   Послышался яростный лай. К арестованной молодежи подбежали конвоиры с овчарками, выстраивая живой коридор. Трое солдат, стоявших перед учениками, крича и толкая в спины оружием, погнали арестованных к пустому вагону с уже готовым трапом.
   В толпе поднялся плач и стон. Озлобленные псы с хриплым лаем кидались на арестованных. Немцы едва удерживали на натянутых поводках собак, готовых растерзать любого на своем пути.
Впереди всех шёл Глеб. Обнявшись и всё так же всхлипывая, брели за ним Анна с Варей, а следом — один за другим — двое молодых путейцев с женщинами-уборщицами.      Замыкали поток два друга из села, одноклассники. В толпе горестно зашептались:  «Слава Богу, живые…»
   Вдруг паренёк, шедший последним, бросился бежать вперёд, опережая остальных в надежде скрыться под вагонами. Конвоир тут же отпустил собачий поводок. Овчарка метнулась вслед беглецу; настигнув, она высоко подпрыгнула и всей тушей обрушилась ему на спину, сшибла с ног и стала с остервенением рвать плоть.
Бедолага сначала закрывал руками голову, истошно кричал, но вскоре от сильнейшего болевого шока перестал сопротивляться. Он лежал неподвижно, а взбесившееся животное, почуяв кровь, продолжало грызть несчастного. Владелец пса уже стоял рядом, но не торопился унимать питомца: довольный его работой, фашист лишь подбадривал собаку и нагло улыбался.
   Под хриплый лай собак и людские крики погрузка продолжилась. Вот уже по дощатому трапу поднимается Глеб.
   За ним, всё так же вцепившись друг в друга, — Аня и Варя.
   Женщины-уборщицы ухватили под руки парнишку-селянина, который в оцепенении остановился над окровавленным телом своего друга, и увели по трапу вовнутрь вагона. Наталья, вывернув голову и глядя в спину уходящего сына, стиснула зубы и до крови прикусила губу.

ГОЛУБИ
   — Хм, однако, похвально, похвально. Ты смелая женщина, учительница. Как тебя зовут, я уже не узнаю, да и это не так важно. Так вот: за использование детского труда — кажется, так у вас это называется — и за подрывную деятельность против великой Германии именем фюрера я приговариваю тебя к смертной казни! Немедленно! — истерично взвизгнул немец и расплылся в самодовольной улыбке.
   Василёк снова, как воробей под стрехой, зашебуршился в руках Натальи. Он хотел крикнуть этому наглому фашисту, что Ирина Михайловна ни в чём не виновата. Но вместо крика из груди вырвался лишь странный хрип. Это Наталья, переведя взгляд на бездыханное тело несчастного беглеца и предчувствуя непоправимое, могучей рукой ещё сильнее вжала в себя мальчишку.
   Сердобольная старушка, стоявшая сзади, помогала Наталье удержать неугомонного парнишку. Его собственных усилий хватило лишь на то, чтобы чуть-чуть скосить глаза, увидеть и запомнить на всю оставшуюся жизнь страшную, горькую картину.
   Щеголеватый офицер, объявив приговор, шагнул к учительнице, намереваясь что-то сказать. Но Ирина Михайловна снова рассмеялась. Сорвав с головы большой цветастый платок, она гордо подняла лицо и самозабвенно, в полный голос стала читать:
                Любите, братья мои, Украину любите,
                И за неё, бесталанну, Господа молите.
                И его забудьте, други, и не проклинайте.
                И меня в неволе лютой порой вспоминайте…
   Немец, не ожидавший от простой женщины подобной дерзости, окончательно потерял самообладание. Оскалив зубы и выпучив глаза, он не дослушал стихотворение — резко отпрянул в сторону и решительно взмахнул белой перчаткой.
   Тотчас раздался сухой треск автоматной очереди.
   Ирина Михайловна вздрогнула, смолкнув на последнем слове, подняла лицо к темнеющему небу, слабо улыбнулась и стала медленно оседать на заснеженную землю.
   В толпе морским прибоем прошёлся глухой шум, а затем в наступившей мёртвой тишине раздался истерический плач Олеси и отчаянный вопль Василька:
   — Не-е-е-т! — во всё горло кричал паренёк, уже вырвавшись из ослабевших рук Натальи.
   На мальчишке затрещала одежда — это сердобольная старушка не дала ему выскочить на площадь. Она вовремя вцепилась в длинный подол дяди Колиного свитера и резко рванула на себя.
   Парнишка отшатнулся, снова уткнувшись в живот Натальи. Спохватилась и женщина: удерживая одной рукой плачущую Олесю, другой она намертво вцепилась в шею несчастного Васятки.
   Плач Олесеньки остепенил мальчика, он зарылся лицом в живот Натальи и залился горючими слезами.
   В эти минуты вокруг творилось невообразимое. Люди падали на колени и неистово кричали, проклиная немчуру; кто-то, обратив лицо к небу, слёзно и громко молился, прося у Бога защиты. Другие в диком страхе закрывали руками глаза и, словно окаменев, застывали в ожидании своей участи…
   Под лежащим телом убитой учительницы на обледенелых камнях заалел снег. Кровавые струйки, словно щупальца спрута, стали пугающе расползаться во все стороны...
   Встревоженная криками стайка голубей, которая до сей поры спокойно ютилась в нише под огромными часами вокзального здания, от первых же звуков пальбы испуганно взмыла ввысь.
   Птицы, образовав в небе живое белоснежное кольцо, кружились и поднимались всё выше над плачущими людьми. Вдруг они стали попарно устремляться к облакам, а падая вниз, кувыркаться и издавать крыльями громкие хлопки, похожие на далекие выстрелы.
   В ту же минуту полицай — тот самый ярый, с хрипотцой, что так услужливо бегал всю долгую дорогу вдоль колонны, — выпустил в парящих птиц короткую автоматную очередь.
   К ногам Ирины Михайловны, прямо в алую лужу, упала убитая белая голубка. Холёный офицер брезгливо отвернулся, что-то отрывисто крикнул, словно гавкнул, и скрылся в салоне подъехавшей легковой машины.
   Меченый полицай подошёл к бездыханной учительнице. Он зло пнул сапогом женщину, а после — мёртвую птицу, изваляв её в липкой человеческой крови.
   Оставшиеся голуби, напуганные пальбой и людским воем, смешались в беспорядочную кучу и, прошуршав крыльями над толпой, полетели прочь.
   Последние лучи заката стыдливо уплывали за тёмный горизонт.
   Кровавый, трагический день подходил к концу. А для несчастных людей этот вечер становился началом нечеловеческих страданий и непредсказуемых событий.

В ЧУЖИЕ ДАЛИ
   Гул удаляющегося мотора немецкого автомобиля, протяжный стон и женские всхлипывания эхом пронеслись вслед улетавшей белоснежной стае голубей.
   Отмеряя кровавый час, стрелки башенных часов соединились. Словно кто-то передёрнул затвор ружья — громким металлическим звоном отозвался мерный бой. Он отмерял время начала людских страданий и горя великого народа, который веками доказывал своё право на мирную жизнь.
   Под громкий бой хронометра фашисты заторопились, стали неистово кричать и подталкивать толпу к железнодорожному полотну к левому пустому вагону. Уже темнело. Измученные, обезумевшие люди спотыкались, падали; дети заходились в нескончаемом плаче.
   К колонне подоспели новые конвоиры. Злые овчарки, брызгая слюной и яростно лая, кидались на селян, подгоняли их вперед.
Фашисты вырывали из рук бредущих к эшелону родителей крохотных детей, отшвыривали их в сторону и толкали в правый поток для погрузки в другой вагон — туда, куда только что отправили девочек, Глеба, двух женщин и двух мужчин – путейцев и одного оставшегося в живых товарищей.
   У бредущей Натальи немец с силой выхватил плачущую, ничего не понимающую малышку.
   Рука Василька на всю жизнь запомнила мягкость кофточки Олеси, за которую он успел ухватиться. Он волочился за ней до тех пор, пока тот самый злющий полицай с хрипотцой не стукнул его со всей силы прикладом по пальцам.
   Наверное, из-за того что он до последнего удерживал маленького ребёнка, прямо как взрослый, конвоир схватил Васятку за шиворот и грубо затолкал в теплушку к взрослым односельчанам.
   Туда же были отправлены путейцы, кто накануне стучал молотками, ладя мостки для входа в вагон.
   Когда погрузка завершилась, большие тяжёлые двери с ржавым скрежетом сомкнулись, жёстко щёлкнули наружные затворы. Раздался протяжный, словно прощальный свисток паровоза. Колёса натужно заскрипели, закрутились и, набирая скорость, покатили по студёным рельсам.
   Голуби, летавшие всё это беспокойное время над составом, расселись в зарослях высоких клёнов вдоль путей. Они долго не могли успокоиться, громко ворковали, порхали с ветки на ветку и, словно провожатые на перроне, неугомонно махали крыльями.
   Паровоз мчал всё стремительнее. В морозном воздухе под монотонный перестук колёс он издавал прощальные скорбные гудки. Состав увозил в переполненных теплушках награбленное фашистами добро и глубоко опечаленных, обездоленных людей в чуждые дали.


«Без детей нельзя было бы так любить человечество»
— Фёдор Достоевский,
классик русской и мировой литературы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ
   В старом, просечённом осколками вагоне поезда, стремительно мчавшегося на восток, было душно. В одном из купе вместе с тремя бывшими малолетними узниками концлагеря сидел Василий. Он возвращался домой на Украину, в родную Котельву. Но большой радости не испытывал: на душе было тревожно и зябко.
   Облокотившись о стол и подперев скуластое лицо костяшками худющих рук, юноша уныло смотрел в окно. Под мерный перестук колёс состав то болтало, то заносило на поворотах, то выравнивало и успокаивало.
   За стеклом проносились обгоревшие леса, выжженные перелески, брошенные и почерневшие поля. Вместо заводских строений — груды кирпичей и искорёженного металла.
   Напротив сидели трое маленьких измождённых ребятишек с впалыми щеками. Одетые в какие-то лохмотья, в старых разбитых ботинках, сгрудившись в кучку, они казались детскими скелетами, обтянутыми бледной сероватой кожей. Что довелось пережить несчастным там, в неволе, без содрогания и представить было невозможно: как от голода и стужи сводило нутро, а от непосильной работы и побоев надзирателей стонало и ломило всё тело.
   «…Сколько раз я сбегал из хаты дяди Миколы и из-под строгого пригляда старенькой бабушки. Но всегда меня возвращала назад к родному порогу какая-то странная сила.  Таинственным образом она сопровождала меня в пути, где бы я ни находился, всегда вызволяла из беды… Что за сила такая?..» — думал он под стук колёс.
   Парень чувствовал присутствие этого каким-то особым, необъяснимым чутьём.   Неведомая защита помогала ему пережить обиды, боль после потери родителей и страх одиночества среди людей. Она же помогла ему решиться на побег из вагона, который неотвратимо двигался на запад, в те самые лагеря-душегубки.
   Даже смерть не настигла его, когда он уже стоял под прицелом карабина: вновь эта таинственная сила окатила тёплой волной и столкнула с насыпи. Он оказался один-одинёшенек на путях, позади умчавшегося вдаль страшного товарного поезда. Но живой.

«Я предпочитаю умереть в России,
чем быть спасённой немцами»
— Александра Фёдоровна (жена Николая II),
(1872–1918 гг.) — российская императрица.
  ПОБЕГ
   Василий шёл целый день по лесопосадке вдоль железной дороги незнамо куда, совсем ослаб, замёрз. Одолевала сильная ноющая боль в левой лопатке. Он не мог поднять руку — она попросту болталась верёвкой. Вязаный плотный свитер дядьки Миколы уже не грел, на спине он намок от крови, прилип и тяжёлой ношей оттягивал плечи вниз.   Хотелось просто лечь и уснуть — всё равно где, под любым деревом. И он упал.
   Сколько пролежал — не помнил. Вдруг почувствовал внутри себя блаженное тепло.   Открыл глаза: в небе над ним серебрилось небольшое облако, и от него тянулись прозрачные лучи. Тишина… Покой… Тепло…
«Я умер?» — первое, что пришло на ум.
   Юноша ненадолго закрыл глаза, а когда снова открыл — небо уже заволокло тёмными снеговыми тучами. «Где оно, то серебряное? Что это было? Я умер? Нет… Я живой! И что разлёгся тогда? Надо бежать!»
   Встал. «Куда?» — с трудом передвигая ноги, но шёл, сам себе задавал вопросы и сам же на них отвечал. Шагал и шагал, словно кто-то осторожно подталкивал его в спину. «Куда-нибудь всё равно приду…» — размышлял он и радовался тому, что живой.  Что волки не учуяли запаха крови, когда лежал раненый, без сил, что не разорвали.   «Знать, кружу не в глухом лесу, а где-то близко от жилья: слышно, как вдали лают собаки…»
   Вдруг из-за большого сугроба на него набросился бородатый мужик в светлом лохматом тулупе, схватил в охапку и повалил под себя на снег.
   — Тихо! Лежать! — приглушённо, но грозно прохрипел незнакомец.
   У Василька сил и так уже не было для сопротивления, а когда его прижали к земле, он вновь ощутил резкую боль в плече и потерял сознание.
   Буквально через минуту совсем рядом раздался мощный взрыв. Земля задрожала. От грохота и толчков мальчик очнулся. Сверху сыпались комья земли, снега и щебёнки…
   Когда всё стихло, бородач в тулупе поднялся. Василий услышал доносившийся издали ещё чей-то голос:
   — Отходим! Быстро!
   Превозмогая боль, парнишка попробовал подняться, но осилил только сесть.  Спаситель глянул на него и ахнул: там, где подросток только что лежал, прижатый к земле, густо алел снег.
   — Э, малый, это где тебя так угораздило? Но точно не тут…
   — Не знаю… — промямлил раненый и снова лишился чувств.
Бородач понимал, что оставить парня здесь — верная смерть, но и бежать с ним по глубокому снегу к землянкам далековато. С разрывом в десять минут на этом участке должны были прогреметь ещё два взрыва.
По данным разведки, вот-вот с запада ожидали очередной эшелон с усиленным подкреплением и вражескими танками. Будет много шума. Будут немцы. Времени на раздумья не оставалось.
   Мужик закинул мальчишку себе на плечо, словно мешок картошки, и припустил во всю прыть.
   Через какое-то время далеко за их спинами громыхнуло. Следом послышался металлический скрежет: вдоль полотна кренились платформы, падали танки, в вагонах рвались снаряды. Стоял невообразимый лязг, раздавались автоматные очереди. Но партизаны уже успели уйти на безопасное расстояние.
   Дядька, несший парнишку, стал приотставать. Его догнал замыкающий.
   — Кто это? Чей? — спросил он на ходу и, поравнявшись с товарищем, не дожидаясь ответа, протянул руки, чтобы перевалить ношу на себя.
   Бежали без остановки около часа, на ходу перекидывая раненого мальчишку с плеча на плечо. А кругом стоял глухой лес: незамерзающие болота, глубокие сугробы…   Родная земля как могла помогала людям, привыкшим к суровости здешних мест: укрывала, давала приют тем, кто боролся с «чужаками» — с теми, кто никогда не сможет её оценить и полюбить.
   Когда Василий снова очнулся, он обвёл мутным взглядом низенькое, темноватое помещение. На нём не было сорочки, но под одеялом разливалось тепло; левое плечо слегка стягивал плотный бинт.
   — Вот и хорошо. Живой. Как тебя звать-то? — ласковый девичий голос окончательно вернул его к реальности.
   Невысокая, рыженькая, вся в конопушках девушка заботливо поправила одеяло.
   — Есть хочешь? — спросила она и поднесла к его пересохшим губам кружку тёплой воды с горьковатым запахом лекарства.
   Мальчик отпил немного и снова уронил голову на подушку.
   — Нормально! Жить будешь! — ободрила его медсестра и отошла к соседней лежанке.
   Там лежал пожилой боец с перевязанной головой. Девушка принялась обрабатывать его рану, но нет-нет да и поглядывала на новенького парнишку. «Главное, чтобы дышал…» — крутилось в её голове.
   Василий очнулся ночью: вокруг ни огонёчка, сплошная темнота. Удивительно, но ничего не болело. «А что это я лежу?» — подумал он. Захотелось подняться. Юноша попытался, сел, но у него сильно закружилась голова. Он снова откинулся на подушку и стал судорожно восстанавливать в памяти события: «Что же со мной приключилось?»
   Перед глазами возник гремящий вагон с односельчанами, лица железнодорожников в форме… Постепенно картины прошлого всплывали одна за другой, мысленно возвращая его в недалёкое прошлое, в страшные дни.

КАК ЭТО БЫЛО
   Сгрудившись по углам теплушки, несчастные люди под грохот болтающегося из стороны в сторону последнего в составе вагона пробовали сесть хотя бы на пол. Но доски были слишком холодными. Тогда они стали прижиматься друг к дружке ближе, кучнее, чтобы согреться. Кого-то укачивало. Кто-то у самых дверей тихонечко плакал, кто-то под стук колёс, уткнувшись в дребезжащую стенку, неустанно молился. Большинство молчало.
   — Куда везут-то нас, тётя Наташа? Как там Олеся? Холодно, тётя Наташа… Замёрзнет ведь она… — всё теребил женщину и сокрушался Василёк. Сам он — то ли от стужи, то ли от пережитого потрясения — никак не мог унять противную дрожь. У него ходуном ходила челюсть, тряслись руки и подкашивались ноги, трудно было даже стоять.
   Наталья же никак не могла вымолвить ни слова — так подкосило её всё то, что случилось в этот бесконечный день. С утра — убийство отца, на вокзале — расстрел Ирины Михайловны, арест Глебушки и погрузка его в соседний вагон. А отчаянный плач маленькой Олеси до сих пор стоял в её ушах истошным детским криком и никак не отпускал.
 «Господи, прости, и так тяжко, а тут ещё это дитё со своими вопросами-рассуждениями… Оно-то тут при чём?.. Ладно — Глеб натворил… А его-то за что? Господи милостивый, подскажи! Что делать? Как быть? Лишь бы нас там, куда приедем, не разлучили с детьми. А дальше — как Бог даст», – рассуждала Наталья, и всё больше ей верилось в то, что всё обойдётся, что вновь она увидится с сыночком и с бедной, ни в чём неповинной Олесей…
   Группа из двух рабочих расположилась обособленно, посередине вагона. Василий, не получив ответа на свои вопросы, качаясь отошёл от тётки, оказался рядом с ними и невольно подслушал их разговоры.
   Он узнал, что это были рабочие депо, которые ещё с утра взбунтовались и не хотели разбирать перегородки в товарном вагоне и оборудовать его для перевозки людей. Их было четверо. Полицай кричал, что это саботаж, грозил, что за это им обязательно будет наказание.
   В это время две женщины, уборщицы вокзала оказались в вагонно-ремонтном депо по стечению обстоятельств — пришли проведать мужей, пообедать с ними тем, что сами принесли с собой. Они-то и стали заложниками бесчинствующих полицаев, требующих срочно ремонтировать два вагона и прицепить их к уже стоящему на пути составу.
   Двое путейцев, чьи жёны были арестованы, в надежде на спасение любимых безропотно выполняли указания полицаев. Сами же фашистские прихвостни, загнав в шеренгу двоих бунтовщиков и двоих женщин, отправились отдыхать в рабочую бытовку депо.   Там они принялись за бутылку самогона, шумно закусывая теми харчами, которые отобрали у перепуганных заложниц.
   Мужья вокзальных уборщиц успели не только разобрать перегородки, но и вырезать в полу тайные люки прямо посередине каждой теплушки. Прикрыв лаз листом железа, они, чтобы скрыть следы своего самоуправства, набросали сверху досок от разбитых стеллажей.
   Об этом спасительном секрете они же и предупредили женщин на ходу, когда на скорую руку доделывали трап для погрузки прямо на насыпи. Путейцы предполагали, что их родные и остальные пленные смогут воспользоваться тайником на крутых поворотах или когда состав встанет на запасной путь, пропуская встречный поезд.    Там, где паровоз замедлит ход или вовсе остановится, можно будет сбежать. Нужно лишь незаметно сползти вниз, проскользнуть между колёсами на шпалы — и был таков. Воля!
   Полицаи жестоко обманули путейцев. Никого из тех, кто выполнял распоряжение предателей — ни заложников из депо, ни вокзальных уборщиц, ни их мужей, — так и не отпустили.
   Однако никто, кроме самих деповских мастеров, так и не решился на побег. Почему-то людям упрямо верилось: там, куда их везут, они обязательно встретятся со своими детьми.
   Эта слепая родительская привязанность сработала и у подростков, которые ехали в соседнем вагоне, оборудованном точно таким же люком. Женщины из депо отчаянно уговаривали ребят, объясняли, когда лучше прыгать, звали с собой и обещали помочь — но те наотрез отказались, сокрушаясь о разлуке с матерями.

