Великое Расплетение - 5

Ранним утром Виктор Ковальский вышел из здания новосибирского аэропорта Толмачёво и на несколько секунд замер, давая глазам привыкнуть к яркому солнечному свету. Августовское солнце стояло ещё невысоко, но уже припекало вполне ощутимо, обещая жаркий день. Лёгкий ветерок нёс приятный и чуть сладковатый аромат цветов с ближайшей клумбы.

Ковальский машинально полез в нагрудный карман пиджака и нащупал упаковку «Валидола». Привычка последних месяцев. Не то чтобы сердце беспокоило прямо сейчас, но после того, как кардиолог в Москве показал ему кривую электрокардиограммы и произнёс «аритмия» тем извиняющимся тоном, каким сообщают о царапине на чужой машине, Виктор начал таскать таблетки везде. В левом кармане брюк лежал второй блистер. В портфеле третий. Катя нашла четвёртый в кармане его зимнего пальто и молча положила обратно, не задав ни одного вопроса, и вот это молчание стоило тысячи слов.

Пиджак на нём сидел скверно. Всегда сидел скверно. Жена говорила, что он покупает одежду, как покупают расходные материалы для лаборатории, по каталогу, не примеряя, выбирая не размер, а цену. Это была правда. Ковальский не помнил, когда последний раз заходил в магазин одежды. Но здесь, дома, может, и зайдёт.

«Вот я и дома», — подумал Виктор.

Дома. Странное слово. Он родился в Питере, учился в Москве, двадцать лет прожил в Новосибирске, и с каждым переездом понятие «дом» всё больше отвязывалось от конкретного адреса. Домом стала Катя. Её голос по телефону, её привычка ставить будильник на шесть утра, хотя просыпалась всегда в пять тридцать, её деревянный буфет, который она отказывалась менять, потому что «мама его купила в двадцать третьем, Витя, у вещей тоже есть память». Дом перестал быть местом. Дом стал человеком. И от этого мысль о ковчеге, о списках, о критериях отбора, где его возраст и его аритмия перечёркивали всё, что он сделал для проекта, болела особенно тупо, как застарелый ушиб, к которому привыкаешь, но который ноет при каждой перемене погоды.

Он огляделся по сторонам. Вокруг него двигался поток людей, с вещами, погружаясь в различный транспорт, личный и общественный, который разносил их по различным точкам города. Создавалось такое впечатление, будто его здесь не было тысячу лет. Хотя, конечно, не больше недели. Но он чертовски соскучился по родным местам.

Рядом с выходом мужчина в клетчатой рубашке и шортах ругался по телефону, прижимая аппарат к уху плечом, пока обеими руками пытался застегнуть молнию на раздувшемся чемодане. Ковальский слышал обрывки:

— …я тебе сказал, не трогай батину удочку… нет, ту, которая… слушай, Олег, ты меня доведёшь…

Обычная жизнь. Обычные проблемы. Удочки, чемоданы, сыновья, которые не слушаются. Виктор поймал себя на зависти, мгновенной и постыдной. Этот мужчина в клетчатой рубашке, возможно, самый счастливый человек на площади перед аэропортом, потому что его самая большая проблема прямо сейчас заключается в удочке. Не в коллапсе пространства-времени. Не в квотах на спасение. Не в цифрах, после которых хочется напиться и уснуть.

Напиться. Мысль мелькнула и ушла. Он не пил уже три года, с того вечера, когда после защиты доклада по деламинации, встреченного залом с ледяным молчанием. Он тогда выпил бутылку коньяка в гостиничном номере и утром обнаружил себя на полу ванной с разбитой рюмкой и порезанной ладонью. Катя, прилетевшая по его звонку, не плакала и не кричала. Она просто перевязала руку и сказала: «Если ты умрёшь от стекла в ванной, то твоя теория деламинации умрёт вместе с тобой, и тогда мы все пропали, правда?» Она не знала тогда, насколько окажется права.

«Ладно, чего уж стоять. Пора ехать, браться за работу».

Ковальский посмотрел на свой телефон. Экран треснул в правом верхнем углу, тонкая паутинка расходилась лучами от точки удара. Он уронил его на бетонный пол конференц-зала «Горизонт» неделю назад, когда Гуннарссон объявил про исчезновение Луны. Не от шока, нет, он-то как раз уже знал об этом из новостей. Просто рука дёрнулась, и телефон выскользнул. С тех пор трещина оставалась, как напоминание. Катя велела заменить стекло, он сказал «потом». Очередное «потом» в длинной череде.