                ***
   В теплушке, где ехали подростки, две вокзальные уборщицы и двое деповских рабочих, было жутко холодно. Из тех нескольких досок, которыми наспех прикрыли тайный лаз, мужчины соорудили небольшой настил и усадили на него малышей.
   Среди них оказалась и Варя. Она держала на руках уснувшую от безутешного рёва Олесю, а её спина упиралась в ноги стоящего позади Глеба. Взрослые и старшие ребята обступили крох плотным кольцом, надеясь, что так им будет теплее. Но дощатые стены насквозь продувались ледяным ветром, и детки все равно нещадно мёрзли.
   Вскоре поезд стал слегка притормаживать. Железнодорожники поспешно разобрали проделанный ими люк и принялись объяснять пленникам, что сейчас появится шанс спастись.
   — Понимаем, страшно, ребятки, но надо! Вы будете на свободе, понимаете? Надо бежать!!! — перекрывая жуткий грохот, доносившийся из открытого подполья, кричали и уговаривали они детей.
   Ребята в нерешительности зашевелились, но так никто из них и не отважился на этот безумный прыжок.
   Одна из женщин — та, что моложе, — с глубоким сожалением глянула на безвольно свисающие ручонки несчастной Олеси. У неё так заныло сердце, так жаль стало невинное дитя…
   Она окинула взглядом остальных: «Жалко всех… всех не осилю… но хоть одну душу спасу… Господи милостивый, помоги!»
   С этими словами заложница подбежала к Варе и протянула руки к малышке. Варя не сопротивлялась: она бережно переложила со своих закоченевших пальцев в её объятия несчастное дитя и молча заплакала. Глеб присел перед ней на корточки, стал утирать её слёзы носовым платком, утешать и уговаривать прыгать. Но девочка наотрез отказывалась. Там, в другом вагоне ехали её родители…
   Тем временем поезд уже начало выравнивать после крутого поворота. Путейцы понимали, что это последний шанс — скоро состав выйдет на прямую и прибавит ход.
   Женщина с крохой бросилась к лазу. Железнодорожник перехватил у неё Олесю и подождал, пока женщина опустит ноги в темноту и покрепче обопрётся. Вернув ей в руки дитя, мужчина ухватил напарницу под мышки, опустил пониже и… выпустил.   Следом в этом грохочущем проёме исчез он сам, а за ним — второй рабочий.
   Подполье долгое время оставалось открытым, но никто из подростков так и не осмелился прыгнуть вслед. Локомотив стремительно набирал скорость. Из зияющей пустоты на полном ходу нещадно дуло и грохотало. Глеб огляделся вокруг, проверяя, нет ли ещё желающих, а после ухватился за кусок железного листа и наглухо закрыл дыру.
   В теплушке сразу стало тише, приглушился рёв колёс, перестал гулять ледяной сквозняк. Но всё равно внутри было невыносимо холодно и жутко.
   В соседнем вагоне тоже шёл побег.
   — Айда за нами! Сейчас самое время, давайте! — кричал и звал за собой уже второй путеец, прежде чем исчезнуть в грохочущей дыре. Но никто из взрослых жителей и этой теплушки даже не сдвинулся с места.
   Василёк подбежал к Наталье и затараторил, больно клацая зубами:
   — Тётя Наташа, вы же найдёте там Олесю? Вы же не оставите её, правда? — и попытался умоляюще обнять могучую женщину.
   Наталья глянула на синеющего, чуть живого от холода парня и подумала: «Господи! В чём только душа его держится? Да кто знает, где лучше — здесь он умрёт от стужи или где-то там... Что ему с нами мучиться? Может, лучше…»
   Она резко отстранила от себя мальчишку, перекрестила и сама подтолкнула к открытому лазу.
   «Хуже всё равно не будет», — решил для себя Василёк. Ведь его увозили от родительской хаты, от дорогих сердцу тропинок и родного ключа. Он подошёл к краю, присел и просунул ноги в пустоту, из которой доносился невероятный грохот. На секунду юноша повис на руках, а после разжал пальцы и на замедленном ходу поезда провалился вниз…

ПЕРВОЕ РАНЕНИЕ
   Василёк выпал из дыры, больно ударился спиной о шпалы, а поезд прогромыхал над ним и умчался дальше. Парень остался лежать на самом видном месте — посреди мёрзлых, блестящих рельсов, прямо перед длинным мостом через какую-то широченную реку, которую состав только что переехал.
   Насилу поднявшись во весь рост после жестокого ушиба спины и локтей, Василий качнулся. Но страх отступил, уступив место ликованию. Он улыбнулся: «Жив! Свободен!»
   Юноша обернулся вслед уходящим вагонам и обомлел: на дальнем конце моста, у будки охраны, стоял фашист. И этот часовой уже целился прямо в него.
   За секунду до выстрела Василия будто кто-то толкнул в грудь — он кубарем скатился с высокой насыпи вниз.
   И только у самого подножия, в траве, его настигло жжение в плече и адская боль.  Рука мгновенно отнялась и повисла плетью. Немецкая пуля вошла наискось и слегка засела в лопатке.
   Следующие сутки прошли как в бреду. Теряя сознание от слабости, Василий упрямо шёл обратно, вдоль железнодорожного полотна, прячась по краю густой лесопосадки.   Он шёл, пока на него не напал тот самый бородач.

В ПАРТИЗАНСКОМ ОТРЯДЕ
   Так он и оказался в партизанском отряде. Тот самый бородач на себе притащил парня в лагерь. Благодаря заботливой медсестре — шустрой рыжеволосой девчонке — Василий быстро поправился. Его оставили в отряде. Парень помогал чем мог: ходил связным, собирал сведения в занятых врагом деревнях.
   Часто его посылали в разведку — высматривать, какие именно части заняли очередное село. На стороне фашистов воевали и румыны, и мадьяры, и итальянцы, поэтому по обмундированию, кокардам и цвету шинелей нужно было точно определить армию. Эти данные штаб отряда ждал больше всего.
   Не раз Василий замирал на подходе к какому-нибудь хутору, услышав треск пламени и автоматные очереди.
Оккупанты выжигали селения дотла, устраивали показательные казни. Всё было в точности как в родной Котельве. Каратели по-хозяйски, на глазах у толпы, издевались над людьми, а после вешали местных прямо на придорожных деревьях — для устрашения остальных.
   Понимая, что в одиночку ничем не помочь, Василий разворачивался и стремглав мчался назад в отряд. Там, глотая слезы, докладывал командиру об увиденном зверстве.
   После разведки парень долго не мог успокоиться: остервенело колол дрова для кухни, до блеска драил котлы, неутомимо носился по медсанбату. Он хватался за любую тяжелую работу, лишь бы заглушить в себе жгучую злость и ненависть к карателям.
   Изредка его все же брали на боевые операции — взрывать железнодорожные пути или обстреливать вражеские колонны. Но прежде партизаны основательно обучили его минно-взрывному делу и тому, как вести себя при работах.
   После каждого налета или диверсии на рельсах лагерь срочно сворачивался. Отряд менял стоянку, уходя от преследования. В этих изнурительных переходах лишних рук не было, и Василий старался изо всех сил.
   Так он кочевал с партизанами почти год. Парень заметно окреп, освоил приемы рукопашного боя и перенял у старших товарищей всю лесную науку: научился вслепую, по звуку мотора, определять марки немецких машин, стрелять без промаха и быстро закладывать взрывчатку.
   Как-то в их отряд для особого задания прибыл снайпер — якут-охотник, Александр Пассар, с далекого Севера. Василий завороженно разглядывал его винтовку с оптическим прицелом. Хозяин ценного оружия охотно делился с парнем таежными секретами: объяснял, как рассчитывать траекторию на опережение и когда именно спускать курок. Учил ловить момент: вызвать огонь на себя, успеть укрыться и засечь едва заметный сизый дымок от выстрела врага, чтобы тут же, без промедления, ударить в ответ, пока чужой стрелок не сменил позицию.
   Это была суровая и важная наука. От таежника Василий также узнал, как запутывать следы, какой травой обматывать обувь, чтобы сбить с толку поисковых собак, и как маскироваться ветками. О существовании этого далекого северного народа парень раньше даже не слышал.
   В свободное от учебы и боевых выходов время Василий помогал медсестре — той самой конопатой девчонке, которая выходила его после ранения. Парень быстро научился накладывать повязки, ухаживать за тяжелоранеными, поить их и кормить с ложки. Он слишком хорошо помнил собственную боль и теперь изо всех сил старался облегчить страдания раненных товарищей.
   Командир хвалил Василия и был им доволен, а сам парень настойчиво просился на настоящий фронт. Но у него не было ни документов, ни единого доказательства — кто он и откуда. Всё осталось там, в детдоме, откуда он когда-то сбежал. Старшие товарищи остужали его пыл и твердили, что война уже близится к концу, а ему нужно беречь силы и после победы обязательно учиться. В такие минуты он часто вспоминал дядьку Миколу, который говорил то же самое.
   Иногда приходилось туго. Особенно в дни, когда фашисты устраивали масштабные облавы, пуская по следу поисковых собак, и когда парню доводилось хоронить тех, с кем он успел сродниться в отряде.
   Весной прибавилось новых бед. Болота окончательно растаяли, превратив лес в непроходимую ловушку, где без местных проводников было не выжить — кругом зыбкие топи. Навалились тучи комаров и мошкары. И тут снова пригодилась наука якута: партизаны спасались особыми травами, растирая их в кашицу и смазывая лица и руки. Но вечная сырость и никогда не просыхающее обмундирование губили раненых.
   Раны гноились, люди чахли от лихорадки, поэтому тяжелораненых бойцов приходилось отправлять на Большую землю, в тыл.

ВТОРОЕ РАНЕНИЕ
   После масштабных операций Красной Армии враг покатился на запад. Поздней осенью  1943 года Василий вместе с группой тяжелораненых партизан был отправлен на Большую землю — в развернутый в одном из освобожденных городов госпиталь.   Накануне парню не повезло: ночью при подрыве моста он споткнулся, замешкался на секунду, и его зацепило. Маленький металлический осколок снаряда намертво засел в бедре.
   Пожилой хирург, часами оперировавший «тяжелых», сидел обессиленный на табурете у стены. На операционном столе лежал боец, так и не приходивший в сознание после наркоза. Когда Василий в сопровождении медсестры переступил порог, глаза врача уже закрывались от смертельной усталости.
   — Что там у вас? — глухо спросил он и, не вставая, подался всем телом вперед.
   — Осколочное, Иван Иванович, — ответила медсестра.
Василий приспустил прожженные брюки и повернулся боком. Хирург с трудом открыл тяжелые веки, прищурился, осмотрел рану издали и устало резюмировал:
   — Кровопотери нет? Нет. Рана чистая, небольшая, уже затягивается. Это тебе, парень, война на память метку оставила. Знаешь, сколько людей сейчас с железом в теле живут? Ничего, заживет. Молодой, двужильный, все будет хорошо...
   Он снова прислонился затылком к беленой стене, но в ту же секунду с операционного стола донесся едва слышный, прерывистый стон. Доктор резко вскинулся, вмиг растеряв всю усталость, и бросился к лежащему бойцу. На его измученном лице промелькнула радость: «Стонет... Значит, возвращается. Значит — жить будет!»
   Медсестра с Василием тихонько вышли. На посту парню обработали рану. Малюсенький осколок почти не ощущался, только сидеть было больно, поэтому Василий старался больше проводить на ногах. Он стал помогать в палатах: выносил судна из-под лежачих, кормил, поил раненых, писал под их диктовку письма на родину.
   «Написать бы самому в Котельву… да только кому? Кто там остался?» — горько думал он в такие минуты, и на душе становилось совсем черно.
   В один из сентябрьских дней в госпиталь приехал партизанский замполит — проведать своих выздоравливающих ребят. На очередную горячую просьбу Василия отправить его на фронт тот сурово насупил брови:
   — Нет! И не проси даже!
   Замполиту сейчас было не до малолеток, перед отрядом стояли задачи важнее — вливаться в регулярные части и гнать врага дальше, до самого Берлина.
   Начальнику госпиталя, который присутствовал при этом разговоре, стало по-человечески жаль безотказного, работящего парня. Вечером он подозвал Василия к себе и заговорил с ним по-отечески:
   — Пойми и не обижайся на нас. Ты выжил для чего-то другого. На твою долю и так хватило тягот — два ранения. Пусть легкие, но война оставила на тебе отметины.   Это чтобы помнил, не забывал и ценил мир, который обязательно наступит. Армии сейчас важно наступать без остановок. А вот после победы стране еще долго придется очищаться от затаившейся нечисти: полицаев, предателей, недобитых бандитов. Кто-то же должен будет ловить эту шваль! Ты молодой, крепкий, с обоснованной, зрячей ненавистью к врагу — ты как раз и будешь нужен там, на своей малой родине, когда прогоним фашистов.
   — Запомни: не бывает вчерашних предателей. Если человек предал — это навсегда. Поверь мне! Измена — она как нарыв. А их, знаешь, сколько еще по всем закоулкам нашей земли хорониться будет? Ты парень опытный, сможешь и в тылу принести много пользы.
   Спустя много лет Василий не раз вспомнит эти слова начмеда: «Как в воду глядел», — и помянет доктора добрым словом.
   Почти до конца лета Василий оставался при госпитале. Рана затянулась и больше не беспокоила, он даже не хромал. И только в сентябре 1944 года, когда фронт ушел далеко на запад, а госпиталь начали сворачивать для перебазирования, пришла весть: его родную Котельву освободили. Василия списали с довольствия и выписали предписание возвращаться домой.
   — Точно немцев выбили? — спросил он у начмеда на прощание.
   — Точно, дорогой, точнее некуда, — ответил старый врач. — Набедокурили они у вас, нехристи, так что рабочие руки там сейчас очень нужны. Не обижайся на нас, Василий, но это правда. Мы гоним фашистов к их логову, а за нашими спинами бывшие полицаи да бандеровцы притаились. Сбиваются в банды, житья от них людям нет. Они еще долго будут вести свою тайную войну. Это ведь как второй фронт, только необъявленный, понимаешь? Ты хоть и молодой, но уже обученный боец. Спасибо тебе за службу! Документы твои мы подготовили и отправили прямиком в твой районный военкомат. Не забывай нас. В добрый путь, солдат!
   И Василий поехал домой.

В ПОЕЗДЕ
   Василий прильнул к стеклу, не в силах оторвать взгляда от мелькавших за окном горестных картин. Его поражала сила природы, которая упрямо восстанавливалась после пережитого насилия и варварства. Мысли парня, мешаясь с тяжелыми воспоминаниями, лениво перетекали от одного события к другому.
   Паровоз издал протяжный гудок, состав замедлил ход и заскрипел тормозами. Мимо   Василия и притихших ребятишек на противоположной лавке к выходу потянулись пассажиры.
   — Дяденька, а далеко еще до Котельвы? — спросил Василий у моложавого попутчика, пробивавшегося к дверям.
   — Ехать и ехать, — бросил тот сквозь зубы и пошёл дальше.
   — А говорят, дорога домой скорая… — с досадой пробормотал Василёк скорее себе, чем окружающим, и снова отвернулся к окну.
   — Ты чего так торопишься? — прошамкал лысый старик в потертом пиджачке, пробиравшийся по проходу.
Василий обернулся:
   — Домой еду.
   — А тебя там ждут?
   — Не знаю, — тихо ответил юноша, и его душа, с детства боявшаяся одиночества, враз съежилась.
   Он снова уткнулся в окно и в темнеющем стекле, как в зеркале, увидел удаляющееся отражение чужого деда.
   Неожиданный, бьющий под дых вопрос лишь усилил страх: а вдруг он и правда никому не нужен там, в родном селе, да и вообще во всей этой огромной жизни?
    «Ни отца, ни матери… Сестра уехала из села еще до войны, ничегошеньки о ней не знаю. Жива ли? Больше никого. Совсем один… Что я буду делать? В отряде и госпитале хоть делом занимался, был нужен. А сейчас? Кто меня ждет на пепелище?» — тоска тисками сжимала сердце.
   Но тут же упрямо обрывал себя: «Нет! Домой! Ведь дом — это не просто порог да красный угол в хате. Это что-то большее. Это все то, что связывает меня под единым бескрайним небом с родной землей, с чем-то необъяснимым и бесценным…»
   Стук колес будто поддакивал ему, и Василий все крепче убеждался в своей правоте: только домой.

ОЛЕСЯ
   Спустя минуту тишины по проходу, торопясь и толкаясь, с узлами и кошелками зашаркали новые пассажиры. Паровоз дал прерывистый гудок, состав вздрогнул и, медленно набирая скорость, поплыл вдоль полустанка. Позади остались полуразрушенная станция и суетящиеся на перроне люди.
   Вагон мгновенно заполнился шумной вокзальной колготой. Люди неугомонно двигались, окликали друг друга, распихивали вещи по полкам и рассаживались на свободные места.
   И вдруг сквозь этот гул Василий услышал громкий женский окрик:
   — Олесенько, дитё моё, ты идёшь за мною?
   Парень обмер. Казалось, на мгновение он просто окаменел. Почти не дыша, словно боясь спугнуть влетевшее в теплушку чудо, он медленно отвернулся от окна и всем своим худым, вытянувшимся телом потянулся туда, откуда прозвучало завораживающее имя. Сначала Василий разглядел небольшую плетеную корзину, прикрытую синей клетчатой тряпицей, и лишь затем — несущую её крупную молодую женщину.
   — Олеся, подь сюда, тут местечко есть. Айда, айда! — продолжала та громко звать кого-то позади себя.
   Василий соскочил с лавки как ужаленный. «Может, это она? Неужели моя Олесенька?!» — внезапная, сумасшедшая мысль разом вырвала его из оцепенения и грустной безысходности, в которой он жил столько лет.
   С замиранием сердца Василий ждал появления Олеси — своей двоюродной сестренки, потерянной в том страшном эшелоне.
Попутчица глянула на поспешно вскочившего парня и заговорила певуче, с извинением и просьбой в голосе:
   — Ой, хлопчику, тут, я вижу, свободно? Ось мы тут и сядем.
   Василий молчал. Из пересохшего горла не шло ни звука. Напряженный как струна, он продолжал истово ждать чуда.
   — Да иду я, мамо, иду уже, — раздался тонкий девичий голосок.
   Вслед за суетливой женщиной появилась худенькая девочка лет десяти, с тонкими косичками поверх простенького ситцевого платьица. Мать шустро уселась на лавку, с которой только что соскочил Василий, притянула дочку за руку и усадила рядом.
   — Ось так, доню, в тесноте, та не в обиде, — только и успела проговорить женщина, как вдруг заметила, что парень, стоявший перед ней истуканом, начал медленно оседать на пол.
   — Ой, хлопчику, ты чого? Що с тобой?! — спохватилась она.
   Бросив ношу под ноги, женщина ловко подхватила обмякшего Василия, усадила на сиденье и крикнула:
   — Доню, намочи тряпицу! Живо!
   Девочка торопливо вытащила из плетеной корзины бутылку, зубами выдернула пробку, щедро плеснула водой на ситцевый лоскут и подала матери. Женщина принялась бережно обтирать бледное, покрывшееся испариной лицо подростка.
   Прохладные капли текли по шее Василия, мочили ворот сорочки. Олеся тем временем налила воды в алюминиевую кружку и протянула матери.
   — Попей, попей. Ось так... все добре... ще чуть-чуть... — приговаривала женщина, поднося к его бледным губам кружку.
   Вода проливалась на подбородок, скользила по шее и тонкими ручейками стекала по груди Василия, на рубаху. Заметив, что взгляд парня наконец прояснился, попутчицы понемногу успокоились.
   Тяжело дыша, Василий сидел неподвижно, будто спиной подпирал качающуюся стенку вагона. А поезд на всех парах мчал туда, куда так давно рвалась его истосковавшаяся душа. Боялась, но упрямо стремилась.
   В памяти юноши вновь вспыхнули события двухлетней давности: бесчинства нацистов, страшный расстрел тети и учительницы Ирины Михайловны прямо на вокзале перед отправкой эшелона, и образ маленькой, беззащитной сестренки Олеси, оставшейся в той теплушке.
   Василий слегка приоткрыл глаза и искоса поглядел на сидевшую девочку. Он тщетно пытался разглядеть в ней родные, желанные черты, хотя рассудком понимал: эта   Олеся и по возрасту была заметно старше его сестры, да и лицом на нее совсем не походила.
   Но как же сильно было это желание! Каким жестоким эхом отозвалось в душе имя родного человека, с которым его разлучили нацисты.
   Тем временем женщина разглядела сидящих напротив ребятишек. Пораженная их изможденным видом, она наклонилась к самому уху дочки и тихонько шепнула:
   — Смотри, какие худые…
   И они уже вдвоем, с неприкрытой жалостью, принялись разглядывать детей, безучастных ко всему вокруг.
   Словно сквозь сон Василий слышал этот приглушенный шепот. Он еще раз взглянул на сидевшую рядом девочку, окончательно признавая горькую правду: «Нет, не моя Олесенька…» — и решительно отвернулся к окну.
   А там, обласканные заходящим сентябрьским солнцем, медленно проплывали заросшие бурьяном поля, выжженные пустоши и сиротливо торчащие печные трубы на месте былых домов.
   Состав стал притормаживать и вскоре замер на стрелке, у развилки двух железнодорожных веток. Рядом с вагоном, на крутой насыпи, вдоль бесконечно убегающих рельсов примостились кусты рябины, усеянные редкими кистями блеклых ягод.
   Наступила тишина. Поезд лишь изредка поскрипывал, лениво попыхивал и шипел стравливаемым паром. Мимо окна с шумным чириканьем пронеслась стайка воробьев.
Сделав круг над кустарником, птицы расселись на жиденьких ветках, закачались и дружно защебетали.
   Послышался нарастающий гул встречного поезда. Потревоженные птицы вспорхнули и мгновенно исчезли из виду. Паровоз выдал пронзительный, оглушительный гудок, приветствуя состав, который на всех парах несся в противоположную сторону по параллельной ветке.
   «Нет, мне туда не надо… Домой, и только домой!» — как заклинание под невероятный грохот повторял про себя Василий.
   За окном безумной чередой замелькали окна чужих вагонов. В открытую форточку ворвался оглушительный скрежет железа, внутрь вагона  сильно пахнуло гарью и едким мазутом. Спустя минуту встречный состав умчался,  перестук колес постепенно смолк.
   На полустанке опять воцарилась тишина, за стеклом снова раскинулась широкая степь. Вагон дернулся. Скрипя и покачиваясь, поезд привычно стал набирать ход.
   — До-мой, до-мой, да-да-да, домой, домой… — в ритм громыхания поезда шептал про себя Василий.