Мужчина вызвал беспилотное такси через приложение на телефоне. Машина прибыла через три минуты, бесшумно подкатив к зоне посадки, обозначенной светящейся голубой разметкой. Это был электромобиль последнего поколения, приземистый, с панорамной крышей, автоматически затемняющейся в зависимости от яркости солнца. Дверь плавно отъехала в сторону, и Ковальский забрался в салон, с облегчением опускаясь на сиденье.

Он ввёл пункт назначения на сенсорной панели, и машина мягко тронулась с места, вливаясь в поток транспорта. Виктор откинулся на спинку сиденья, а потом немного поразмыслив, набрал номер жены.

Экран на приборной панели ожил, и на нём возникло лицо Кати. Она находилась дома, и Ковальский сразу узнал эту кухню, старую, ещё родительскую, с деревянным буфетом, который супруга отказывалась менять, сколько он её ни уговаривал. В кадр попал край чашки с чем-то дымящимся.

— Долетел? — спросила она, вглядываясь в экран.

— Долетел. Сейчас еду.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально. Устал немного, но это обычное дело после перелёта. А ты как?

— Тоже ничего.

Супруга чуть пожала плечами. Она выглядела спокойной, но мужчина хорошо знал это её спокойствие. Слишком ровное. Слишком выверенное. Так она выглядела, когда волновалась, но не хотела этого показывать.

— Ты надолго? — спросила она.

— Думаю, к вечеру освобожусь. Если задержусь, я позвоню.

— Хорошо.

Повисла пауза. Ковальский знал, что Катя хочет спросить что-то ещё, но не решается. Они прожили вместе почти тридцать лет, и он научился понимать её молчание. Жена знала, куда он едет. Знала, что такое Объект. Они никогда не обсуждали это напрямую, но между ними существовал негласный уговор, тайное знание, которое они оба держали в себе и не вытаскивали наружу.

Учёный вдруг подумал о людях. О тысячах и миллионах людях, которые живут, смотрят новости, волнуются из-за аномалий, и ничего не знают о строительстве ковчега. Но тайна не может храниться вечно. Кто-нибудь да проболтается, здесь и к гадалке ходить не надо.

«И что они тогда сделают, когда узнают?»

Ему почему-то вспомнилось лицо Окойе на симпозиуме. Высокий, широкоплечий мужчина из Африканского союза, который говорил мягким голосом про людей в Восточном Конго, застрявших во временной петле. Для них время ускорилось так, что они проживали неделю за сутки. Через месяц субъективного времени они умрут от голода. А представительница Госдепартамента ответила что-то про «оперативные группы» и «подробный отчёт будет представлен завтра». Завтра. Для людей, у которых завтра длится четыре минуты.

Нет, думать об этом ему не хотелось. Почему? Да потому что людской гнев может быть страшным, особенно если человечество поймёт, что внутрь попадут далеко не все. И как говорится: «Не доставайся ты никому».

— Я буду ждать, — произнесла супруга наконец, и это «я буду ждать» прозвучало гораздо весомее, чем просто слова.

Ковальский кивнул.

— До вечера. Я постараюсь быстрее освободиться.

— До вечера. И следи за давлением.

— Хорошо. Обещаю.

Экран погас. Виктор несколько секунд смотрел на тёмную панель, потом перевёл взгляд в окно. Там мелькнула автобусная остановка. Женщина в летнем лёгком платье стояла с коляской, из которой торчали две пухлые ножки в полосатых носках. Ребёнок дрыгал ногами, и носок с левой ноги уже почти слетел. Женщина этого не замечала, так как она смотрела на экран телефона, и Ковальский поймал себя на мысли, что хочет открыть окно и крикнуть ей: «Носок! У него носок слетает!» Но машина уже проехала мимо, и женщина осталась позади, со своей коляской, со своими полосатыми носками, со своей жизнью, которая через полгода, или через год, или через три месяца, может быть, перестанет существовать вместе с остановкой, с платьем, с ребёнком.

Учёный отвернулся от окна и сжал переносицу большим и указательным пальцами. Старый жест. Так он делал, когда уставал от потока мыслей, которые не мог остановить.

Машина уже выехала из аэропорта и теперь катила по улицам Новосибирска. Он включил новостной канал на боковом экране, уменьшив громкость до минимума.