                «Доброта – это язык,
                который слышат глухие и видят слепые»
                Марк Твен –
                американский писатель, юморист,
                журналист и общественный деятель.
ДОБРОТА
   Сквозь приглушенный гул голосов Василий снова расслышал говор соседок и почувствовал легкое прикосновение к плечу.
   — На, хлопчику, — тихо сказала женщина и протянула ему толстый ломоть хлеба, белого и душистого, какой пекли в селах по большим праздникам.
   Василий бережно принял угощение. Какое-то время он просто смотрел на него как на нечто бесценное, вдыхая давно позабытый, родной запах мирной жизни. После, дорожа каждой крошкой, прямо на ладони, плотно сжав пальцы, стал бережно делить на маленькие кусочки, чтобы угостить ребят, сидящих напротив.
   Женщина молча, с материнской нежностью следила за его руками. Василий протянул ребятам четыре маленьких кусочка. Изголодавшиеся дети не спеша, по одному, костлявыми пальчиками разобрали драгоценный хлеб и принялись беззвучно жевать, боясь проглотить слишком быстро.
   Олеся, округлив хорошенькие глаза, завороженно наблюдала, как каждый из ребят подносил хлеб к лицу, судорожно вдыхал его аромат, а после осторожно клал в рот и жевал — медленно, долго, посасывая как конфету.
   Оставшийся на ладони мякиш вместе со всеми крошками Василий аккуратно опрокинул в рот  и точно так же, затаив дыхание, стал смаковать.
   Полный боли взгляд женщины скользил по лицам изголодавшихся сирот. Она видела, как они намеренно растягивают удовольствие от крохотной толики угощения.
    Не выдержав, попутчица торопливо смахнула покатившуюся по щеке слезу и тихонько спросила:
   — Откуда они такие, хлопчику?
   Василий убрал хлеб за щеку и только тогда осмелился ответить:
   — Из концлагеря они... Домой едут…
   — Ох вы наши мученики, — выдохнула женщина, и слезы одна за другой покатились по ее лицу, капая на пышную грудь. — Дай Бог вам здоровья... И щоб было вас кому встречать!
   Не стесняясь своего плача, забыв про тряпицу, она торопливо полезла в корзину и достала оттуда несколько вареных, еще хранивших домашнее тепло картофелин в мундире. Женщина бережно оделила ими каждого из притихших детей, не забыв и свою дочку.
   Трое ребятишек молча откусывали от картофелин крохотные кусочки и точно так же, как и хлеб, жевали медленно, изо всех сил растягивая угощение.
   Казалось, в этих хрупких телах скопилась усталость всего человечества. У детей не оставалось ни сил, ни желания говорить или двигаться. В них жило лишь одно немое стремление — к полному, глухому покою.
   Василий нарочно отвернулся и больше не смотрел в сторону попутчиц. Он отчаянно боялся встретиться глазами с девочкой-попутчицей, все еще с трудом подавляя безумную надежду увидеть в ней свою, потерянную Олесеньку.

НЕМНОГО ИЗ ПРОШЛОГО
   За окном стало вечереть. Когда в полутемном вагоне уже невозможно было разглядеть отрешенные лица детей, попутчица наклонилась ближе и полушепотом спросила:
   — Как тебя звать-то, хлопчику? Куда путь держишь?
   — Василием отец назвал когда-то. Еду в Котельву.
   — А хто там у тебя остался?
   — Не знаю, — Василий качнул головой. — Знаю только, что родителей точно нет.
   — Как же так, Васильку?
   — Мама умерла давно, мне три года лишь  исполнилось. А отца черная машина забрала как-то ночью, больше мы его и не видели. Была сестра, да уехала от мачехи еще до войны. Завербовалась по комсомольской путевке. Слышал я от взрослых, будто подалась на юга, на чайные плантации.
   — Так с кем же ты рос? Не думаю, що мачеха за тобой присматривала, — покачала головой женщина.
   — То бабушка подкармливала, то по людям ходил. Летом за чужим скотом смотрел, а коли везло — на всю зиму хозяева брали своих малых детей нянчить. За кусок хлеба да угол.
   — А мачеха? Неужто совсем не жалела сироту?
   — Пока я её скотину пас — кормила. А как распродала всё, так и на порог пускать перестала, велела к бабке идти. А у той — своя большая семья, голод стоял, всем тяжело было. Стал по дворам побираться, а после и подворовывать… Один раз забрался к мачехе в сарай.
   — И що дальше, хлопчик? —и женщина  тихо охнула.
   — У нее там соленое сало в ящике под замком лежало. Я только руку протянул, а она из темноты — тут как тут. Схватила и давай веревкой хлестать. До крови била, больно, я криком кричал. А под конец привязала к столбу и пригрозила: утром за мной, воришкой, приедет черная машина. Увезет туда же, куда отца когда-то.
   — И долго ты так простоял?
   — Да нет, не очень. Я машины испугался, как-то выкрутился из завязок и удрал в ночь. В ту-то зиму я у дядьки Миколы и прижился. Даже в школу пошел, у его жены, Ирины Михайловны, учился.
   Назвав имена дядьки Миколы и Ирины Михайловны, Василий замолчал. В памяти снова ожила и тетя, и маленькая, потешная их дочка Олеся…
   Вспомнилось, как старенькая бабаня часто повторяла: «День прошёл, и ладно. Всё за собой унёс — и доброе, и недоброе. Не ворочай мысли назад, не тревожь вчерашним душу свою. Ей, душе твоей, силы нужны на завтра. Поблагодари Бога за то, что выжил, да и живи дальше».
   Василий смолк, уставившись в темное стекло.
   Серый вечер быстро сменился глухой ночью. Состав мчал без остановок, протяжно гудел, словно подгонял сам себя в темноте. Детишки давно закончили смаковать угощение.
   Изголодавшиеся, измученные дорогой, они сгрудились на лавке в плотную кучку, устроившись вповалку друг на дружке. Когда поезд проскакивал редкие освещенные полустанки, блеклые огни выхватывали из темноты вагона силуэты тихо посапывающих сирот.
   — Всё, всё, хватит, дитя, сердечко своё надрывать, — прошептала женщина, видя, как Василий беззвучно вздрагивает. — Давай спать. Дивись, как хлопцы спят. А ну-ка, пригорнысь до меня, не бойся…
   И она осторожно склонила его голову на свое мягкое, покатое плечо. С другой стороны, давно и крепко прижавшись к материнскому боку, так же сидя дремала Олеся.
   Василий почувствовал чужое живое тепло, размяк и наконец успокоился. Его перестал бить мелкий, изнуряющий озноб, вызванный тяжелыми воспоминаниями. Парень закрыл глаза и провалился в глубокий, безмятежный сон.

СТАНЦИЯ
   Василий спал долго и глубоко. Во сне он видел родной дом, залитую солнцем Котелевку и бегущих по пойме коней.
   Только их далекий топот показался немного странным. Парень напряг  слух и, не открывая глаз, начал выплывать из дремоты. Поезд больше не выстукивал ритм и не покачивался. В непривычной, глухой тишине вагона отчетливо слышались гулкий топот и шарканье множества ног. Сквозь пыльное стекло вовсю било утреннее солнце.
   Пассажир, пробивавшийся к дверям, нечаянно грохнул тяжелым кожаным чемоданом о край лавки. От этого удара Василий окончательно очнулся и сел.
   Рядом никого не было. Ни щедрой женщины с дочкой, ни тихих ребят-попутчиков.   Первое, что парень заметил, едва подняв голову, — небольшой узелок из синей клетчатой тряпицы. Той самой, что прикрывала корзину попутчицы.
   – Всё, паря, приехали, однако. Тебе далеко? – проговорил скороговоркой владелец красивого чемодана.
   — В Котельву, — слегка зевнув, ответил Василий.
   — Далеко, однако. Дорогу-то знаешь? — участливо спросил попутчик.
Перехватив ношу поудобнее, он весело подмигнул Василию и артистичным жестом, тремя пальцами, поправил на голове щегольскую синюю фетровую шляпу.
   Взгляд юноши невольно скользнул ниже, к полу, и парень обомлел от удивления: незнакомец был в коротких клетчатых штанах и добротных лакированных туфлях, сиявших посреди грязного вагона. Василий сонно посмотрел мужчине в глаза, и внутри царапнула тревожная мысль: «Где-то я его уже видел...» Но странный франт бесцеремонно оборвал его думы:
   — Ну, дойдешь, однако. Теперь тебе торопиться некуда.
   С этим напутствием он быстро растворился в толпе спешащих к выходу людей.
   Размотав клетчатый узелок, Василий обнаружил внутри три белых сухарика. Парнишка мысленно поблагодарил добрую женщину, еще раз пожелав ей и её маленькой Олесе здоровья.
   Преодолевая сонливость и слабость, Василий прижал к груди дарованное угощение и, слегка пошатываясь, тоже потянулся к выходу.
   Шаг… другой… третий… Ещё немного, ещё чуть-чуть, и он у заветной цели — дома!   Защемило в груди, вся его сущность притаилась в ожидании чуда…

                Спит ковыль. Равнина дорогая,
                И свинцовой свежести полынь.
                Никакая родина другая
                Не вольёт мне в грудь мою теплынь.
                — Есенин Сергей Александрович
                (1895–1925) — русский поэт.
ВОКЗАЛ. ВСТРЕЧА
   Оказавшись на тихом, почти пустом перроне, Василий вдохнул полной грудью свежий утренний воздух и зажмурился от яркого солнца. Постояв мгновение, он осмотрелся и медленно пошел в обход полуразрушенного здания вокзала.
   Юноша замер как раз на том самом месте, где стоял два года назад — испуганный, обезумевший от горя и бессилия перед вооруженными конвоирами. Именно здесь фашисты решали, кому жить, а кому умереть, сгоняя беззащитных односельчан перед отправкой в Германию.
   Неожиданно под самой крышей здания, словно сухой металлический затвор ружья, резко и громко щелкнули минутные стрелки часов, отмерив сегодняшнее время.
   Василий вздрогнул. Он вскинул голову и увидел, как из ниши прямо в синее небо взметнулись две пары белых голубей. На секунду парню показалось, что время повернуло вспять, вернув его в тот самый роковой час, когда здесь, на перроне, нацисты расстреляли Ирину Михайловну.
   Его охватил ужас! Василий закричал — да так, как кричал в тот день, когда падала на снег подкошенная автоматной очередью его тётя. Он кричал громко и истошно, чтобы время испугалось и повернуло стрелки вспять, чтобы вернуться к той прежней мирной жизни, где не было войны, расстрелов, концлагерей и мучений…
   — Не-е-е-т… — с силой неслось ввысь, рикошетило о старые стены вокзала.
   И, казалось, с этим криком сама душа паренька, испуганная и невинная, покинула тело и парила в синем безоблачном небе вместе с голубями. В утренней тишине привокзальной площади эхо вторило и множило страстный крик подростка, больше похожий на отчаянный призыв человека, прошедшего все круги ада.
   Василий смолк, почувствовал дикую слабость, в глазах потемнело. Кто-то со спины положил на его плечо руку и тихо спросил:
   — Хлопчику, ты чего?
   Василий повернулся, и ему в ту минуту показалось, что перед ним стоит живая Ирина Михайловна в своём цветастом платке и о чём-то спрашивает.
   — Ты чего, хлопчику? Тебе куда? — снова повторила она.
   Василий тряхнул головой, прогоняя навалившееся на него видение. И оно — пугающее, но в то же время чудное и желанное — пропало.
Перед ним стоял рыжий, усатый Степан.
   — Ой, хлопчику, кого же ты мне напоминаешь? Постой, постой, — сказал Степан, отстраняя Василия, чтобы лучше разглядеть. — Не Юркив ли сын? Ха! Так и есть! Василёчку! Живой, сорванец, живой! Дай, родненький, я тебя обниму… Ух ты, какой большой! Молодец, пострелёнок, домой вернулся! Молодец!
   Степан тискал единственной рукой едва устоявшего на ногах Василия, поглаживал его по спине и, не давая ни опомниться, ни сказать хоть слово, продолжал без умолку говорить. Он говорил, говорил и подталкивал, увлекая бледного, растерянного Василька подальше от вокзала.
   — Я тут каждый день бываю в это время, к поезду прихожу и жду: а вдруг кто и появится из нашего села, вдруг вернутся живыми? А я тут как тут и подберу. Вон, видишь, лошадка стоит. Тебя ждет, знает, дорогуша моя, что ты, родненький, любишь лошадок, вот и ждет тебя… Поехали, милый мой, поехали домой, — неугомонно щебетал и одновременно увлекал за собой Степан.
   Василий едва опомнился после кошмара, который ему только что привиделся, и шел, подталкиваемый односельчанином, к застланной сеном телеге.
Почуяв чужого, впряженная вороная кобылка с белой звездочкой на лбу нервно подернула черным боком, скосила блестящий взгляд на пришельца.
   «Точь-в-точь как в детстве, такая же была у отца», — отметил Василий.
Он подошел ближе, положил свой узелок и хотел было запрыгнуть на край, чтобы сесть. Но Степан протянул руку, остановил его и возразил:
   — Не-е-е, хлопчику, не-е-е. Не туда. Ты садись впереди, правь, а я маленько посплю. Домой дорогу ты знаешь, тебе не надо указывать, — добавил он и устало, с удовольствием распластался на мягком сене.
   Василий послушно сел на передок, подобрал поводья, несмело потянул их на себя и легонько отпустил. Лошадка, все так же кося маслянистый глаз, дробно зацокала подковами по каменной мостовой. На перекрестке она без подсказки свернула влево, а через какое-то время, покинув пределы райцентра, привычно пошла спокойным шагом по грунтовому тракту. Все это время Степан разговаривал с пареньком:
   — Я встаю ведь еще в потемках, недосыпаю. Тороплюсь в центр за корреспонденцией, будь она неладна. Вот, окромя документов для председателя, снова два письма везу.  Мне бы радоваться, как и тем людям, кому они писаны. А я нет, расстраиваюсь, прям не знаю, как быть. Нету тех адресатов. Пока нету… Дай Бог, может, и появятся, да только куды их сейчас девать? Хоть обратно отправляй.
   — А ты их складывай в ящик, — посоветовал до сих пор молчавший Василий.
   — Вот тоже так думаю, в ящик все буду складывать, а после, как возвернутся люди на родные земли, так и отдам. То-то будут рады! Лишь бы вернулись, лишь бы живы были…
   Василий наблюдал, узнавал и не узнавал родные места. Так давно это было…   Маленьким бродяжничал, всякое бывало, иногда казалось — не по силам давались испытания. Но каждый раз оставался жив, словно кто следил за ним и помогал принимать правильные решения.
   Пока Степан не уснул, Василий слушал рассказы обо всех, кто уже вернулся в село.   Узнал о том, какие строения сохранились, а какие нужно восстанавливать, понял, что строить надо всё заново. Очень хотелось, но было страшно спросить: цел ли отцовский дом? От одной мысли его сердце сжалось в тугой комочек.
   — …Людей не хватает, многие пришли с войны калеками, больными. В селе в основном женщины да дети. Сам председатель — фронтовик, после сильнейшей контузии, воевал под Сталинградом.
   — Дядько Микола?
   — Не, хлопчик, пока не слыхать про дядьку твоего ничего. Сам частенько вспоминаю Тимченко. А нам прислали мужичка из областного центра. Крепкий, выдюжит. Помощники лишь ему нужны. То-то он тебе обрадуется…
   Высоко над головами светило ослепительно яркое, неугомонное солнце. Оно жарило так, словно старалось иссушить всё до последней капли. Нагнеталось душное марево, природа изнывала и выпрашивала дождя.
   Лишь ласточки беззаботно летали и словно дразнили спокойно бредущую лошадь. То сновали у самых копыт, пролетая близко-близко над землёй, то резко взмывали вверх и радостно щебетали. Василий знал: не коня они дразнят. От топота копыт из привядшей придорожной травы испуганно поднимались вверх всякие букашки, а птахи на лету ими кормились.
   Вспомнил Василий, как говорила его старенькая бабушка: «К дождю низохонько ластоньки снують…»
   Не позабыл слов бабани. Посмотрел на небо, но ничто, кроме возни птах перед лошадью, скорого дождя не предвещало. Телегу по разбитой дороге болтало из стороны в сторону. Неугомонного Степана сморило полуденное солнце, и он умолк. На подстеленной старенькой фуфайке большая вспотевшая голова с покатым лбом на кочках подрагивала и колыхалась.
   Под палящими лучами солнца рыжие, прилипшие ко лбу волосы искрились и делались ещё рыжее, блестело заросшее огненной щетиной и лицо. Пустой рукав рубахи, засунутый под ремень солдатских брюк, разбередил душу Василия и под мерное постукивание копыт окунул в воспоминания давно прошедших лет.

КОГДА ЖЕ ЭТО БЫЛО? ДАВНО…
   Василий и сейчас помнит историю рыжего Степана-тракториста.
Это было незадолго до войны. Постепенно жизнь в селе после страшных голодных лет стала налаживаться. Незаметно промчалась суматошная осень. Закончились в совхозе полевые работы. В село пришла зима. Степан в гараже занимался ремонтом своего железного коня — работяги-трактора.
   После работы решил отметить с товарищами в гараже рождение дочерей-двойняшек.
Однако не рассчитал сил, перепил. Все разошлись по домам. Он задержался и, пока не протёр до блеска любимый трактор, не угомонился. Возвращался домой в потёмках, в одиночку. По дороге поскользнулся, свалился в кювет, сильно ушибся головой и пролежал без сознания всю ночь. Обморозил себе и ноги, и руки.
   Утром его обнаружили едущие в автобусе рабочие, отвезли в районную больницу, а председатель сельсовета Микола Тимченко вскоре его навестил.
Благодаря врачам, медсёстрам и нянечкам памятный рассказ и подробный разговор стали известны всему селу и передавались точь-в-точь, слово в слово во всех избах     — до мельчайших подробностей.
   — Ох, Степан, Степан, что ж ты наделал, — журил Микола Тимченко нерадивого папашу. — Жена твоя Людмилка, молодая да красивая, ждёт тебя. Я ей помощника определил — Василька, племянника своего, пусть с детьми поможет, воды принесёт, печь натопит. Малец-то справится, а ты давай не дури, поправляйся, дело есть к тебе.
   — Да какое там ко мне нынче дело? Кому я нужон, калека? Ни в доме, ни в поле, ни жене, ни себе… — Степан захныкал от боли и стыда перед людьми, отвернулся к белёной стенке.
   — Говорю, не дури. Тётка Анна, почтальон, на пенсию просится. Тяжело ей ходить стало, ноги болят. А у тебя — ноги, слава Богу, целы. Ну, маленько приморозил. Это ничего. Правая рука-то есть, и мы тут посоветовались, решили бричку тебе удобную сделать и жеребца молоденького в придачу дать. Будешь письма развозить да за почтой в район ездить. А бричка — где на работе, где и дома понадобится. Ну как, нравится такое дело?
Заслышав о таком предложении, Степан повернул голову к гостю и сказал:
   — Дык я малограмотен, делу такому не обучен.
   А сам-то обрадовался и был благодарен Миколе за его заботу и старания, но так стыдился своего проступка, что сделался красным как варёный рак. После присел на кровати, не смея взглянуть в глаза Тимченко, и опустил виноватый взгляд в пол.
   — Читать умеешь? Умеешь. Людей в селе знаешь? Знаешь. Адрес и фамилию прочёл на конверте и отвёз, кому написано. Делов-то!
   — Микола Иванович! Вы такой… такой… — Степан, заикаясь и ещё больше краснея, наконец посмотрел в глаза председателю и выговорил: — Че-ло-вечный! Вот!
Смеялись все: Тимченко, больные, нянечки, врачи. А потом Степан скороговоркой добавил:
   — А Людмилке моей, пожалуйста, передайте, что я её очень люблю и виноват, и прощения буду просить у неё, чтоб приняла таким, какой нынче я есть. И у вас прошу прощения и обещаю: никогда ту гадость в рот не возьму. Вот! — выпалил одним махом Степан и выдохнул с облегчением.
   Степан с того времени прослыл в селе самым трезвым человеком. Он всегда ответственно и старательно выполнял свою работу и, когда вполне освоился с увечьем, даже помогал управляться дояркам на совхозной ферме, где работала любимая Людмилка.
   Когда объявили о мобилизации, Степан был признан военкоматом непригодным к военной службе и вместе с женой и малыми детьми незадолго до прихода фашистов в село уехал в Казахстан к дальним родственникам.
   Это Василий помнит хорошо. Он как раз сбежал из детдома и видел их семейство на вокзале, когда те садились с дочерьми в поезд.

У РОДНИКА
   Время не стояло на месте, палящее солнце с зенита уже клонилось на запад. Серая тень от седока, лошади и телеги, перескакивая через колдобины, лениво плелась за возком.
   Вглядываясь в родные просторы, за воспоминаниями далёких дней и событий Василий подъехал к Котелевскому оврагу.
«Граница» — так называли между собой друзья в прежние времена детства это место.   Оно настолько было ему знакомо, что отсюда найти дорогу к своему родному порогу мог и тёмной ночью, даже вслепую.
   Лишь непривычными оказались то тут, то там глубокие ямы вдоль дороги. Видимо, разорвалась здесь не одна авиабомба, которыми во время войны фашистские самолёты сплошь «вспахивали и засевали» плодородные земли.
   Василий легонько потянул на себя вожжи, придержал, и послушная лошадь остановилась.
   Спящий в возке и разомлевший на солнце сонный Степан вдруг стал смешно отбиваться рыжеволосой рукой от кого-то невидимого.
   — Чур меня! Чур, чур!
   Видать, приснилось что-то недоброе.
   Наконец почтальон проснулся, открыл глаза, на секунду замер, огляделся и уставился на Василия. Увидев парнишку, облегчённо вздохнул, взгляд его оживился, и лицо расплылось в широкой улыбке. Но тут же затараторил:
— Ой, Васыльку, как я рад, шо ты до дому едешь! Как я рад. Чего стоим, кого ждём? Гони, родной, гони дальше, чуток осталось. Девчата мои рады будут — такой парубок вернулся. Знаешь, какие ладные они у меня?
   Но заметил, что мальчишка спокойно сидит, не трогается с места, и тогда продолжил уговаривать:
   — А чего ты, чего? Ну, не переживай, переночуешь у моей хати. Счастье-то какое! Жить есть где, Василёк! Места всем хватит! Поработаем маленько, утеплим к зиме, успеем. Не без того… Ну, ну… поехали, а, милой? Поехали, а?
   Но Василий спрыгнул с лавки и, отдавая вожжи, попросил:
   — Дядьку Степан, а можно я сам дойду? Я хочу пёхом.
   — Ох ты, едрит-мадрит, и как я не догадался, прицепился до тебя как банный лист?    — спохватился Степан. — Кстати, и банька у нас есть. Усе ходють в неё мыться, одна она на селе осталась. Ты приходи… найдёшь, не заплутаешь… я баньку-то подтоплю, ждать тебя буду…
   — Спасибо, дядя Степан, — согласился паренёк, нащупал в сене и забрал свой тряпичный узелок с сухариками, виновато взглянул на доброго человека. — Ну, я пошёл…
   Разминая затёкшие после долгого сидения ноги, Василий зашагал по сухой земле к краю «пограничного» предела, к своему заветному приюту. Там, внизу, на дне овражка, когда-то жило-поживало чудо родной земли — родник.
   В детстве, прежде чем войти в село, в этом месте он всегда останавливался. Всякое тогда бывало с ним. Бродяжничал, побирался по людям в голодные годы, а после долгой дороги обязательно спускался к источнику, даже среди ночи, и утолял его студёной водой не только жажду-потребу живота своего, но и обездоленность и безутешность детской души.
   — Го-го-го! — послышался удаляющийся голос Степана, подгонявшего лошадь.
   Вскоре перестук копыт и поскрипывание колёс возка удалились настолько, что стало тихо-тихо. Василий, когда подошёл к краю обрыва, забеспокоился: не видно серой водяной ленты, не слышно звонкого перелива. А вокруг всё сухое, безжизненное. Заподозрил он неладное.
   Рискуя упасть, стремительно заскользил среди высохших белёсых кустиков, по седым махрам ковыля и мелким камешкам вдоль склона.
   Вот и дно овражка. Парнишка с замиранием жалостливого сердца остановился пред плотной рыжей земляной насыпью. Видимо, и сюда попала авиабомба и похоронила под толщей осевшего грунта живительный источник.
   Тяжесть зимних снегов и талая вода за эти годы уплотнили насыпь, ветра прилизали до гладкости, а знойное солнце высушило. Эта ровная, слегка потрескавшаяся корка глины ввергла душу Василия в ужас. Оцепенев, он долго стоял в звенящей тишине.   Так скорбно обычно стоят над покойником.
   Подавленный жуткой картиной, парень почувствовал невероятную тяжесть в ногах, словно все тяготы далёкого сиротства и недавние трудности ощутил только сейчас.
   Медленно осел на корточки, закрыл глаза и мысленно вернулся в детство.
   Он будто воочию увидел себя маленьким, бегущим вдоль этого полноводного ручья под летним дождём в коротенькой, насквозь промокшей рубашонке. Босые ноги скользят по мокрой изумрудной траве. Подгоняя криками плывущую в ручейке сухую веточку, во всю прыть он бежит, бежит с ней наперегонки по самому краю оврага… Вот и дождь кончился, и над речкой Котелевкой развернулась радуга-краса...
   «Как же я радовался этому чуду! Я не бежал, я летел домой, к маме».
   Перед печальным взором Василия, словно живая, предстала мама. Чудное видение застыло, и он, как и было в то далёкое детство, тут же закричал:
   — Мама! Мама! Радуга!
   И тут же в ответ услышал:
   — Ой, Васятко, счастливым будешь…
   Василий прослезился, видение пропало, будто слезами смыло. Вокруг тишина. Улыбка сошла с его лица: вспомнился грустный день похорон мамы. Столько обид копилось в его сиротской душе, скучавшей по любимой маме! И только здесь, в уединении с говорливым ручейком, он всегда находил покой.
З   десь он слушал звенящие переливы воды и чудесным образом в её звуках улавливал голос мамы: «Счастливый… счастливый…» Он доверялся роднику, рассказывал воде обо всех обидах и, вволю наплакавшись, порой здесь же, в густых зарослях овражка, засыпал.
   Василий смахнул с глаз катившиеся слёзы. Над ним нещадно жарило солнце. Ни стрекота кузнечиков, ни теньканья птиц… В овраге безветренно, тихо…
   Родника нет… Убит… Умер…

ЗАРОЖДЕНИЕ  ЖИЗНИ
   Блуждающий взгляд по глиняной насыпи замер на тёмном, размером с ладошку, местечке. С лёгким замиранием сердца парнишка опустился перед ним на колени. Поскрёб пальцем пятно: сыро!
   Вскоре костлявые руки торопливо отшвыривали грязные комки в разные стороны и всё больше углублялись в глиняное месиво, а вокруг образовывалась насыпь из влажной глины.
   Василию казалось, что там, на глубине, под плотной глиняной тяжестью лежит кто-то раненый, оглушённый взрывом. Лежит, бедолага, задыхается под непомерной тяжестью насыпи и терпеливо ждёт помощи. Да, да, он так давно ждёт Василия!
   Ботинки увязли и остались в глиняной ледяной жиже. Василий босым ползал на коленях в холодном липком месиве. Кряхтя, сопя, работал холоднющими руками, словно ковшом бульдозера: копал, копал, всё откидывал, откидывал…
   «Сейчас, милый, потерпи, сейчас…» — жаркой молитвой звучали над мутной глиняной струйкой слова, а сердце терпеливо колотилось в груди, твёрдо обещая выдержать тяжкий, но крайне важный труд.
   Василий, уже даже не чувствуя заледенелых ступней, коленей, рук, продолжал усердно грести.
   «Вот ты где, милый», — всё твердил он и всё вытаскивал и вытаскивал куски железа, камни, песок, отгребал и отбрасывал от центра, где неуверенно, но уже настойчиво клокотал оживший ключ.
   Выбившись из сил, весь в глине, парнишка выполз на сухую горячую землю пригорка и, совершенно обессиленный, растянулся на сухой колючей траве.
    Взгляд, устремлённый в знойное, до этого чистое безоблачное небо, приметил небольшое серебристое облачко. Вдруг из него лёгкими прозрачными нитями упали к тяжело дышащей груди и бесчувственным ладоням лёгкие серебристые лучики с фиолетовым отливом.
   Василий от неожиданности закрыл глаза. По ощущениям это было похоже на то, как если бы мама протянула свои ласковые руки, нежно обняла и согрела уставшего сына.
   Василий почувствовал приятный жар и открыл глаза. Мамы не было. Зато лучи зримо касались тела, слегка вибрировали, щекотали нутро и почти мгновенно прогрели его всего. Страха не было. Сердце, что лишь недавно так сильно колотилось, успокоилось, паренёк задышал ровно, а смертельная усталость исчезла.
   Давно Василий не чувствовал себя так бодро. Закрыл глаза и поблагодарил чудное явление, а когда открыл, то не увидел ни серебристого облака, ни его исцеляющих лучей. Будто ничего и не было.
   «Странное облако. Но я его уже как-то видел. Да, точно, когда лежал раненый осколком в болотистом лесу. Мне тогда казалось — я умер, и было тепло и спокойно на душе, а я тогда думал, что уже в раю. Открыл глаза, но увидел прямо над собой лишь точно такое серебристое облако».
   Сегодня он лежал на пригорке и наслаждался тишиной, довольный и спокойный, жмурился от заходящих лучей солнца.
   Вдруг пятку обожгло ледяной водой. Оживший ручей уже бурлил, настойчиво разливался, перетекал из ямки в ямку, заполнял очень быстро все низины оврага.
   Василий приподнялся, подобрал ноги. Пристально посмотрел на клокочущую чистую серединку родника, играющую песком и мелкими камешками, и подумал: «Это же похоже на рождение…»
   Вспомнил рассказ своей старенькой бабушки о том, что и он родился осенью, в хлебную страду. И тогда, выпрямившись, он вскинул руки к небу и радостно закричал:
   — Он родился! Он ро-ди-л-ся!!! Он живой!.. И я живой! И я жи-во-о-й!!!
   Крик медленно растворялся в чистом сентябрьском небе. А парень, как безумный, топтался босыми ногами в ледяной жиже, хохотал, тянул к небу костлявые, перепачканные глиной руки и за многие годы скитаний был несказанно рад.
   — Жи-во-ой! Жи-во-ой! — эхом стелилось по Котелевскому оврагу.
   Голос тянулся по выжженной земле, по жарким курганам, к далёкому горизонту, к закатному солнцу, которое медленно уплывало на запад.
   — С днём рождения! — уже тихо произнёс улыбающийся Василий и пересохшими губами с благоговением приник к ледяному ключу.
   Напившись, стал черпать воду пригоршнями и плескать себе в лицо. Ледяная влага сочилась сквозь костяшки пальцев, падала, звенела каплями, растворялась в слегка мутной луже.
   — Я дома, дома… — повторял Вася.
   Довольный, улыбаясь, развернул узелок с сухариками. Взял один, снова свернул тряпицу, отложил в сторонку, а душистый, с поджарым налётом кусочек окунул в живую воду, положил на ладонь, уселся на корточки и стал есть. Ел отщипывая по маленькому кусочку, по-прежнему медленно, смакуя, с наслаждением вдыхая запах набухшего хлебушка.
   Добром вспоминал женщину-попутчицу, сделавшую ему такой дорогой подарок, желал счастья ей и той, чужой Олесе.
   Он опрокинул с ладони остатки крошек в рот и, аккуратно зачерпывая ладонями, запил родниковой водой.
   — Ну, покудова! Будем жить! — словно доброму товарищу сказал Василий, подхватил с земли драгоценную ношу — два завёрнутых в тряпицу сухарика, вылез из овражка и, широко размахивая длинными костлявыми руками, довольный и счастливый, зашагал к селу.
   Василий снова продолжил путь к родному порогу.
   «Домой, домой…» — повторял он и с каждым шагом всё приближался и приближался к мечте, которая согревала его все эти годы, проведённые в холоде, в промёрзлых землянках, в бегах от борзых немецких овчарок, в жарком бреду после ранений...
   «Домой, домой!» — стучало сердце. Ему, оставшемуся в живых после пережитого, для полного счастья надо было так мало, всего-то — увидеть родительский дом, где всё родное.

ВОЗВРАЩЕНЦЫ
   Василий в ожидании чуда расплылся в довольной улыбке. Одно лишь упоминание о родительском доме вызывало в нём восторг. Грудь распирало от вдыхаемого воздуха родины, от ощущения свободы и счастья.
   А вот и то самое место: здесь должен быть мост, где в далёком детстве увидел он первую свою радугу.
   «Война и здесь оставила след», — с грустью посмотрел парнишка на разорённое памятное место и тяжело вздохнул. Из-за того что взрывом бомбы был засыпан родник, дно балки, по которой текла его вода в речку, давно пересохло, мост сгорел, а края балки постепенно осыпались, и дно превратилось в дорогу.
   Василёк протопал по сухим, раскрошенным, обугленным щепкам. «Ничего, скоро, скоро и здесь будет вода», — размышлял он и шёл дальше. Он озирался по сторонам, поражался тому, как до неузнаваемости всё изменилось.
   Прежних густых садов не видать, шиповник, что рос вдоль дорог, и тот высох. Да и дорога взрывами вспахана, словно плугом. Ни тебе привычной травы-муравы, ни подорожника прохладного по обочинам. «Будто и не той дорогой топаю... Где же село?» — пытался понять парнишка и был немало напуган великим разорением родной обители.
   С каждым пройденным шагом по желанной земле душа возвращенца холодела, и едва теплившаяся надежда на удачу, на счастье таяла.
   Его горемычное счастье стыдливо пряталось за развалинами домов, цеплялось за одиноко торчащие печные трубы средь порушенного человеческого жилья. Оно, зыбкое счастье Василия, в страхе перед разрухой то едва волочилось по пятам, то боязливо шло впереди и в горести спотыкалось о колдобины.
   Ничто не радовало глаз. Он видел лишь разруху и каких-то озабоченных чужих людей над порушенным жилищем.
   Сломленный ужасающей картиной разорения, пытливо вглядывался в каждого встречного, искал знакомые лица, здоровался, заглядывал в глаза. Но те, кого он видел, были совсем чужими и глубоко озабоченными. Люди не торопясь выбирали из погоревших строений пригодные брёвна, кирпичи, устало копошились над тем, что когда-то было жильём.
   Василий понимал, что все эти люди прошли сквозь голод, холод, страх и унижения, и теперь всем им предстояло начать жизнь заново.
   Большинство вернувшихся селян копали землянки, укрепляли в них стены, потолки, ладили и утепляли чем попало двери.
   Парнишка отметил, что это были в основном взрослые женщины и малые дети. Мужчин, молодых и крепких, видно не было. Лишь изредка — хилые подростки, такие как он, вытянувшиеся до неузнаваемости за эти два суровых года его отсутствия.
   «Ведь ещё не кончилась проклятая война. Кто знает, когда мужчины придут к своим домам? Да все ли придут?»

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
   Проходя мимо очередного сгоревшего строения, Василий остановился, пригляделся, прислушался. Высокая женщина, видимо, из-за того что плохо видела, низко склонялась над кирпичами возводимой ею стенки, что-то про себя бормотала.
   — Вот так, хорошо… Вот… ага… ну, а этот вот сюда… — лопотала она и, увлечённая работой, аккуратно укладывала очередной кусок обгоревшего кирпича в вязкий глиняный раствор.
   И послышалось в голосе женщины давно позабытое, но такое близкое! А ему так хотелось повстречать хоть кого-то из знакомых, так хотелось с кем-то заговорить!
   — Доброго вам здоровичка! — несмело обратился он к женщине, пристально вглядываясь в лицо, стараясь поймать нечаянный взгляд.
   Бабушка ему говаривала, что человек может внешне измениться до неузнаваемости, лишь взгляд остаётся неизменным в течение всей жизни. И как только парнишка глянул в глаза хозяйки-хлопотуньи, взыграла утомлённая одиночеством душа, и ему так не хотелось ошибиться!
   — Здравствуйте, Вера Ильинична. А где Григорий Николаевич? — поинтересовался Василий.
   — Ой, мамо родная, а ты кто ж будешь? — тревожась, полуслепая женщина направилась к парню, по пути споткнулась о лежачий обгорелый брус, чуть не упала, ойкнула. Подошла. В желании рассмотреть лицо прищурилась, сузила подслеповатые глаза. — Нет, не признала, милый, прости… Ослепла я от слёз. Да и не припомню уж никого…
   В прошлом телятница Верунья, как называл её муж Григорий Николаевич, бригадир той же фермы, постаревшая и растерянная, почти на ощупь отыскала среди груды камней место, присела, тихонько всхлипнула и подолом юбки стала утирать катившиеся горючие слёзы.
   — А Григория Николаевича нету мово, — продолжила женщина, всхлипывая и вытирая слёзы подолом. — Уехали мы за Урал загодя до войны. Работать устроились, там и призвали мово Гришеньку на фронт. С тех пор ни одного письма, ни весточки. Словно в воду канул. И никто не может мне ответить: и где, и что, и как... Самой бы знать, живой ли?
   Вера Ильинична встрепенулась и совершенно с твёрдой уверенностью продолжила:
   — Но верю: живой он, понимаешь, чую, возвернётся он! Вот, милой, а ещё чё приключилося: Саничка-то, малой наш, в дороге простыл, помер. А после с Иванушкой беда: как отец пропал, сильно стал горевать и совсем ногами не стал ходить. Так вот и лежит, сердешный, — Вера Ильинична повернулась и указала на странный возок с маленькими самодельными колёсиками под растянутым дырявым пологом. Там, в ворохе соломы и тряпья, кто-то лежал.
   Присмотревшись, Василий разглядел худенького лохматого парнишку, в ком узнать-то закадычного друга детства Ивана, непоседу и балагура, было довольно трудно.   Василий повернулся к таратайке и крикнул:
   — Привет, Иван! Цэ я, Васылько!
   — Ох, прости меня, дитё, горемышную, слепую, не признала, — спохватилась женщина.    — Юркив сын! Васылёчку! Слава Богу, живой! Прийшов до дому? А мой Иванку не хоче говорыть ни с кем, — жаловалась Вера Ильинична. — Измаялась я с ним. Лежит и глух, и нем. Вроде жив, а вроде и нет…
   — Вера Ильинична, — заторопился Василёк. — Я ещё приду. Приду обязательно. И поговорим с Иваном. Лишь сбегаю… тут недалеко, наведаюсь и приду.
   Вера Ильинична, позабыв, о чём хотела спросить ещё, отчаянно махнула рукой, встала и пошла снова укладывать камни, возводить стену, отстраивать своё жильё.
   — Пошла я, пошла… а больше-то некому…

ФЕРМА
   Встреча со знакомым человеком подбодрила подростка, он зашагал увереннее, быстрее. Взыграла душа в надежде вот-вот оказаться у родительского порога.
   Недавняя встреча с Верой Ильиничной окунула его в далёкие события голодного года.   Тут сложилось всё: и неурожайные годы один за другим, и то, что кое-кто из местной управы хотел выслужиться перед начальством в показателях отправленного зерна и продовольствия голодающим горожанам. Тогда были изъяты из колхозов все запасы, включая посевной фонд, из семей изымали продовольствие вплоть до варёной картошки с чугунком.
   Голодали не только жители, голодал скот на ферме, был большой падёж.   Заготовленного сена — лишь чуток (лето было засушливым), да ещё этот приказ: отправить какую-то его часть в другую область.
   Директор скотоводческой фермы ездил к начальству, доказывал не раз и не два, что эта линия управления неверная. Как-то утром в очередной раз уехал в центр с отчётом, а назад уже не вернулся.
   Работники фермы, не получив ни копейки за свой труд, а только записи об отработанных днях в виде палочек в журналах, уже к осени перестали ходить на работу. И лишь он, Григорий Николаевич, бригадир скотоводческой фермы, муж Верочки-телятницы, каждый день всё так же приходил к несчастной голодающей скотине.
   Ухаживал, убирал на ферме, поил несчастную скотинушку, собирал граблями по обочинам дорог оброненное когда-то по осени с возков сено, подкармливал чем мог.
   С наступлением сильных холодов обустроил для согрева на цементном полу печь, кипятил в котле воду, сметал с полов склада остатки комбикорма, запаривал вместе с соломой и отпаивал несчастных животных, чтобы хоть как-то сохранить их до весны, до первой зеленушки, до лучших времён.
   Время шло, а лучшие времена всё не наступали. Каждый день на ферму приезжал на двуколке районный милиционер Михаил и при падеже очередной коровы составлял акт, следил, чтобы падаль закапывали, сам лично пересчитывал животных. Количество голов издохших и живых ежедневно заносил в протокол, стращал местное население, грозился сослать в тюрьму, если кто осмелится зарезать корову для своих нужд.
   У самого Михаила в этом селе жили мать и две сестры.

БЫЛОЕ И СТРАШНОЕ
   В ту зиму стояли сильные морозы. Под шагами детей на заснеженной дороге звенела земля. Ещё в потёмках Василий и тот самый Иван, сын Григория Николаевича и Веры Ильиничны, ходили побираться в соседнее село.
День не задался: никто не подал им ни кусочка хлеба, ни сухой корочки. Холод проникал под ветхую одежонку ребятишек, выворачивал голодное нутро. Уставшие и измотанные, плелись они домой и как раз мимо злосчастной фермы. Остановились передохнуть у стены здания. До дома каждому оставалось чуть-чуть. Вдруг в морозной звенящей тишине оттуда послышались странные звуки. Вроде мычала корова, а вроде бы ещё кто-то.
   Василий и Иван свернули и пробрались по глубокому снегу к воротам. В мёрзлой глубине пролёта под искрящейся от мороза крышей вился лёгкий парок. У торцевой стенки в наспех сложенной каменной печи догорали, потрескивая, дрова, отблески языков пламени таинственно плясали по промёрзлым стенам помещения. Здесь отчётливо слышалось истошное мычание коровы и душераздирающий вой человека.
   В широком загоне на деревянном полу, в отблеске огня, ребята увидели лежащую тушку мёртвого, уже окоченевшего молодого бычка. Спиной к ребятам, перед последней своей живой Пеструшкой, стоял на коленях отец Ивана и, задрав голову, нечеловечески выл.
   Удерживая одной рукой верёвку, перекинутую через нижнюю перекладину, он с усилием притягивал к полу голову мычащей коровы, а в другой руке наготове держал нож.
   Мальчишкам от увиденной картины стало не по себе, но они, спрятавшись за ближайшей перегородкой, со страхом продолжали следить.
   Григорий Николаевич запричитал надрывно, слёзно, почти скороговоркой:
   — Прости, Пеструшка, прости, не выжить тебе, нет. Ну, нечем уж совсем кормить тебя. Людям-то есть нечего. Все по хатам сидят, с голодухи скоро сами будут пухнуть. Детки малые мрут. Прости! У-у-у-у-у-у-у! Не могу я больше глядеть на это, прос-ти-и-и!
   Дети следили за происходящим с замиранием сердца. Григорий Николаевич рванул верёвку на себя, и, когда голова коровы оказалась достаточно низко, решительно занёс над ней руку. В воздухе сверкнул штык-нож.
   Григорий воткнул нож в яремную вену чуть выше угла челюсти и резко прорезал горло коровы до самого низа. Из раны на пол хлынула кровь. Ребята видели, как бурёнка скосила жалостливые глаза на Григория, как сверкнул её испуганный взгляд, услышали кроткое последнее мычание и грохот упавшей на мёрзлый пол костлявой туши.
— Тату!* — не выдержал и крикнул Иван, подбегая к отцу.
* Тату – отец (укр.).
   Некоторое время Григорий Николаевич находился в оцепенении. Затем вздрогнул, кинулся в соседний загон, принёс оттуда какое-то тряпьё и топор. Лихорадочно стал рубить и отделять от худой туши ещё слегка парящие в прохладном воздухе куски, складывать их на ветошь.
   От ударов туша подрагивала, стук топора гудел в морозном воздухе колокольным поминальным звоном. На мгновение бригадир оглянулся, уже осознанно увидел детей и нервно, обречённо выдавил из себя:
   — Всё, хлопцы, всё…
   Он завернул увесистый кусок мяса в тряпку и протянул Василию:
   — Беги к бабульке своей. Пусть кормит детей. А что видел, и про меня — ничего никому не сказывай. Беги!
   Василий выскочил с фермы и что было сил, прижимая к груди драгоценный подарок, побежал к дому своей старенькой прабабушки, в большую голодную семью.
   Утром Григория со всем его семейством в селе уже не было. Приехавший участковый застал нескольких селян на промозглой ферме за разделкой оставшейся туши убитой коровы и павшего накануне бычка.
   — Это же хищение государственного имущества! Под суд! Под расстрел! Все пойдёте под расстрел! — разъярённый Михаил носился между мужиками, хрипло и надрывно крича.
   Мужчины в какой-то момент молча сдвинулись друг к другу, встали плечом к плечу и, стиснув в руках ножи и топоры, озлобленно пошли стеной на участкового, нервно хватающегося за расстёгнутую кобуру.
   Ретивый служака не выдержал натиска. Краснея и играя желваками на худом скуластом лице, он выбежал из помещения, сел в двуколку и поехал к матери.
   А когда увидел, как мать отпаивает из тёплого чугунка говяжьим бульоном двух лежащих в голодной немочи его младших сестёр, то, наспех собрав вещи, увёз родных. С того дня никто не видел в селе ни его самого, никого из его семьи.
   Что дальше было, Василий знать не мог, так как сам всю зиму пролежал почти без памяти: болел и простудой, и ноги не ходили. «Душа держится за тело, знать, суждено ему ещё пожить», — говорила Настасья каждый раз над правнуком и, читая молитвы, отпаивала его тёплыми терпкими настоями.
   То ли травы луговые, в которые прабабушка Васятки сама верила и вкладывала при заварке свои слова-заговоры, то ли молитвы, какие творили они с прадедушкой над ним, болящим, но выходили они в тот год несчастного Васятку.
   Прабабушка Анна, что слыла в округе знахаркой и повитухой, тоже лечила и его, и всех болевших в селе. Только от одной заразы у неё не было трав. Она объясняла селянам, просила не печь хлеб и не варить каш из зерна, которое второй год лежало припрятанным по ямам. Но было слишком голодно. Селяне, доведённые до отчаяния, и пекли, и варили, ели — и сильно болели. Не было у знахарки Анны таких трав, чтобы помочь, избавить людей от той заразы. Не все выживали.*
* Болезнь вызывалась микотоксинами гриба Fusarium, развивавшегося в прелом, сыром зерне. Яд не уничтожался термической обработкой, превращая еду в смертельную отраву.

ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ
   От дома бригадира Григория Николаевича до дома Юркив, как их тогда называли, было не так далеко. И Василий шагал широко, уверенно, стремительно отмеряя последнюю сотню метров. Но чем ближе подходил к месту, где должен был стоять их крепкий бревенчатый пятистенок, тем чаще останавливался, озирался по сторонам, в сомнении и страхе проверял себя: не ошибся ли он, в ту ли сторону пошёл?
   В нерешительности замер перед нагромождением обгоревших брёвен. Ничего здесь не напоминало об отцовском доме, разве что хмель, который до войны щедро плёлся на задворках, а нынче, пережив лихие годины, скудным островком стелился в стороне от пепелища.

СТАРУШКА
   — Эт чё? Твой, что ли, дом был? — прозвучал тоненький голосок за спиной паренька.
   Василий, отрешённый в эту минуту от всего, не услышал шагов. Он лениво оглянулся и увидел постаревшую, изнеможённую женщину с ввалившимися глазницами на болезненно-желтоватом лице. «Досталось, однако, ей… Война никого не красит. Всем достаётся…» — поразмыслил он.
   Посмотрел ей в глаза: «Нет, не помню я этих глаз» — и спросил:
   — А вы местная будете, бабань?
   — Нет, милок, вот мимо идём. Дом наш отсель далече. А вот дойду ли — не знаю.
   — А вы далёко не идите, нигде нет целых домов. Тут, может, кто и примет. Где-то ближе к реке хата почтаря Степана. Он поможет.
   — Так я не одна, я с внучатами, — сообщила она и кивнула в сторону. — Вон мои сокровища! Всё, что осталось от сыновей и снох. Ушли воевать, до сих пор никто не возвернулся. А тут людям и без меня тяжело… Нет, пойдём дальше.
Поодаль на поваленном обгорелом дереве, одетые в лохмотья, словно нахохлившиеся птахи, сидели и отдыхали после дальней дороги детки лет пяти-семи.
   Василий вспомнил о двух оставшихся сухариках, что нёс всю дорогу домой, и протянул пожилой женщине зажатый до сей поры в ладони тряпичный узелок.
   — Нате, бабулечка, возьмите, — сказал он.
Женщина взяла, трясущимися пальцами развязала узелок.
   — Ой, дитё, дитё! Ты и сам, поди, голоден. Во какой худющий… Как тебя звать-то?
   — Василием.
   Старушка прижала левой рукой к груди дорогое подношение, а правой размашисто перекрестила паренька со словами:
   — Господи, спаси, сохрани и помилуй сердечного человека, Василия! Пусть его рука всегда будет иметь что дать!
   К ней, словно мохнатые, взъерошенные птахи, подлетели внуки, стали рядышком и впились глазками-зёрнышками в узелок. Бабушка опустила к ним руки, развернула тряпичный комок. Дети выхватили по сухарику, возвернулись на брёвнышко и так же кучно уселись. В тишине послышался хруст — как великое лакомство дети грызли сухой хлеб.
   Василий отвернулся от ходоков, ещё раз глянул на пепелище и горестно поплёлся прочь, ещё не понимая, куда и зачем несут его ноги. Но он уже точно знал: нет у него родного дома и никому он здесь не нужен.
   То, чего он боялся больше всего, — сбылось. Прав был старик, спросивший ещё там, в вагоне, а ждут ли его…
   Что может быть горше потери родного угла, когда некуда притулиться, негде спрятаться от горестей? Когда нельзя разжечь в печи огонь, чтобы отогреть душу и тело, нельзя закрыть двери и огородиться от всех бед.
   Так уж создал Бог человека: с тех пор как он делает первые шаги от родного порога, его в любом возрасте будет раз за разом возвращать — хотя бы мысленно — туда, где его любили, где любил он, к самому началу его жизненного пути.

                «Милая, светлая Родина!
                Вся наша безграничная сыновья любовь — тебе,
                все наши помыслы — с тобой».
                Михаил Александрович Шолохов
                (1905–1984), советский писатель.
ГОРЬКАЯ ОБИДА
Василий всё шёл и шёл... Ему казалось, что он бредёт уже целую вечность.
   Вдруг под ногой ощутил что-то мягкое. Остановился, отступил назад. То, на что он наступил, привело его в ужас. На земле лежала вдавленная в грязь тряпичная кукла: голова в грязном чепце, обгорелые руки и ноги. Но он её узнал. Это была та самая кукла, с которой засыпала маленькая Олесенька.
   «Значит, здесь когда-то была хата дяди Миколы и тёти Ирины», — резануло болью в виске.
   Перед ним — обмытое дождями да размётанное ветрами выжженное место, из которого горестно смотрела в небо, словно молилась, чудом уцелевшая одинокая труба некогда доброй и тёплой печи. Опечаленный парень всматривался в нахмурившееся небо, словно кого-то там искал, и мысленно общался:
   «Глеб, Варя, Иван... Где вы теперь?» — вспоминал он события, связанные с их именами, и тяжело вздыхал.
   Вспомнились и ласковый голос Ирины Михайловны, и дорогие сердцу строки стихов, что звучали здесь для детей, и звонкий смех маленькой Олеси, и клятвенное обещание, данное дяде Миколе у железнодорожной станции: присмотреть за его семьёй.
   Василий, задумчивый до отрешённости, высокий и тощий, стоял у пепелища и, словно от ветра, слегка покачивался.
   В который раз за день он окидывал взглядом село и кручинился: «Ни домов, ни дорог, ни богатых когда-то садов… Мои друзья... родные мои... Где вы? Что с вами?»
   На душе стало скверно, вскипела обида. Она воем дикого зверя рвалась наружу, клокотала в груди. В горле горьким катышком застыл крик, в глазах закипали слёзы, жгучее отчаяние рвало его воспалённое сознание на части.
   Та радость, с которой Василий отмерял широкими шагами километры в родной край, тихо угасала, уходя вместе с багровым солнцем за редкий перелесок.
   От долгожданного счастья не осталось и следа — оно тихо растворилось в тоскливом вечернем сумраке и исчезло вовсе.
   Уходящее светило рдело, будто стыдилось за то, что поглотило его счастье, и однобоко подглядывало из-за далёкого горизонта. На небе светлой окантовкой обозначились грозовые облака.
   Неожиданно налетел ветер, стал зло трепать ветхую одежду горюющего паренька.   Несмело закрапал крупный летний дождь. По измученному лицу, смешиваясь с каплями дождя, уже неудержимо текли слёзы. Василий плакал.
   Разве знал несчастный парнишка, столько лет мечтавший увидеть свой дом, что родная земля встретит его так неприветливо и жестоко? Ему подумалось, что не хаты сожгли, а душу выжгли проклятые фашисты.
   Дождь уже хлестал прохладным потоком по скорбному лицу, остужал расхристанную грудь, за которой яростно закипала негодующая душа.
   Не в силах более сдерживать переполнявшее его чувство утраты, он кинулся прочь.  Бежал под проливным дождём, без разбору, пока не очутился на берегу речки.
   В мокрой, прилипшей к телу одежде, задыхаясь от бега и отчаяния, Василий упал навзничь, распластался в высокой осоке и по-детски, в голос, разревелся.
   Считая себя виноватым перед дядей Миколой, парень молотил костлявыми кулаками по мокрой земле, причитал и неумело оправдывался. Вскоре его слова переросли в крик и безудержный шквал проклятий фашистам.
   — Прости, дядько Микола, не сдержал я своего слова, не сдержа-а-ал! Не сберёг Ирину Михайловну-у! У-у-у… Фашисты прокляту-у-щие! Отобрали у меня Олэсеньку-у-у!!! — кричал Василий, захлёбываясь слезами и дождём.
   Порывистый ветер неистово бесновался над почерневшей речкой, над Василием, мокрой осокой хлестал тело мальчика.
   Шелест листьев, гром и шум дождя приглушали рыдания несчастного. Над расхристанным, измученным телом раскатисто продолжал греметь гром; где-то там, над хатами, которых нет, вспыхивала яркая, пугающая треском молния.
   Дождь всё лил и лил, словно хотел смыть все горькие обиды и неимоверную тяжесть, навалившуюся на Василька. Будто сами небеса оплакивали вместе с человеческим ребёнком горе невосполнимых утрат.
   Как внезапно начался дождь, так и прекратился. Лишь редкие его капли звонкой дробью продолжали стучать по сочной траве, кустарникам, высокими ключами цокали по поверхности тёмной реки. Земля после дневного зноя остужалась, парила, а ветер, постепенно стихая, разносил по лугу духмяный запах трав.

И ВСЁ ЖЕ Я – ДОМА
   Василий, выплакав всё, что накопилось в душе за многие годы страданий, смолк, перевернулся в мокрой траве на спину и ещё долго лежал — измученный и опустошённый, неотрывно глядя в быстро темнеющее небо. Он вслушивался в умиротворённость природы: в журчание воды, стекающей по овражку к рыжевато-мутной речке, в последние редкие капли дождя, в затихающий шелест свежеумытой листвы.
   В наступившей тишине прозвучало давно позабытое вечернее перекликание перепелов: «Фюить-пирю», «фюить-пирю». Птицы пели, как и тогда, в его далёком детстве, и уговаривали: «Спать пора, спать пора».
   Уж смолкли и заботушки-птицы, а Василий всё лежал и всматривался выплаканными глазами в ночное, чистое, выплаканное небо, в его первые яркие звёзды.
   «Какие они красивые…» — лишь подумал он и уснул.
Наступающая осень того года была доброй, тёплой. После долгих лет разлук и тревог он спал безмятежно и сладко, широко раскинув руки в траве на берегу своей любимой речки.
   Здесь не было фашистов! Здесь всё родное! Над ним — огромное, молчаливое звёздное небо! Небо одно на всех!
   Он — дома!

КОМУ-ТО НУЖЕН
   Ранний крик выпи разбудил Василия. Лежать было зябко. Он сел, слегка дрожа, туго обхватил замёрзшие острые колени. Внимательно поглядел на зеркальную гладь реки, игравшую утренними солнечными бликами.
   Вчера Василий выплакал все обиды своего безрадостного сиротского детства, приглушил в памяти, хоть на какое-то время, горечь потери родных — и, казалось, освободил душу от гнетущих оков.
   «Живой я, живой. Значит, так Богу угодно, раз не умер. Значит, для чего-то остался жить, значит, кому-то я ещё нужен», — подумал парень и встал.
Вдруг над речкой, упираясь одним концом в землю, а другим исчезая в безоблачной дали, заструилась, заиграла цветными потоками радуга! «Васятко! Счастливым будешь!» — прозвучал за плечами материнский голос.
   Он машинально оглянулся: а там — выжженная Котельва.
   Василий снова впился взглядом в полупрозрачную волшебную ленту на небосклоне и, как учила его мама в детстве, загадал желание. Радуга явилась ему как добрый знак, как напоминание о счастливых минутах с матерью, как надежда на то, что в жизни, пока ты жив, можно изменить всё.

                Лишь потерявший Родину,
                Подобно бесчувственному камню,
                Окончательно слепнет, немеет, глохнет.
                Максим Танк
                (1912–1995), белорусский поэт.
ТЁТКА АЛЕКСАША
   Василий мог развернуться и уйти из села. Что его здесь держит? Родного дома нет, родных нет. Но есть на свете что-то ещё, что заставляет порой возвращаться или двигаться именно в направлении потерь.
Попав в тяжёлые жизненные ситуации, некоторые задают себе вопрос: «За что, Господи?» Василий, переживший уже немало за свою короткую жизнь, спрашивал иначе: «Господи! Для чего?»
   И сам себе отвечал: «Значит, так надо».
   «Ведь и птицы возвращаются каждый год на знакомые места, разыскивают в саду родные ветки, вьют вновь или восстанавливают разрушенные ветрами и дождями гнёзда. Так и человеку надо бы», — шёл Василий, размышлял и вскоре оказался у хаты почтаря.
   Самого Степана не было видно. Ни его лошади, ни телеги. Значит, за почтой поехал спозаранку. Хата-то его тоже сгорела, чудом осталась лишь банька, в которой и ютились две девочки да он с женой. Василий ещё издали увидел повзрослевших за эти годы девчушек. Он же их помнит совсем малютками, когда помогал семье после травмы  Степана, нянчился с ними. Сейчас они суетились возле сложенной во дворе каменной печи, а их мать на задворках развешивала бельё.
   Остановился паренёк, постоял какое-то время, но подойти к ним не решился: «Семья…   Заботы… Я здесь — лишний…» Вновь заныло сердце, вспомнились родные. Отвернулся. В лицо пахнул слабый тёплый ветер и поманил за собой, словно его кто-то позвал. И он пошёл.
   Ступая босыми ногами по мягкой придорожной траве, вспоминал синеглазую мамку, заботливую сестрёнку Олесю… Зимние посиделки за рукодельем по вечерам с родственницами-селянками. Всё это — в таком далёком прошлом…
   Лиц уже не помнил, но звучание поющих голосов с каждым шагом наплывало на него всё громче, отчётливее, будоражило и звало. Он шёл уверенно и размашисто, а в голове звучало завораживающее многоголосье старинных песен.
   Так захотелось ему увидеть хоть кого-нибудь из тех поющих, как вдруг в полной задумчивости он чуть было не угодил в яму. В ней какая-то женщина, стоя на коленях и согнувшись пополам, ловко орудовала обгорелой лопатой без черенка, выгребая землю.
   Очередной порцией холодного суглинка она нечаянно осыпала идущего паренька. Тот остановился как вкопанный.
   — Здрасьте! — испуганно поздоровался Василий, качнулся, отпрял от ямы и едва удержался, чтобы не упасть.
   Молодая женщина заслонила от солнца ладонью глаза, глянула на мальчика и ахнула:
   — Ах ты, божечки! Васыльку?! Цэ ты?
   — Я, тётю, — ответил он, а у самого дух захватило: «Кто ж такая, что меня угадала?»
   — Меня знаете? — взволнованно спросил, а сердце застучало колоколом — так громко, аж до боли.
   — А как же! Тётка твоя я. Твоя мамка, Ульяна, мне сестра родная. Помнишь меня? А на этом участке жила наша ещё одна сестра, Ганна, — стала рассказывать женщина.  Она присела прямо на край ямки, вытерла о юбку руки и указала на следующее пепелище: — А вот там жил твой дядька Микола. Помнишь?
   При упоминании имени дядьки Миколы Василия слегка передёрнуло.
   — Вижу, да и знаю: досталось тебе, и не только в детстве. Меня Александрой зовут. Помнишь, ты ещё малым меня дразнил: «Сашка-милашка»?
   — Нет, не помню, — с сожалением выдохнул Василий, но в душе стало как-то сразу теплее. «Родные всё ж».
   — Это нормально, столько всего притерпелось… Не горюй, милый. Будем жить и дальше, коль живы остались. А ты помоги мне, вот тут надо выкопать кое-что. За работой и разговором вспомнится многое. Тебе всё равно негде ночевать.
   У Василия от удивления расширились глаза: «Откуда ей знать?»
   — Вот видишь, напротив, не догорела наша с Миколой хатка. Переднюю часть доложим с тобой, крышу чуток поправим — и будет где жить хоть какое-то время. Поможешь?
   — Да, конечно.
   — Ты, Василёчку, тут копай, — уже встав на ноги, сказала тётка и отчертила, откуда и до каких пор надо орудовать лопатой. — Да не боись, всё нормально, Ганна ругаться не будет. Дай-то Бог, вернутся все они живыми, — и пошла к трём стенкам своей хаты, перед которой с утра уже замесила глину с соломой.
   Василий стал копать по указанию тётки в прохладной земле, выбрасывать грунт наверх и опускаться всё глубже и глубже.
   — Долго ещё? — поинтересовался парень из ямы уже с метровой глубины.
   — Не-е, ещё чуток, — подбодрила племяша Александра, а сама продолжала месить босыми ногами вязкую глину вперемешку с почерневшей соломой, снятой с крыши. Она слегка прихрамывала, но месила и ни на что не жаловалась.
   «Всё нормально, вот и это сделала, слава Богу», — лишь говорила она про себя и среди всей этой разрухи, неустроенности — улыбалась. Благодарила того самого Бога, который не уберёг её от ранения на войне, от потерь дорогих и любимых, но который удерживал её ежечасно на этом свете для будущих радостей.
   Василёк копал, а тётка всё рассказывала и рассказывала о том, каких добрых людей она повстречала на фронте, какие были с ней случаи. Только не было в её рассказах ни смертей, ни жутких бессонных ночей, ни капельки озлобленности или жалости — ни к себе, ни к другим из-за полученного увечья.
   Из её слов Василий узнал, что всего за неделю до начала войны прожили они с мужем после свадьбы в этом хате. Муж ушёл на фронт, через месяц ушла и она — санитаркой. Под Воронежем, участвуя в бою, получила сильное ранение в ногу, и её отправили в госпиталь.
   — Когда начались отступления, вместе с госпиталем оказалась в Саратове. Связи с мужем уже не было — он служил разведчиком в передовых частях. Тут мне врачебная комиссия вынесла приговор: «К строевой службе боец Александра Демченко не годна». Немного я побыла при госпитале, когда могла — помогала медсёстрам, а после всех женщин, получивших ранения, перевели в тыл, в Рязань.
   Александра топталась в вязкой жиже, поправляла длинной крючковатой палкой расползающуюся солому, мельком поглядывала на край ямы, на торчащую из неё голову мальчишки, и рассказывала так, будто самой себе, родимой, в утешение.
   — Ещё чуть-чуть! — крикнула она, сдвинула ситцевый платок пониже на брови и продолжила своё повествование.
   — В госпитале не раз слышала, как старичок-хирург резал, сшивал да ругался безобидными словами над ранеными женщинами. Всё стыдил, что не женское дело воевать, что бабы нужны матушке-земле детишек рожать… Вот-вот, уже скоро! — прикрикнула тётка.
   В это самое время лопата парнишки наткнулась на что-то твёрдое и звякнула.
   — Осторожно! Всё! Всё! Вылазь! — скомандовала она Васильку. Вышла, потопталась рядом с саманным месивом, отряхнула ноги от глины, вытерла их тряпкой, подошла и сама ловко опустилась в яму. Руками расчистила землю вокруг звонкой находки, достала почти новую лопату с коротким черенком и стала ею управляться, углубляться.
   Остановилась, широко расставила ноги, взялась за какой-то узел и, раскачивая его из стороны в сторону, начала потихоньку вытягивать из схрона.
   — Не боись, не поругает Ганна. Ещё и спасибо скажет, что племянника её обула да не дала сопреть в земле упрятанным подушкам… — сказала тётка, всё так же продолжая выкидывать землю, рассказывать о своей жизни и урывками, натужно вызволять из-под земли один за другим узлы да подавать их пареньку наверх.
   — А ты не стой, не стой! Развязывай, развязывай. Я знаю, что там. Все вместе закапывали. Уговор был такой с Ганной: кто первый придёт — тот и откопает.
   Василёк развязал сплюснутый под тяжестью земли узел. В летнем сухом воздухе разгорячённое тело подростка обдало холодом и сыростью от находки.
   В объёмной котомке оказалась обувь разных размеров: и летняя, и зимняя.
   — Выбирай, не стесняйся. С Ганной где своё, а где и по улице собирали — что лишнее у кого было. Всё одно раздадим людям, лишь бы возвернулись.
   Паренёк нашёл подходящую пару, размял в руках залежавшиеся смятые ботинки, отряхнул ноги от песка, обулся и стал в них туда-сюда похаживать.
   — Вот-вот! Ну что, в самый раз? Вот и носи на здоровье. Там ещё есть, всем хватит. Лишь бы возвернулись живыми. Неважно какими, лишь бы живыми, — сказала тётка, а после громко ухнула и выбросила наверх очередной узел, который оказался тяжелее первого.
   — Вот это да! — воскликнул Василий.
   Ткань при ударе о землю не выдержала, разорвалась, и по земле рассыпалась домашняя утварь: ложки, миски, кружки… А пузатый самовар, глухо загремев, откатился дальше всех. Александра выкидывала наверх обёрнутые в выделанную телячью кожу и перевязанные сыромятными верёвками всё новые узлы.
   — Вот, принимай! Тут подушки да посуда кое-какая.
   Паренёк кинулся развязывать, а там — переложенные подушками глиняные корчаги*, а внутри них — крепко солёное топлёное сало да мешочки полотняные с крупами.
*корчаги – кувшины, глина.
   — Тётка Алексаша, а как вы так догадались это сделать?
   — Ой, паря, жизнь всему научит. Прабабушку твою, Настасью, помнишь? Ты ж у неё зимовал как-то. Помнишь, значит, что твой прадедушка при церкви служил. Так вот, когда закрывали церковь, он ночью все иконы к себе перетаскал. Развесил их по стенам, и люди ходили к нему в хату. Помнишь? А как они, старики, тебя вымаливали, когда хворый лежал всю зиму, помнишь? Да где уж тебе… Совсем плохой был. Прадед и службу служил, и каялся перед Богом за людей, что скверну навели на храм. А бабаню Анну нашу помнишь? Нет? Мал был. Она и тебя лечила. Ну да ладно, придёт время — всех вспомнишь.
   — Так вот, когда ещё жива была моя прабабушка — пережила она и Германскую, и Революцию, и Гражданскую, и коллективизацию, — вот и поучала нас в семье всякой премудрости…
   Александра поправила сползшую на глаза косынку и продолжила:
   — С Ганной, тёткой твоей, мы и решились на такое… Долго собирали. Не один день… А вот и он, с вещами! — крикнула тётка. — Тут и носки найдутся, и штаны для тебя. Сейчас нарядим, будешь первым парубком на селе. А ну, подсоби!
   С этими словами, тужась и кряхтя, они вдвоём натужно подняли из глубины очередную ношу.
   Александра, тяжело дыша, упаренная, охая, выкарабкалась из ямы. Стала раскладывать по разгорячённой от солнышка земле одежду, подушки, одеяла — чтобы проветрились да согрелись. Собрала в таз посуду, продукты и занесла всё в свою недостроенную, из трёх стен, хату.
   За время общения много чего интересного Василий узнавал от своей прозорливой тётки Алексаши. И радовался. И в душе благодарил всех святых за тётку — за то, что жива осталась в передрягах войны, что и его возвернула к воспоминаниям и не дала отвернуться от родившей его земли.
   Весь остаток дня Василий работал с Александрой над устройством своего нового пристанища.
   Война и время сильно повредили хату женщины: крыша растрепалась — ни окон, ни дверей. Не было в оконных проёмах даже рам: кто-то до прихода хозяйки уже их унёс. Сходили несколько раз «строители» к речке, нарубили новенькой острой лопатой свежего камыша.
   Старательно, ряд за рядком, парнишка связывал и укладывал камыш на хлипкие стропила. Закончив с крышей, стал тот же камыш переплетать да ладить для входной двери. Хлипковата получилась, однако, — всё же дверь, от воробьёв и ветра хату прикроет. По сравнению с другими пепелищами эта хата на какое-то время была вполне пригодна для жизни.
   Соседняя хата тётки Ганны не сохранилась — будто и не было её вовсе. Лишь печная труба стояла свечой на чёрном пустыре как ориентир. Память печника Лексея   — на века. А самое удивительное, и что порадовало, — колодец с водой на границе между участками, хоть и обгорел его брус, но сохранился, чем очень облегчил жизнь строителям.
   Тётка мешала новую порцию глины из той самой, что была выкинута из ямы, постепенно добавляла в неё почерневшие остатки старой соломы, сброшенной Василием с крыши. После ловко, словно из теста, она скатывала колобки и докладывала ими стену, уверенно приговаривая: «Вот и ладненько, вот и хорошо».
   Глядя на её старания, Василий вспомнил, как ласточки строят гнёзда: щебечут, щебечут, кладут комок за комком.
   Так и Алексаша — вроде бы не спеша, а глянь, уж и до середины стену заложила, и окошко вывела маленькое.
   «Вот оставлю чуток щель, пока тёпло, чтоб светлее было. А зимой позатыкаю чем придётся, и добрэ…» — бормотала женщина, старательно продолжая лепить своё гнездо.
   Василий и не заметил, когда успела тётка растопить пузатый самовар, а на небольшом костерке средь булыжников потомить в чугунке пшено. Потянуло топлёным салом, из самовара — запаренными веточками вишни-дички. Их Алексаша умудрилась наломать, когда они шли с речки, навьюченные камышом. «И когда только успела всё сделать…» — дивился паренёк неутомимости родственницы.
   Тётя позвала паренька поесть. Не умолкая, рассказывала о людях с непростой судьбой, о городах, в каких побывала, пока воевала и пока добиралась домой.
   Василий был благодарен ей за доброту, удивлялся мудрости предков, их предусмотрительности. Лёгкий парок из самовара щекотал ноздри сладковатым запахом. Сытная каша и душистый навар придали ему сил. Дело шло к вечеру.
   — Будя на сегодня, отдыхать надо. Я постелю тебе тут, при входе, под стенкой. Как зайдёшь поздно вечером — так сразу ляжешь, блукать не будешь, — предположила женщина. — Укрыться дам, найду чем. Видишь, даже подушки есть и одеялки.
   Он хотел было поблагодарить, открыл уже рот, глянул на неё, окунулся взглядом в васильковые глаза — и запнулся на полуслове, застыл. «Глаза-то как у мамы, синие-синие…» — вспомнилась мать, взгрустнулось. Потух взгляд парнишки.
   — Да не мучайся, не гадай, ты всё одно не знаешь. Мал ты был. Сама скажу — знаю, о чём думаешь. Помню твою маму, она была младшей в семье. Все трое — я, твоя мамка и Ганна — из того рода, который из века в век проживал на этих землях. По линии прапрабабушки у всех женщин нашего рода глаза такие… Расы есть разные на земле: есть дарийцы, харийцы, святорусы, расены. Каждый из нас по жизни несёт свою загадку какой-то расы и имеет свой цвет глаз.
   — Тётечка, а откуда вы всё это знаете?
   — Так на посиделках в праздники всё передавалось, рассказывалось. Много чего узнавали от Прохора Демидовича и бабушки Анны. Истинно ведающими были людьми. Про всякий род на наших землях в памяти держали да молодым сказывали.
   Василий сидел на каких-то недогоревших сухих дощечках. Ему было спокойно, сытно.  И очень интересно. Он вспомнил и Ирину Михайловну, которая много рассказывала детям о Котельве: о том, что в ней живут представители древних родов, и как защищались они от набегов врагов. Припомнилось, как говорила она на уроках: «А врагов всегда у русичей было много».
   Александра, пока управлялась с посудой, вызволенной из схрона, всё продолжала рассказывать Василию о том, что в Котельве больше половины жителей были связаны родственными узами — кто по материнской линии, кто по отцовской. Но род древний, от волхва Юрия, что все мы – Юрки. О том, что в очень далёкой древности эти добрые земли с речками и лесами были желанны для соседей и время от времени переходили во владение то к полянам, то к древлянам, то к лютичам.
   — Завсегда Котельва наша была лакомым кусочком для близкого её соседа — Великопольского княжества — и переходила во владение то к ляхам, то к киевским князьям, то к северным германцам. Не всегда добровольно, были войны, беды, и много веков смешивалась кровь, менялась вера, менялись боги…
   — Зачем воюют? — сама себя спросила тётя и взглянула на племянника. — За земли.   Зависть и злоба живут в людях. Оттого и войны. Не могут жить мирно, нет любви в душах. От мудрости предков далеки стали, не хватает ума. Оттого и беды все. От неразумности тех, кто правит. А народ — он что? Он послушный: есть призыв воевать — идут. А нет чтобы по-хорошему, по-доброму жить да поживать, да по-соседски договариваться, по-дружески…
   Василий слушал. Не перебивал. Ему не надо было представлять, как на войне всё происходит. Он на себе испытал этот ужас.
   — А что одёжку не примерил? — вдруг спросила тётка.
Василий выдернул себя из накативших тяжких воспоминаний:
   — Так схожу на речку, выкупаюсь и приоденусь.
   — Вот и ладненько, вот и хорошо, — сказала тётка Алексаша. — Но ночевать приходи, не шляйся где попало. Есть где жить.
   Захотел было Вася спрятать в кармане пиджака недоеденный сухарик. Стал искать карман в подаренной одёжке, а когда нашёл, нащупал там такой же сухарь. Украдкой глянул на хлопотавшую у самовара Алексашу, та тоже обернулась, и их взгляды встретились. Оба всё поняли и улыбнулись друг другу.
   — Так, я пошёл, — сказал он, однако спрятал в карман пиджачка сухарик и расплылся в улыбке.
   — Ивану привет!
   Василий было уже шагнул, но резко остановился: «Откуда она знает?»
   Оглянулся и снова встретился с родным взглядом голубых глаз. Снова дух перехватило. Виновато усмехнувшись, он продолжил путь в недоумении:
   «Странная женщина эта тётка Алексаша. И всё-то умеет, всё знает, хоть и не говорил с ней про Ивана и что к нему иду. И в схроне у неё было всё по-умному…   Вот почему я после речки пришёл именно к ней? Не у Степана остался, хоть тот звал к себе. Почему не пошёл сразу к Ивану? Ведь Вере Ильиничне обещал... И этот сухарик в кармане… Странно, словно всё видит и слышит, а рядом не стоит… Что-то подозрительно большой узел приготовила она… Тяжёленький. От сырости, что ли...»

УРОКИ ПЛАВАНИЯ
   Василий намеревался пойти на реку, искупаться, а уж после — к Ивану. Но пришла шальная идея: искупать друга! Он ещё не знал, как это будет выглядеть, как подступиться, что сказать. То обстоятельство, что Иван не мог ходить, почему-то его не останавливало.
   Шёл Василий и вспоминал детство, когда они ещё малышами купались в речке, ловили мальков рубахами, прыгали с прибрежных веток в воду. «Залезешь повыше, схватишься за кончик верхней ветки, раскачаешься и соскакиваешь. Бул-ты-ых! Только брызги вокруг!»
   И припомнился ему тот день, когда он сам впервые оказался в воде. Жара стояла.   Лето в самой середине — сушь да пыль. Возвращались семьёй с бахчи. Отец, вспотевший после работы, шёл вразвалочку рядом с молоденькой запряжённой лошадкой. На телеге, в соломе среди тыкв и горы первой выкопанной картошки, сидел он, пятилетний, а мачеха Мария шла следом. Проезжали вдоль речки. Остановились передохнуть под раскидистым дубом. Отец отпряг лошадь и пустил её отдохнуть, водички испить, вольно потоптаться, а сам решил искупаться. Жара!
   — Да не охай ты! Скотина понимает, что он мал. У них обоих возраст ребячий — поладят.
Однако взял сына за руку и повёл к воде. Тут малец сообразил, что к чему: вырываться стал, упираться, кричать.
   — Ладно, не хочешь по-хорошему — будет по-моему, — сказал отец, поднял орущего сына на руки и зашёл с ним в глубину.
   Берега у речки разные: где пологие — дитю по горлышко, а где и глубокие — только взрослым плавать. Отец, не раздумывая, забросил его подальше — лишь круги пошли.   Запричитала мачеха, кинулась к воде, но он её остановил: «Не лезь, баба! Мы мужики, сами разберёмся».
   Васятка такого от отца не ожидал. Всплыл, глаза от страха вытаращил, изо всех силёнок барахтается, фыркает, отплёвывается.
   — Так, так, молодец, настоящий мужик растёт! — подбадривал отец. Сам он плескался рядом и поглядывал, как сын расторопно тычет ручонками, словно кутёк. После сам окунулся с головой, подплыл к ребёнку и стал помогать, подталкивать к берегу.
   Под одобрительные возгласы мачехи Марии и толчки отца малец достиг берега, выполз и упал на песок как неживой. Зато всю оставшуюся дорогу Васятка крепко спал на возке, где под него мачеха большую охапку сенца подстелила. Доехали. Так и внесли ребятёнка спящим в хату, положили на лавку, где он и проспал беспробудно до утра.
   Всю ночь мачеха вздыхала, винила отца в том, что малец мог утонуть, что от испуга может начать заикаться или заболеть… Но всё обошлось. Вскоре ребёнок сам стал проситься на речку.

НЕТ ДРУГОГО ВЫХОДА
   Теперь уж не припомнит, как впервые оказались они с Иваном и его братишкой у воды. Василий в то время сам плавал и нырял вместе с ребятнёй за огромными ракушками, а сидя подолгу под водой, наблюдал за пугливыми рыбёшками.
   Сегодня после долгой и пыльной работы парню не терпелось помыться и надеть обновы, выбросить ветхие вещи. Когда подходил к жилищу Ивана, отметил, что у Веры Ильиничны дела на постройке времянки ничуть не продвинулись. Рассудил: «Если Иван не поднимется, не поправится — не видать им зимовки в селе. В лучшем случае — вокзал. А там зимой холодно… Может, кто пустит на постой…».
   Он-то знал цену теплу...
   Веры Ильиничны рядом не оказалось. Под ветошным навесом в своей деревянной таратайке, изнывая от полуденной жары, отрешённо лежал Иван. Василий подошёл, поздоровался, присел перед ним на корточки. Но тот на него даже не взглянул.
   Василий стал рассказывать, где он был все эти годы. Старался не волноваться — ведь всё плохое позади, однако нет-нет да срывался голос, начинало то першить, то клокотать в горле.
   Рассказывая о зверствах фашистов, Василий порою нервно давился словами. Говорил так тихо, будто сам с собою — вроде исповеди получалось. Зачем? Сам того ещё не знал. Но когда закончил, глянул на Ивана: тот, приподняв голову и облокотившись на локоть, вытаращив глаза, изумлённо смотрел на друга.
   За пересказом своих похождений Вася не услышал, как подошла и встала за его спиной Вера Ильинична. Горестно подперев впалую щёку рукой, она жалостливо смотрела на детей и вдруг не выдержала, всхлипнула. Рассказчик вскочил, поздоровался, затараторил и испросил разрешения сходить с Иваном на речку.
   — Так ведь… — начала было женщина, но тут же махнула рукой и отправилась восстанавливать стены хаты. Боль и страдания подростков обезволили её.
   Василий пристроил на телеге у головы Ивана большую охапку принесённой одежды, ухватился за возок, выкатил на дорогу и направился к речке. Возок на ухабах нещадно трясло: деревянные колёса того и гляди отвалятся. Но останавливаться и передыхать Василий не собирался.
   Сначала Иван лишь мычал, после стал кричать, а когда Василий со всего разгона, попутно скинув наземь ворох с одеждой, заехал с ним и его лежбищем прямо в воду и перевернул его, то несчастный заорал так, как, наверное, никогда в жизни:
   — Ма-ма-а-а! — пискляво и истошно неслось и повторялось над речкой, над тихой вечерней поймой. — По-мо-ги-ите…
   Под громкие крики о помощи Василий спокойно вынес всплывший возок на берег, разложил для просушки по кустам намокшие подстилки и лишь после оглянулся: друг отчаянно барахтался в воде, но упрямо грёб к берегу. Достигнув ногами дна, Иван встал и, балансируя руками, быстро — то ли со страху, то ли от холодной воды отстукивая зубами дробь — продолжил кричать:
   — Спятил, да? Спятил? Ты чего творишь? Ты думаешь — сильный, так тебе всё можно?
   — Ну, вот и ладненько. Заговорил, значит, — повеселел Василий, кинулся в воду и стал с ним дурачиться, как в детстве.
   После они сушились. С благодарностью сгрызли сухарики, подаренные Александрой.   До первых звёзд на синем небе друзья сидели на берегу, перебирали в памяти случаи из детства, смеялись, вспоминали ребячьи затеи, хотя и были те времена не из простых.
   Вспоминали зимнюю стужу и ужас, пережитый на ферме. То, как наутро не выдержал участковый натиска селян и навсегда уехал из села с семьёй, и как родные Ивана, боясь преследования, перебрались к дальним родственникам за Урал.
   Иван поначалу говорил с небольшим заиканием, но после — всё смелее и лучше.
    — Пойми, — уговаривал его Василий. — Если не ты, то кто? Кто поможет матери? Она живёт надеждой на возвращение отца, но ей сейчас очень нужна твоя помощь! Иначе она сломается, и ты погубишь и её, и себя. У тебя просто нет другого выхода.
    Стало холодать, начали собираться. Василий решил поделиться одеждой с Иваном и обнаружил, что в свёртке собрано и штанов, и рубах — на двоих. Даже ещё одни штиблеты, туго завёрнутые в штаны, нашлись.
     Вновь помянул парень добрым словом свою странную, догадливую тётку Алексашу.   Ребята приоделись, собрали подсушенную одежду и отправились «домой».   Договорились, что Василий будет катить Ивана на возке не до конца — ноги-то слабы ещё, трудно вот так сразу совершать далёкие переходы. Как только покажется их жильё, Иван должен подойти к матери сам и, наконец, заговорить. Она этого так ждёт!
    Василий тащил за собой тачку, но, как только углядел вдали струйку дыма из восстановленной Верой Ильиничной печи, притормозил. Дальше не пошёл. Иван поднялся с возка и поплёлся к матери — сначала слегка пошатываясь, но с каждым шагом всё увереннее и твёрже.
    Какое-то время Василий стоял и ждал того самого чуда, ради которого сегодня решился на такой риск. А после с улыбкой наблюдал со стороны, как там, на фоне яркого закатного диска, сын и мать обнимаются.

                «Русский народ всегда защищал свою Родину. 
                С дубиной, с рогатиной, с мечом, с            
                шашкой, с винтовкой — всегда!»
                Александр Борисович Чаковский
                (1913–1994),
                русский советский писатель
НА КУРСЫ
   Время торопилось, наступала неуютная, холодная, поздняя осень разорённой Котельвы сорок четвёртого года. Василий ходил по людям, помогал всем, кто нуждался, но понимал: надо и самому определяться. Ни дома, ни угла. Впереди — зима, снега, морозы…
   Председатель сельсовета предложил идти в трактористы:
   — Понимаешь, какое дело: совхоз поднимать надо. Ой как нужны к весне молодые, здоровые руки! Выучишься — не пожалеешь. С жильём к весне что-нибудь придумаем.
   Задумка парню понравилась. Одному отцовский дом не восстановить, а прибиться к кому-то на постой он не решался.
   Даже тётке Алексаше не хотел быть обузой. «Хлеб надо есть свой, заработанный. Не маленький я». Коль есть возможность учиться в центре, жить в общежитии и кормиться в столовой — надо ехать.
   Занятия в училище уже шли.
   — Это не страшно. Ты башковитый, догонишь! — уверял председатель. — Ты же у    Александры ночуешь? Вот с утра Степан мимо поедет, подберёт да довезёт.
   Председатель размашисто расписался, поставил на листок печать и вышел на крыльцо крикнуть Степана, чтобы тот, как двинется за почтой, не забыл заехать за парнем.
   Василий остался в кабинете один. Сердце заколотилось в самое горло, но в голове щёлкнуло: «Сейчас или никогда». Он быстро шагнул к столу и подхватил ещё влажное перо.
   Рука не дрогнула: приписал единицу перед тройкой, а девятку в номере месяца выправил на двойку. Чернила легли густо, один в один как у председателя. Глянул на плод своих трудов: тринадцатое февраля. Полгода жизни себе в одну минуту подарил. «Хуже не будет», — решил он.
   Едва успел сунуть листок за пазуху, как скрипнула дверь — вернулся председатель.
   — Ну, бывай, сынок, ждать будем, возвращайся!
   Василий поблагодарил его за заботу, попрощался и пошёл навестить друга Ивана. А у тех радость: Григорий, хозяин Верунькин, хоть и хромой после ранения, но вернулся. Светло на душе стало у Василия. Теперь можно быть уверенным: «Не замёрзнут люди».
   Порадовался за них, пообщался и подался к тётке Алексаше. Но прежде долго бродил по знакомым местам. К речке спустился, посидел у самой кромки.
   Глядел на тёмную гладь, и чудилось, будто прощается со всем родным надолго. А может, и навсегда… Листок в кармане, где он собственноручно переправил сентябрь на февраль, казался теперь тяжёлым, будто чугунным. «Хуже, чем было, не будет», — снова убеждал он себя, прижимая ладонь к груди. «Прости, товарищ председатель…»
   Пока возвращался, «подарок войны» вдруг начал прорезаться — заныло, закололо под кожей. К хате тётки пришёл, когда уже совсем стемнело. Она не спала, ждала его.
   Поделился Василий бедой, а Алексаша только головой качнула:
   — Это ты в речке накупался, размякло там всё. Вот осколок и зашевелился. Ничего, пройдёт… Вот как встретишь синеглазку, она тебе и поможет.
   Удивился парень: «Какая ещё Синеглазка? Смеётся, поди, байки на ночь сказывает, сказочница…»
   Напоила она его горячим чаем с сухариками, прибралась. Стали спать укладываться, а она ему и говорит:
   — Ты молодец, верно решил. Нечего тебе здесь по хатам околачиваться, — Алексаша замерла, глядя куда-то сквозь стены. — Отучишься маленько, а там сразу в армию пойдёшь.
   У Василия глаза округлились. Весь его тайный план с исправленной датой, вся его хитрость — всё было раскрыто в одно мгновение. Ещё и Синеглазка эта... «Бред какой-то...» — пронеслось в голове, но по спине пробежал холодок.
   — Тётя Алексаша, откуда знаешь всё наперёд?
   — А как ты думаешь? У? — она повернулась и глянула на него своим небесным, пронзительным взглядом. — Знаю и то, что мы с тобой больше не увидимся.
   Василий замер с кружкой в руках:
   — Как так?
   — А вот так. Сюда больше не вернёшься, вскорости далеко-далеко подашься, отсюда и не видать. Не сразу, но дальней дорогой поедешь. Судьба твоя такая, Василёчку.
   — А как оно будет? Как всё сложится? — выдохнул он, уже не сомневаясь в её словах.
   — Как будет, так и будет, всего сказывать нельзя, — вздохнула тётка. — Но как мать тебе наговаривала: «Счастливым будешь», так оно и сложится. Не переживай. И на твою долю забот хватит. Какая доля выпала? Да как и всем: часом с квасом, часом с водою. У нас в роду ангелы сильные, будут тебя держать, пока сам дюжишь. Будешь жить, покуда не сдашься!
   Ранним утром у порога зацокала подковами лошадка — Степан подъехал. Василий обнял тётку на прощание, прижался к ней крепко и почувствовал родное, ни с чем не сравнимое тепло… До слёз пробрало.
   Алексаша легонько развернула парня лицом к выходу, трижды покрутила его перед порогом по солнцу, приложила ладонь прямо между лопаток, и негромко сказала:
   — Ступай! С Богом! Иди и не оглядывайся! Всё хорошо будет, — и легонько подтолкнула, выпроваживая его в новую жизнь.

УЧЁБА
   В училище Василию понравилось сразу. Собрались здесь ребята со всей области — такие же сироты, лишь у немногих кто-то из родни уцелел в войну. С общежитием повезло: в тепле, среди хороших друзей. Своя койка, чистые простыни, одежду тёплую выдали. И столовая при училище справная — кормили на совесть.
   Только Василий первое время всё никак не мог наесться: организм молодой, растущий, требовал своего. В кармане брюк у него всегда прятались заветные сухарики. Он грыз их потихоньку в перерывах и верил: именно они его и поддерживают.
   Однажды ночью проснулся от странного хруста. Брюки висели на спинке стула у самого изголовья, и кто-то прямо в кармане нагло точил его сухарь. Василий резко качнул стул. На пол из штанины вывалились два мышонка, юркими тенями метнулись по доскам и исчезли в щели под кроватью.
   Василий вспомнил про маленького рыжего котёнка, которого видел в мастерских. В тот вечер он нарочно не доел густую кашу в столовой и робко попросил раздатчицу позволить взять тарелку с собой. Добрая женщина глянула на него с подозрением, но промолчала. Лишь зачерпнула ещё добавки, шлёпнула в миску и сунула парню в руки: «Ешь, дитё. Только посуду возверни».
   Василий сбегал в мастерскую. На «кис-кис» из темноты выкатился ушастый рыжий комок. Парень приласкал его, загреб в охапку и спрятал под куртку. Котёнок пригрелся, замурчал, признав своего. Мимо вахтёрши Василий прошёл невозмутимо, а в комнате под кроватью расстелил клочок бумаги и выложил кашу. Уговаривать гостя не пришлось — тот сам нырнул под койку, а наевшись, примостился к спасителю под бочок, на самый край одеяла.
   Утром уборщица обнаружила под кроватью два мышиных хвостика — всё, что осталось от ночных налётчиков. А следом выудила из-под одеяла и самого виновника. Ругаться не стала. Лишь выпустила рыжего во двор погулять, а как закончила с полами — сама отыскала его в кустах и принесла обратно.
   — Тётя Дуся, не выгоняй котика. Вишь, к зиме мыши в комнаты полезли, — заступились ребята.
   Так и прижился Рыжик в общежитии. Раздатчица в столовой и не подозревала, что её добавка подкармливает теперь двоих — и Василия, и его ушастого помощника. А в залатанных карманах парня всё так же прятался НЗ* — те самые сухарики на чёрный день.
   Учёба затягивала всё сильнее. Школу Василий в своё время закончить не успел, так что теперь грыз гранит науки с удвоенным рвением. Постигал дело и по книгам, и на практике. Каждый день в гаражах они разбирали «железного коня»: учили, как ухаживать за мотором, как по звуку понять неполадку и как устранить её самому, когда в поле под рукой только ключ да смекалка.
   Оказалось, трактористу мало гайки крутить. Тут тебе и математика, чтобы норму высчитать, и грамматика, чтобы рапорт составить. Вечерами, чумазые, пропахшие соляркой, но бесконечно довольные, ученики возвращались в общежитие. Усталость была приятной — это была усталость людей, которые наконец-то заняты настоящим, мирным делом.
НАМЕРЕНИЕ
   Ребята сдружились крепко. Был среди них рослый парень — Славка. Отец его, подполковник милиции, пару раз заглядывал к ним в общежитие. Рассказывал о службе сурово: развелось, мол, в тылу и бандюг, и дезертиров, и предателей — каждый день засады да облавы.
*НЗ – неприкосновенный запас.
   Наказывал молодёжи быть начеку:
   — Чуть что подозрительное заметите — сразу к нам! А подрастёте — и поработать у нас можно будет.
   — А что, прямо так в милицию и примут? — загорелись ребята.
   — Сразу не примут, — усмехнулся подполковник. — Сначала делом себя показать надо. В народные дружинники запишем, на дежурства пойдёте. А там, глядишь, по рекомендации и во внутренние войска служить направим.
   Василий замер. Армия! Вот она, настоящая мужская служба, о которой он бредил.   Дело шло к Новому году, он и так собирался в военкомат пороги обивать, а тут — такая возможность испытать себя в деле.
   Потолковали ребята, решились. После занятий всей гурьбой заявились в отделение.    Там их встретили серьёзно: выслушали, приняли заявления в добровольную дружину и расписали график дежурств по городу.
   Так и повелось: в выходные, в праздники или просто по вечерам после занятий «ремесленники» тянулись в опорные пункты. Шли на усиление, охранять правопорядок в прифронтовом тылу. Оружия пацанам, конечно, не давали — не положено. Но Василий на всякий случай обзавёлся простым перочинным ножичком. Тот быстро и мирно прижился в кармане по соседству с вечными сухариками.
   — Мало ли что, на всякий случай, — приговаривал Василий каждый раз, выходя на дежурство и пробуя пальцем острое лезвие.
   Он и сам не знал, на какой такой случай, но интуиция не подвела. Вскоре этот «случай» настиг его в одном из тёмных переулков.

НАТАЛЬЯ
   Наталья Деревко вернулась в родные края не сразу. После подневольного труда в Германии её долго удерживали — проверяли, допрашивали, выясняли: кто такая, как попала в плен, не сотрудничала ли с врагом. Делались запросы в архивы и инстанции, по крупицам собирались документы.
   В этих бумагах значилось и о муже: погиб геройски, защищая Воронеж, награждён посмертно. А вот о сыне, Глебушке, тишина. Ни единой зацепки.
   На допросах Наталья раз за разом возвращалась в тот австрийский ад:
   — Я всё надеялась там с сыном увидеться, — глухо рассказывала она, глядя в пустоту. — Но подростков погрузили на фермерские машины и увезли куда-то ещё дальше. В лагерь эти фермеры часто наведывались: забирали людей, а ещё увозили что-то в тяжёлых рогожных мешках. Только позже я узнала, что в тех мешках был пепел из крематория. Сжигали всех, кто стал бесполезен: больных, немощных... А этим пеплом, страшно сказать, фермеры потом свои поля удобряли.
   Слушали её сурово, записывали каждое слово.
   — Подумывала там: может, за Олесей присмотреть получится, спасти малое дитя Тимченко — нашего председателя Николая и учительницы Ирины Михайловны.
Как привезли нас, с вагонов — всех малышей сразу загнали в отдельный барак. Меня и ещё одну женщину, что была покрепше, поставили работать при санитарном бараке, готовить детей к сдаче крови для госпиталя. А там, как выкачают всю кровь из дитятка — так выбрасывают ещё живых в ямы, а после отправляют трупики в крематорий.
   Я ничего не могла сделать. Спасти ребёнка было невозможно. Жалко было всех. Я только молилась, чтоб несчастные дети не мучились долго. У Бога просила прощения…   Каждый раз мне от жалости к несчастным деткам становилось так плохо… Ходила как в бреду, как умалишённая… Теряла сознание, падала…
   Наталья перечисляла многих из своего села, которые были отправлены в тот день вместе с ней. Таких, как она, под следствием в ту пору было много. Многих ждала горькая участь: заключение под стражу и исправительные работы, а если не пройти проверку — смерть за измену Родине.
   На допросах она говорила одно и то же. И как её ни стращали, была спокойна.    Говорила лишь одно: «Хотите расстрелять — расстреляйте».
   «Не знаю для чего, но выжила. Наверное, не всё ещё испытала», — твердила она про себя, лёжа на нарах.
   В темноте камеры она вспоминала всё-всё: и то, как провожала жадным взглядом сына Глеба, которого погрузили в первый вагон, и то, как бежали рабочие депо железной дороги через люк.
   Она обо всём очень подробно уже рассказывала следователю несколько раз. Её всё допытывали, почему она не сбежала вместе с ними. «Значит, хотела уехать из страны?» — следователи не верили ей, что она осталась из-за детей. И тогда, уже разозлившись, она закричала:
   — Да вы посмотрите на меня! Какой мне нужен люк, чтоб я в нём не застряла… Ногами до Австрии болтать по шпалам?
   — Почему не предприняли ничего для прекращения издевательств над детьми?
   — Когда надзирательница с утра приводила деток для забора крови, они кричали, звали на помощь маму. У меня начались сердечные приступы, с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Я стала падать в обмороки.
   …Однажды упала, и меня без сознания солдаты за волосы выволокли на улицу. Я не помню, сколько дней провалялась под забором. Но они спускали с поводков на меня собак. Это у них такое наказание за саботаж.
   ...Как выжила — не знаю. Вот, у меня шрамы на руках, ногах, спина вся жамканная, кровью истекала — так собаки рвали.
   …Не сдохла, и они меня тогда затащили в прачечную. А там, когда пришла в себя, стала стирать каким-то хозяевам, которые привозили своё бельё…
   Рассказывала Наталья и так сильно волновалась, словно вновь там очутилась. А вот про Василия – забыла напрочь. Будто и не было его там рядом с ней в вагоне.
               
ГЛЕБУШКА
   Что-то случилось в тот год в судебной системе, и Наталью, как и многих других бывших подневольных работников, прошедших строгую проверку, отправили на постройку жилья в родные края.
   Наталья рассудила так: «Но это всё лучше, чем стирать вонючее бельё на чужой стороне или быть расстрелянной». И, работая уже на стройке, лёжа в бараке, всё повторяла одно и то же: «Наверное, не всё ещё испытала, не всё сделала в этой жизни». И работала так, чтобы перед людьми не стыдно было.
   Потом были ещё проверки, допросы. За безупречный труд и примерное поведение  Наталью Деревко освободили условно. «Ехать в село? Что там? Хаты нет, сгорела ещё в то утро…» Из барака она отправилась сразу искать работу в том же областном центре. Зашла в первую же столовку, обратилась к кассиру:
   — Нет ли работы? Согласна на любую.
   Та оценивающе смерила женщину с головы до пят, велела прийти завтра:
   — Заведующий будет завтра. Приходи.
   — А как зовут его?
   — Глеб Деревко.
   У Натальи потемнело в глазах.
   — Как, как?!
   — Глухая, что ли? Сказала же — Глеб Деревко. Он сегодня выходной. Завтра приходи.
   На «ватных» ногах Наталья вышла на улицу. Сердце стучало гулко, виски разламывала дикая боль. «Мой Глебушка? Сын мой?» — неотступно пульсировало в голове.
Побродив по улочкам, немного успокоилась: «Главное — жив!»
   Пошла на вокзал, чтоб до утра там переночевать. Села в уголочке у окна и задремала. Милиция под утро разбудила. Она показала документы, сказала, что ищет работу, что вчера её обещали взять в столовку. Они не стали её более тревожить.   Но уснуть она уже не смогла. Отправилась бродить, чтоб к утру быть ближе к своему счастью, к своему сыну.
   Столовая работала с семи утра, в шесть уже работники были на местах. Наталья постучалась в дверь.
   — Приходите в семь!
   — Откройте, пожалуйста, я к заведующему.
   Дверь открыла та же кассир. Проводила через подсобки к двери кабинета. Там висела синяя табличка с жирной надписью белой краской: «Заведующий столовой Глеб Деревко».
   — К вам насчёт работы, — сказала кассир и пропустила Наталью в распахнутую дверь.
   В ожидании чуда Наталья глянула и… оторопела. За столом сидел какой-то мужчина и что-то писал. Но это не её сын! Нет!
   Когда же тот поднял на неё свой взгляд и протянул руку, чтоб взять документы,   Наталья закричала так, будто её режут живьём. В следующее мгновение она бросилась вперёд прямо через стол и вцепилась в волосы заведующего. Это была мёртвая схватка совершенно обезумевшего человека.
   Кассир, стоявшая за спиной Натальи, с криком подалась на выручку, попробовала оттащить её, но поняла, что это бесполезно, и побежала к телефону. Вызвала милицию.
   Когда приехали патрульные, Наталья уже сидела на полу верхом на лежащем мужчине и сильно молотила несчастного костяшками своих огромных рук. Приехавшие милиционеры еле оттащили обезумевшую женщину от окровавленного, с выдранными клочками волос, несчастного мужичка.
   Три взрослых, здоровых человека еле вывели женщину из столовой и посадили в машину. Один остался с ней — успокаивать, двое других пошли разбираться с заведующим. Тот сидел, но не мог подняться с пола: был сильно напуган, весь трясся. Рядом стояла кассир со стаканом воды, отпаивала.
   Ему предложили проехать в участок, чтоб оформить заявление о хулиганском нападении. Ссылаясь на недомогание и на дела, заведующий упрямо отказывался, но патрульные настояли: «Так положено», — помогли выйти, посадили его рядом с собой в другую машину и увезли в отделение.
   Там, в разных камерах, стали расспрашивать обоих, записывать показания. Наталья молчала. Заведующий столовой лишь повторял, что ничего не понимает, что он ни в чём не виноват, что он впервые видит эту сумасшедшую бабу.
Его попросили написать заявление, объяснить всё как было. Он написал, и его отпустили.
   Наталья не смогла выговорить ни слова. Молчала. Она была в шоковом состоянии.   Следователь стал уговаривать:
   — Поймите, Наталья — так вас зовут? — и глянул в предоставленные ею справки об освобождении. — Наталья Деревко. Так? У вас условное освобождение. Если я сейчас оформлю хулиганство, вас снова посадят. Что будет с вами дальше — не могу даже предположить. Решайте сами: говорить или молчать.
   — А можно я немного подумаю? Я сильно устала, мне плохо.
   — Я приду через полчаса. Подумайте.
   И он ушёл. Тут же вернулся со стаканом воды. Наталья же как сидела — так и уснула: сложила на столе руки, как прилежная школьница, упёрлась в них лбом и отключилась. Следователь оставил стакан с водой и вышел.
   Через полчаса лязг металлического замка разбудил женщину. Она подняла голову и, не дожидаясь вопроса и пока следователь сядет напротив неё, стала рассказывать, что она — Наталья Деревко, а Глеб Деревко — её сын, которого угнали из села в сорок втором году, как и всех остальных. И что она хорошо запомнила полицая, который сопровождал колонну жителей Котельвы, как тот вырвал у неё из рук Олесю…    Тут она вспомнила про Василька…
   Не дослушав дальнейших объяснений, следователь спохватился и, даже не закрыв за собой дверь, побежал к дежурному.

ПРОЗРЕНИЕ
   — Этот «пострадавший» — предатель Родины! Приметы — срочно по всем постам и в конвойную дивизию! Разыскать полицая, которого только что отпустили!
   — Да уж! Приметы у него замечательные! Не спутаешь! — и дежурный тут же начал звонить во все участки, объявил в розыск по довольно интересным приметам: кровавые свежие подтёки под глазами, на висках краснота от выдранных клочьями волос и расцарапанное ото лба до груди окровавленное лицо.
   Когда дежурный диктовал фамилию, следователь стукнул себя по лбу:
   — Как же я сразу не догадался? Документы у гражданина — подделка. Деревко! Глеб!   Вот почему Наталья так рьяно вцепилась в него!
   Следователь вернулся в камеру. Наталья сидела опустошённая и уставшая.
   — У вас есть где остановиться?
   — Нет…
   Он вытащил её документы из папки, отдал Наталье, взял чистый листок.
   — Это — к кому обратиться, — сказал он и написал имя с отчеством. — А это — адрес. — И написал адрес общежития, где жил сам, а на обратной стороне добавил: «Приютите, пожалуйста». Поставил подпись, сложил вдвое и отдал женщине.
Наталья поблагодарила, взяла записку и вместе с документами спрятала в кармане кофты. Поднялась, пошла на выход. У дверей остановилась и спросила у дежурного:
   — А вы найдёте моего сыночка?
   — Найдём! Обязательно найдём! Вот война кончится — все найдутся. Молите Бога, чтоб жив был. И простите нас, пожалуйста… — произнёс он, открывая перед ней дверь. — Дорогу найдёте? Дойдёте? Тут недалеко…
   — Да, найду.
   Следователь закрыл за Натальей входную дверь.

СУДЬБОНОСНОЕ ЗАДЕРЖАНИЕ
   В этот же день, только вечером, к назначенному часу в отделение конвойной дивизии в караул заступил и наш Василий с другом Славиком как народные дружинники. В последнее время они очень сблизились. Славик иногда помогал ему в учёбе, и Василий был ему очень благодарен и предан, доверял во всём.
   Пока друзья отмечались в списках, Василий успел услышать то, что передавал дежурный по телефону следующим постам, а после — выслушал это как распоряжение для них же, дружинников.
   Василий стал недоумевать: «Странные приметы — это ладно, но фамилия — Деревко и имя — Глеб! Это же мой односельчанин, родственник и друг. Его вместе с другими ребятами фашисты обвинили в поджоге документов в сельсовете. Как же так? Преступник? Ещё и опасный?»
   Но долг есть долг.
   «Приказано задержать? Будет сделано!» — шутливо отчеканил паренёк, и вместе со  Славиком они пошли на выход к машине, которая развозила их по участкам.
   Дежурная машина немного проехала и остановилась в одном из кварталов, прямо на выезде из городка, высадила Василия с напарником и покатила с другими дружинниками дальше.
   Василий не мог даже предположить, как может выглядеть сейчас Глеб. «И как могло всё так случиться… И приметы странные… Ну не может такого быть», — додумывал на ходу.
   Вдруг прямо на них из переулка, в направлении пустыря, вышел человек. В лунном свете он заметил идущих навстречу народных дружинников с красными повязками на рукавах, развернулся и кинулся бежать в обратную сторону.
   Василий махнул рукой, показав Славику направление на перехват, сам же двинулся следом во двор, чтоб не дать беглецу далеко уйти. «Убегает — значит, есть причина нас бояться», — рассудил он и что есть сил бросился вдогонку.
   Уже темнело. Уличного освещения в городке не было: ещё шла война, лишь недавно эти места освободили от фашистов. Кругом много разрушенных домов. «Если спрячется где в развалинах подвалов — искать придётся долго… Мало вероятности, что поймаем», — рассуждал Василий и старался не упускать беглеца из виду.
   Убегающий мужчина, как заяц, сменил направление, снова юркнул за очередной угол полуразрушенного дома. Но Василий не сдавался: чтоб не потерять его из виду, бежал как только мог и почти настиг. А когда оказался от бегущего на расстоянии вытянутой руки, резко пнул в спину пальцами вытянутой ладони. Тот на полном ходу и растянулся по пыльной дороге.
   Василий запрыгнул сверху и, пока тот не очухался от ушиба, заломил ему руки, навалился всем телом. Славик, подбегая к ним, уже на ходу снял у себя брючный ремень и, используя «узел чекиста», одним движением накинул замысловатую петлю на руки задержанного, а свободный конец, быстро вращая, туго затянул.
   — Кто такой? — спросил Василий у лежачего. — Зачем бежал?
Мужик вывернул голову и прохрипел:
   — А вам-то какое дело? Хотел — вот и бежал.
   Задёргался, затрепыхался, стал вырываться.
   Патрульные оба уселись на него: один на спину, другой на ноги.
   — Ладно, разберёмся. Видать, устал, набегался? Отдохни маленько, а мы покурим, машину подождём.
   Но стоило им немного ослабить бдительность, как тот, снова пытаясь убежать, одним рывком сбросил легковесных чекистов с себя, попытался подняться.
   — Ах так? — крикнул Василий, ухватил беглеца за шиворот, дёрнул со всей силой на себя и снова уложил на землю. Ребятки вновь уселись на него верхом.
   Василий вытащил из своего кармана нож «на всякий случай», поддел пальцем и перерезал у задержанного брючный ремень, а потом ещё срезал на брюках верхнюю пуговицу на поясе.
   — Вот теперь — беги!
   И дружинники поднялись.
   — Это ты хорошо придумал! Молодец! — похвалил Славик друга. — Где такому научился?
   — На себе изучал всё детство: верёвкой подвязывал штаны, а то от мачехи не убежать было.
   — Здорово! Слушай, некогда ждать машину. Я помню, тут недалеко опорник, дотащим помаленьку, пока он снова что-то не выкинул, — сказал напарник.
Они ухватились за пояс задержанного с двух сторон, чтобы брюки не упали, и потащили его в ближайший опорный пункт.
   Когда наконец пришли, вместе с дежурным еле затолкали буйного, со спадающими штанами мужика в камеру.
   Дежурный милиционер потребовал документы. Василий развязал петлю ремня, освободил ему руки.
   Растирая затёкшие пальцы, мужчина стал кричать, что не имеют права, что бежал просто так. А когда отдал дежурному свои документы и тот прочёл вслух имя и фамилию, Василий закричал:
   — Ты — Глеб? Ха! Глеб Деревко — мой брат. А ты — убийца и самозванец. Говори, бандюга, что сделал с Глебом? — и бросился на него с кулаками.
   Напарник вклинился между ними:
   — Не положено, друг, не положено, успокойся!
   — Вы ошибаетесь… Это совпадение. Я честный человек! — остервенело кричал в свою защиту задержанный.
   — Дай-ка я тут на свет погляжу в твои честные глаза! Честные ведь убегать от нас не будут, — сказал Василий, взял мужичка за плечо и развернул лицом к лампе.
   Несмотря на взъерошенность, синяки и ссадины, перед ним предстал тот самый холёный пассажир в коротких штанишках и лакированных туфлях из поезда. А когда заглянул ему прямо в глаза — понял, почему они ещё тогда, в вагоне, показались знакомыми. Это был тот самый злющий полицай, который сопровождал колонну жителей Котельвы к железной дороге и который дал ему обидный пинок.
   Василий размахнулся и со всей силой, со всего размаха ударил арестованного кулаком прямо в лицо.
   — Это тебе за пинок! — выкрикнул он и замахнулся снова.
   Мужчина схватился обеими руками за скулы и заорал:
   — Не имеете права!
   Напарник схватил руку Василия, повис на ней и стал просить:
   — Не надо, друг, не надо. Давай по закону.
   — По закону — его надо повесить прямо сейчас! Это полицай! — заорал Василий. —  Знаете, сколько он жизней загубил?! — Он вырвался из рук Славика и снова замахнулся.
   Василия еле оттащили от задержанного, усадили в коридоре на стул. Тот от жутких воспоминаний, от душевной боли, от невыплаканных слёз схватился за голову, закрыл глаза и просто, как волчонок, завыл.
   — Разберёмся, разберёмся, — произнёс дежурный и попросил ребят выйти в другую комнату, написать рапорты о том, как и где был задержан этот человек.
   Вскоре подъехала оперативная машина. При посадке мужчина снова попытался вырваться и убежать, но ему это не удалось: запутался в собственных спадающих штанах.
   — Да, видать, есть отчего бежать, — сказал дежурный, повторив слова Василия.
   Василий — взъерошенный, злой — сел за стол и стал впервые писать рапорт. Очень чертыхался. Ручка не слушалась, кляксы слетали на бумагу и размывались на линейке от слёз. До грамотного рапорта было, конечно, далеко, но вскоре он стал старательно выводить каждую буковку и каждое слово прочитывать вслух.
    Он подробно описал всё то, что произошло в селе, когда зашли немцы: как этот бандит издевался над людьми, как пристреливал слабых на обочине, как оторвал его от Олеси, как запихал в вагон для перевозки скота…
   И только тогда, когда он закончил писать, все осознали, насколько опасного преступника он задержал.
   В это дежурство больше ничего в городке не произошло, но и этого было достаточно для того, чтобы Василий окончательно убедился в правильности своего решения — пойти на службу во внутренние войска. А ещё — учиться.

БАРАХОЛКА
   Василий с самого утра выглядел не очень хорошо. Бессонная ночь в переживаниях и воспоминаниях явно пошла ему не на пользу, сказалась на его состоянии. Лишь под утро стал было успокаивать себя тем, что всё же удалось чуток отомстить, дать пару раз в морду этому негодяю. «Как же жаль, что Славик не дал ещё раз врезать. А надо было бы», — крутилось в голове.
   Он очень обиделся на друга, сердился на всех и никого не хотел ни видеть, ни слышать, поэтому поторопился незаметно выскользнуть из училища на улицу.
   — Василь, ты куда? Пойдём со мной! Дело есть, — окликнул его у самого порога Славка.
   Василий остановился. Друг подошёл и лукаво, понизив голос, стал уговаривать:
   — Не серчай, не надо. Дело есть важное. Без тебя — никак.
   — Не хочу, — отчеканил Василий и хотел было уже перешагнуть порог.
   Но Славик взял его за локоть, потащил в сторонку и стал шептать:
   — Прости, сто раз прости. Но ты же хочешь служить? И я тоже! И я всё придумал. Сейчас пойдём ко мне домой, снимем форму. Переоденемся. Есть у меня и для тебя одежонка. И на барахолку махнём.
   — А что я там забыл? Денег нет. И зачем переодеваться? Что за маскарад? Отстань!
   — Это конспирация, понимаешь? Мы же с тобой сейчас приметные, в одинаковой форменной одежде. Послушай, я вчера слышал от отца, что в городе засели бандеровцы. По некоторым сведениям, готовят подрыв чего-то важного.
   — А я-то тебе зачем? Вот и иди сам…
   — Так эти самые бандиты могут быть бывшими полицаями. «Если предатель — это на всю жизнь», — ты же сам так говорил! Я так думаю: мы походим по барахолке, а ты посмотришь им в лица — авось кого и признаешь.
   — Да, ловко ты придумал. Ну увижу. Ну а дальше?
   — Твоя миссия — признать гада. Хорошо бы после присмотреться, выследить, куда пойдёт, с кем встретится. Как думаешь? Осилим?
   Василий немного призадумался, сдвинул козырёк форменной фуражки на брови, улыбнулся чему-то…
   — Ладно, по рукам! Я согласен.
   — Только никаких драк! — сразу же осадил пыл друга Славик. — Главное — вычислить.    А там, где один, будут и другие, я уверен. Дело серьёзное. И чтоб ты даже не вызвал подозрений, никаких выпадов в их сторону, понял?
   — Да понял я, понял. Если сдержусь, чтоб в морду не дать…
   — Ни-ни, друг, ни в коем разе. Иначе провалишь всю операцию. Кстати, как мы назовём её?
   — А как? Наверное, «Барахолка».
   — Слушай, гениально, — согласился Слава. — Ну что? Пошли?
   Друзья вышли из училища и решительно зашагали к Славику домой. Было очень зябко. Стал срываться снег.
   — Дома никого нет, ты не переживай! Мы только переодеться — и тикать, понял?
   — А если кто будет? Надо всё просчитать.
   — Скажем, что к другу пойдём, историю учить.
   — А если спросят, к кому?
   — Кого назовём? Да хоть Сашку Птахина. Он у нас умный, расскажем — он поймёт.
   — Ладно.
   Так, за уговорами Василий простил Славика, они помирились и уже за разговорами подошли к дому.
                «Нет, я не знаю, кто живёт теперь
                в тех комнатах, где жили мы с тобою…
                Ольга Берггольц,
                поэтесса, писательница,
                драматург, военный корреспондент
                (1910–1975 гг.)
СЛЕДОПЫТЫ
   Дом представлял собой полуразрушенное двухэтажное здание, чудом не сгоревшее при налётах фашистской авиации. Некоторые окна были всё ещё занавешены одеялами, кое-где вместо стёкол в рамах торчали замызганные подушки, обильно покрытые сажей и не раз омытые дождями.
   Квартира Славика оказалась на первом этаже — более-менее сохранившаяся и приведённая стараниями матери и отца в порядок. Не задерживаясь, ребята быстренько переоделись, вышли и направились прямиком к рынку.
   — Не поздно? — спросил Василий. — Да и погодка дрянь, холодно. Время уже послеполуденное. С утра надо было.
   — Нет, в самый раз. Уверен, мы сегодня узнаем много интересного. Я просто это предчувствую.
   Субботний базар встретил их уныло: полупустой, никаких весёлых ярмарок, как было до войны. Продавцы в рядах тоскливо поджидали покупателей. Оборонные предприятия и фабрики с востока ещё из эвакуации не вернулись, промышленности никакой, кое-что силами местных властей лишь начали восстанавливать. Деньги — только у работающего народца, а таких жителей нынче очень мало. Чаще товар не продавался, а на что-то менялся.
   Ёжась, кутаясь в поднятые воротники ватников и нахлобучив на головы серые ушанки, парни двинулись по разным рядам.
   Василий внимательно примечал, что принесли люди на продажу и как этот товар располагался: личные вещи — на стареньких рваных газетах, глиняная посуда — на подводе с подстилкой из соломы…
   Из горшков выглядывают свежевыструганные деревянные ложки… На рваных кусках старых простыней — поношенная обувь, рядом — шкатулки из открыток. Вышитые крестиком или гладью картины, вязанные или плюшевые разноцветные коврики обвешивали и согревали самих продавцов…
О, платочки… Шёлковые… Новенькие… На листке бумаги… С изображением… развратных девиц…
   Василий приостановился, пощупал уголок платочка, поднял глаза на продавца — тот тоже посмотрел на него… Глаза в глаза.
Взгляд! Знакомый! Василий с трудом, но погасил желание отреагировать, как на том дежурстве, — дать кулаком в морду. Отвернулся, катая желваки на скулах, отошёл и стал разглядывать товар у соседа-торговца: столовые ложки, солонка, у следующего — баночка с семечками подсолнуха…
   Когда ряд закончился, он столкнулся со Славиком и сказал лишь пару фраз:
   — Я нашёл. Платочками шёлковыми торгует.
   — Спокойно, — не шевеля губами, произнёс Славик, проходя мимо. — Следим…
   Василий стал бродить по другим рядам, но сам не выпускал из виду торговца платочками. Вроде бы тот ничем особым не отличался от местных: на нём было длинное старое потрёпанное пальто с поднятым изношенным каракулевым воротником и мятая бумазейная фуражка с серым козырьком.
   Но парнишка особо отметил для себя его необычные брюки. Они больше напоминали брюки из солдатского обмундирования — и цветом, и кроем. И где бы Василий ни находился, он бросал случайный взгляд поверх толпы, примечая того самого — в солдатских штанах…
   Вот подошли к нему женщина с девочкой. Поторговались. Дамочка расплатилась, и новенький платочек оказался в её кошёлке. Девочка радостно запрыгала.
   Продавец засунул деньги во внутренний карман пальто, а сам, вытянув шею, всё кого-то высматривал.
   Подошла старенькая бабулечка, что-то стала ему говорить, но он отвернулся.   Старушка трижды отходила от него на шаг и трижды возвращалась, что-то очень активно доказывала, махала перед носом продавца сухонькой рукой, тыкала вниз, на картинки. Наверное, стыдила…
   Василий шёл и всё примечал. В конце рядов он поравнялся с повозкой, в которой сидела старая цыганка со спутанными волосами, обмотанная выцветшими шалями. Та замахала руками и стала шептать-приказывать:
   — Уходи! Не шляйся долго… Смерть рядом ходит. Уходи…

СЛЕЖКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
   В это время к продавцу с платочками приблизился маленького роста мужичок в нахлобученной чёрной шапке-ушанке; слегка сутулясь, он нёс, видимо, что-то тяжёлое. Василий отвернулся от цыганки и пошёл прямиком в ряд, где сутулый мужичок уже ставил на землю к ногам торговца крытую тряпьём сумку.
   Через минуту сумка руками самого продавца перекочевала назад, за его же ноги, а «покупатель», повертев ещё платочек, положил его на место, махнул рукой и ушёл.
   Василий отвернулся и приметил у прилавка с пирожками Славика. Подошёл к нему и негромко произнёс:
   — Я за крысой в ушанке, следи за торговцем, сзади интересная сумка!
И немедленно, лавируя между людьми, двинулся следить за маленьким мужичком в тёплой шапке.
   Интуиция его не подвела: мужчина сначала шёл спокойно, а после того, как покинул пределы барахолки, прибавил шагу, побежал и завернул в первый же переулок с низенькими частными домиками. Василий ринулся за ним, но там оказалась совсем пустая дорога. Лишь какая-то женщина в конце улицы возилась у колодца. Десяток домов в тихом переулке, и нигде собака не взвизгнула, калитка не хлопнула.
   Он постоял, перевязал шнурки на ботинках. Прислушался. Тишина. Не повезло. Упустил…
   Василий вернулся на барахолку. Славик стоял перед тем самым торговцем, листал потрёпанную книгу и о чём-то болтал. На самом деле он рассматривал большую сумку, оставленную за спиной продавца, чтобы хоть примерно прикинуть, что в ней находится.
   Так и не сделав никаких предположений, Славик буркнул продавцу «Дороговато», положил книгу на место и отошёл. Друзья встретились в соседнем ряду.
   — Надо проследить и за сумкой, и за мужиком, — решили они и снова, поёживаясь от холода, разошлись.
   День шёл на убыль. Продавцы начали потихоньку собираться, укладывать свой товар и уходить с рынка. Ряды заметно поредели.
   — На, поешь, последние купил, — предложил Славик и протянул другу горячий пирожок с картошкой.
   Василий взял угощение, хотел поблагодарить и уже открыл рот… Но тут увидел, как перед торговцем косыночками нарисовался нахохленный, заросший, с бородой и усами человек.
   Пирожок машинально, без лишних слов, целиком отправился в рот голодного паренька.
   Славик распорядился:
   — Ты — за мужиком, я — за продавцом.
   Друзья разошлись в разные стороны. Василий, усиленно дожёвывая пирожок и не выпуская из вида приметного бородача, окунулся в торговый ряд.
   Мужчина забрал ту самую загадочную большую сумку и, кренясь на один бок от тяжести, стал торопливо выбираться к выходу. Василий зорко следил за ним.
   Пока вокруг были люди, затеряться было проще. Но вскоре пришлось то прятаться за углами домов, то останавливаться и гладить бродячую собаку. За пределами двухэтажной застройки начинался пустырь: чисто, никого. Пришлось нагнуться и сделать вид, будто он поправляет носки в ботинках.
   Когда Василий снимал ботинок, мужчина ещё торопливо шёл по тропинке, нагруженный сумкой. А как обулся — глядь, а того уже нет. Испарился. И никого вокруг — ни поблизости, ни вдали.
   Он стал ходить туда-сюда, оглядываться и примечать каждую мелочь. Смотрел во все стороны — пусто! Снова присел на бугорок, проверил шнурки на ботинках. Посидел, подождал — тишина.

НЕУДАЧА
   Ещё немного — и совсем стемнеет. Василий прошёлся по пустырю — ничего, кроме жухлой травы на холмике, большого замшелого валуна да огромного сухого пня.
   Присел на камень, прислушивался, ждал — никого. Только холодно. Такая досада его взяла! Махнул рукой и направился к дому Славки. Тот уже стоял у подъезда, поджидая друга.
   — Что? Упустил? — сразу стал допытываться Слава.
   — Я тут погнался за торгашом. Он со своим баулом скрылся в том же переулке, куда и твой побежал. Тоже как сквозь землю провалился — ни следа, ни звука. Только колодец цепью гремел да женщина стояла около него. Странно всё это. Вот они были    — и нет их. Что-то тут не так. Пошли домой. Тебе ещё до общежития добираться. А в столовую мы уже опоздали.
   — И я вот так же думаю: переулок странный какой-то, и на пустыре — тишь да благодать, а человек исчез, как сквозь землю провалился.
   Они зашли в дом. В холодной неотапливаемой квартире на кухне сидел отец Славика — сложив большие руки на стол. Чем-то озадаченный. Мать возилась у плиты, они о чём-то тихо беседовали.
   — Здрасьте! — поздоровался Василий, вытянув шею в сторону кухни. — Я ненадолго.
   Он прошёл в комнату друга переодеваться. Когда парень сменил одежду и вышел, то услышал, что его зовут к столу.
   — Садись, Василий, поужинай с нами. Давно хотели с тобой познакомиться, — сказала мать Славика, тётя Мария.
   Она усадила ребят и поставила перед ними полные миски с едой.
   — Ешьте, ешьте, работнички. Устали? Давайте, наворачивайте, — подбодрил отец.
   Ребята переглянулись, кивнули друг другу, и Славик начал рассказывать об их похождениях на рынке, об операции «Барахолка» и о странном исчезновении людей средь бела дня.
   — Хвалю, конечно, молодцы, — серьёзно произнёс отец, выслушав сына. — Но буду ругать! Вы даже не знаете, с кем связались. Спасибо за проделанную работу, а теперь вы — отдыхать, а я — в дежурную часть. Будем выкуривать бандеровцев из их укрытий.
   — Как выкуривать? Каких бандеровцев? — не понял Василий.
   — Запоминайте, — продолжил отец. — Мы давно предполагали, что на рынке действует связной, а вы нашли и его самого, и место укрытия. Одни бандиты могут базироваться прямо в жилом массиве — в каком-нибудь погребе или даже в колодце.   Другие же, кому была доставлена сумка, по всей вероятности, со взрывчаткой, обосновались за городом. Вы даже не представляете, какие у них схроны, как они живут под землёй и в каком страхе держат местных…
   Мальчишки от удивления открыли рты.
   — Ешьте, ешьте! Так, говоришь, камень там замшелый?
   Василий кивнул:
   — И пенёк… такой большой… Вокруг вытоптано вроде…
   — Сознаюсь, вы там были не одни, ребятки. Наши сегодня тоже вели наблюдение — в том числе и за вами.
   Оперативники стояли за прилавками под видом продавцов и бродили в толпе. Вот мы сегодня и посмотрим на этот камешек с пенёчком, понаблюдаем. Да заглянем в колодец — там наверняка есть хитрый вход.

НАСТАВЛЕНИЯ
   — А можно и нам с вами? — в два голоса спросили ребята.
   — У вас сегодня дежурство?
   — Да! — хором ответили мальчики.
   — Тогда — до встречи! Там и поговорим. И никакой самодеятельности, понятно? Никакой! Действуйте строго по задачам, которые перед вами поставят в дежурной части. Ясно?
   Парни понятливо закивали. Поднялись, поблагодарили за ужин и направились к выходу. Уже в коридоре отец Слава напутствовал их:
   — Вы не думайте, что найденный вами полицай — один такой здесь. Их много, очень много. И пока наши войска добивают фашистов на их же территории, здесь мы ещё не один год будем вылавливать предателей. Поэтому берегите себя, ребята! Вы нам ещё очень пригодитесь. Василий, могу лишь одно сообщить: помнишь того, с поддельными документами на имя Глеба? Полицай уже кое-что рассказал. Появились зацепки, ведущие в другие города. Так что — работаем! Но больше никакой самодеятельности.
   — Спасибо большое вам за ужин, за советы! Я очень рад, что смог чем-то помочь, — поблагодарил Василий, попрощался и выскользнул из коридорчика в подъезд.
За ним второпях, забыв захлопнуть за собой дверь, выбежал Слава.
   — Подожди! Я с тобой!
   Из квартиры донеслись слова его отца: «Да, влипли ребятки…».
   Дверь гулко захлопнулась.

ГАУПТВАХТА
   Когда они пришли в опорный пункт на дежурство, следователь попросил их пройти в камеру, дал по листку бумаги, карандаши и добавил:
   — Ребята, вы сегодня хорошо поработали! Начальство и лично я вам очень благодарны. А теперь очень прошу написать подробно всё, что вы делали на рынке.  Опишите каждого, кто показался вам подозрительным: чем именно, как они себя вели, что делали. И подробно опишите те места, где они исчезали.
   Сказал и пошёл к выходу.
   — И всё? — удивлённо спросили мальчишки.
   — И всё! — ответил следователь и стал закрывать решётчатую дверь камеры на замок.
   Ребята переглянулись, соскочили со стульев и кинулись к решётке:
   — За что? Зачем? Это нечестно!.. — наперебой закричали друзья.
   — Да что вы так волнуетесь? Не переживайте: напишете — отпустим.
   — А мы сегодня патрулировать будем?
   — Нет, друзья! У меня сегодня очень ответственное задание — сохранить вам жизнь и не допустить срыва операции по поимке банды. Они сегодня наверняка начнут где-то закладывать взрывчатку. Мы уже расставили людей на тех точках, где исчезали ваши подозреваемые, чтобы выследить их, а после выловить и остальных из тайных убежищ.  Только наши сотрудники не стоят в переулках или на пустыре открыто, как вы. У нас всё продумано. Задействованы силы со всех окраин.
   — Но мы могли бы помочь… Как же так… Мы тоже хотим участвовать… — кричали друзья, дёргая запертую дверь.
   — Тихо, хлопцы, тихо! Приказываю остыть! Вы там знатно засветились, понимаете?   Так что — за стол! По местам! И писать!
   Пожилой грузный следователь уже отвернулся от них, чтобы уйти. Вдруг он остановился, будто вспомнил о чём-то недоговорённом, легко, как волчок, развернулся и продолжил:
   — Запомните: написанное вами будет расцениваться как доказательство и свидетельство об измене Родине всей этой бандой! А в училище вас ждёт поощрение. Всё ясно? За одно лишь название операции — «Барахолка» — вас можно наградить. Всё! Как напишете — позовёте. И не торопитесь! Без ошибок! Лично проверять буду!
Погрозив пальцем, добродушный мужчина расплылся в довольной улыбке и приказал:
   — Приступить к исполнению!
   И ушёл.

      
СОВПАДЕНИЕ
   Ребят продержали до утра, они спали прямо на лавках: через решётку им передали по подушке и по одеялу. Утром Славина мама принесла вкусный завтрак. Дежурный протянул сквозь прутья завёрнутые в полотенце духовые пирожки и пару варёных яиц, а позже принёс по стакану горячего чая.
   — Нам бы… Это… Сам понимаешь…
   — Только под конвоем, по одному!
   Василий возмутился:
   — Я что — преступник?
   — Нет, ты сейчас самый дорогой свидетель, а дежурная часть — самое безопасное для тебя место!
   — А что, этого полицая ещё не арестовали?
   — Пока нет, и не будут. Пока. Ты думаешь, он один или их двое здесь орудуют? Нам важно узнать все явки, все схроны — и не только тут, под носом, но и в других городах. Главное, что произошло за сегодня, — мы предотвратили подрыв! А это ваша заслуга, ребята!
   Вы же понимаете, что могли погибнуть ни в чём не повинные люди, могло взлететь на воздух только что восстановленное предприятие. Так что пока посидите, отдохнёте тут денёк. Ну не рвите душу ни себе, ни мне. Я же за вас головой отвечаю. Поболтаете о том о сём…
   Василий поднял руки вверх:
   — Ладно, ладно. Я всё понял. Обещаю — без глупостей. Да, Славик? Обещаем! Посидим, пообщаемся. Если бы книжек сюда — можно и с недельку побыть. Пирожки вкуснячие. Спасибо тёте Марии.
   — Давно бы так! — одобрил дежурный. Он отвёл их по одному в уборную, но после — снова под замок.
   Так закончились патрульные дежурства Василия и Славика. Самое удивительное — то, что произошло во время их заточения, о чём ребята тогда даже не догадывались.


МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ
   В Котельву пришло письмо из Грузии от сестры Василия, Анны. Почтальон Семён принёс его тётке Александре, но та не захотела оставлять послание себе и велела отправить в училище: «Письмо Василию! Он живой, вы же знаете, где он. Везите туда, пусть сам и читает!»
   Из училища конверт перенаправили в отделение милиции, а следователь тут же передал его в военный комиссариат. Там как раз решался вопрос, куда направить этих двух «талантливых чекистов». Оставаться им в ближайшее время здесь было нельзя: парни слишком «засветились» в глазах бандеровцев и сильно расшевелили «осиное гнездо». Теперь работы оперативникам хватало сразу в нескольких районах.
   В военном комиссариате уже лежали медицинская справка на Василия Исакиева из училища, рекомендации от замполита партизанского отряда и начмеда госпиталя, а также письмо из Грузии. Военком, учитывая боевые заслуги юноши и возраст, счёл возможным призвать его в армию.
   И распределили их так: Славика — на Дальний Восток, а Василия — в Грузию.
   Это был последний призыв на срочную службу в победном году. Провожали и напутствовали ребят родители Славы прямо там, в отделении милиции. Сына они снабдили тёплой одеждой: всё же на Дальнем Востоке холодно. Обоим парням вручили по сумке с едой и гостинцами. На машине к поезду сначала повезли Славика — его состав уходил на несколько часов раньше. Чуть позже так же, на автомобиле и в сопровождении сотрудников милиции, отправили Василия.
   — Мне тут военком велел передать тебе письмо от сестры, — прощаясь на вокзале, сказал подполковник Василию. — С сестрой тебе надо встретиться обязательно. Это приказ! Не обсуждается!
   — Спасибо вам большое за всё! Слушаюсь! Есть — встретиться!
   Уже в поезде Василий достал и прочёл письмо от родной сестры Анны, адресованное ему в Котельву. Коротенькое, но ёмкое. На душе стало тепло-тепло, и захотелось заплакать… У него появилась надежда увидеть сестру, быть на этом свете кому-то нужным и больше не чувствовать себя одиноким.
   Никто не знал, что будет с ним завтра. Одно ясно: за ночью всегда приходит утро, а за ним наступает день, который дарит возможность чувствовать, делать, изменять, править… Жить! Уезжал он сегодня далеко-далеко от дома, в Грузию, но — ближе к родне.
И самое главное — сбылась давняя мечта Василия: обуться в солдатские сапоги.
    *Не было массовых военных призывов на службу ни в 1945 году, ни в 1946-м, вплоть до 1949 года — в соответствии с постановлением Высшего Военного Совета под председательством Сталина. Массовый военный призыв в армию и на флот после войны стал производиться только с 1949–1950-х гг.
Все солдаты последнего призыва награждены медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» и юбилейными медалями.