Возникла ведущая, молодая женщина с аккуратно уложенными тёмными волосами и той особой, чуть напряжённой улыбкой, которая в последние месяцы стала стандартом для всех новостных выпусков. Она говорила что-то о событиях в Аргентине.

Мужчина прибавил звук, чуть подавшись вперёд. Сиденье под ним тихо скрипнуло.

— Повторяем, несколько часов назад в районе рыбацкого посёлка Сан-Блас, провинция Буэнос-Айрес, произошла очередная пространственная аномалия. Наши корреспонденты передают первые кадры с места событий.

На экране возникла запись, сделанная явно с беспилотника. Ковальский увидел береговую линию, песчаный пляж, несколько десятков домов, вытянувшихся вдоль берега. И посреди всего этого, прямо в центре посёлка, зиял участок совершенно чуждой земли. Это был не песок и не трава. Грунт имел странный, зеленовато-серый оттенок, напоминающий цвет плесени или горной породы, никогда не видевшей солнечного света. Поверхность его была изрыта мелкими отверстиями, похожими на соты, и от неё поднимался лёгкий пар.

— По предварительным данным, — продолжала ведущая, — участок посёлка площадью около семисот квадратных метров исчез вместе с находившимися там людьми и автомобилями. На его месте появился грунт неизвестного происхождения. Эксперты уже назвали это явление Обменом.

На экране возник комментарий какого-то учёного, которого Ковальский не знал. Мужчина в очках говорил быстро, сбивчиво, явно не успевая справляться с собственными эмоциями.

— Мы полагаем, что произошло пространственное замещение. Участок земной поверхности вместе с атмосферой и всем, что на нём находилось, был перемещён в другую точку вселенной, а его место занял соответствующий участок с другой планеты. Учитывая состав атмосферы, который мы предварительно оценили по спектральному анализу…

— А люди, оказавшиеся на другой планете? — перебила его ведущая.

Учёный замолчал, поправив очки нервным жестом.

— Они погибли, — произнёс он тихо. — Почти наверняка погибли. Атмосфера непригодна для дыхания. И это если не учитывать возможные перепады давления, температуры, радиационный фон. Да, мы не знаем, куда именно их переместило. Но шансов выжить у них не было.

«И переместило ли вообще, а не просто растворило».

Ковальский нащупал в кармане блистер «Валидола» и машинально выдавил таблетку. Положил под язык. Ментоловый холод растёкся во рту, привычный и бесполезный, потому что аритмия не лечится ментолом, а лечится покоем, которого у него не осталось. Но ритуал успокаивал. Как Катин деревянный буфет. Как фиалка на подоконнике. Есть вещи, за которые держишься не потому, что они помогают, а потому, что без них руки пустые, а пустые руки начинают трястись.

Посёлок Сан-Блас. Семьсот квадратных метров. Сколько людей помещается на семистах квадратных метрах? Виктор прикинул в уме. Плотная застройка, одноэтажные дома рыбацкого посёлка. Двадцать, может тридцать человек. Может больше, если считать детей. Тридцать человек, которые секунду назад ели завтрак, ругались с жёнами, чинили сети, смотрели телевизор. И которых выдернуло из реальности и швырнуло на поверхность чужой планеты, где нечем дышать. Тридцать секунд, может минута, пока отключается мозг. Они успели увидеть чужое небо? Успели понять?

Ведущая несколько секунд молчала, переваривая услышанное. Потом взяла себя в руки и продолжила:

— Спасибо. А теперь другие новости. Наш корреспондент передаёт данные с Марса, где исследовательский ровер «Странник-3» зафиксировал необычное атмосферное явление.

На экране возникла запись, сделанная камерами ровера. Пустынный, красноватый пейзаж Марса, неизменный и безжизненный. И вдруг, прямо посреди кадра, из поверхности планеты начал подниматься пылевой столб. Он рос стремительно, закручиваясь в спираль, и через несколько секунд достиг высоты в несколько километров. Пыль внутри него двигалась не хаотично, как в обычном пылевом вихре, а упорядоченно, как будто подчиняясь какой-то невидимой силе. Столб продержался около минуты, а потом так же внезапно опал, оставив после себя лишь медленно оседающую взвесь.

— Учёные пока не комментируют это явление, — произнесла ведущая. — Однако отмечается, что частота подобных атмосферных инцидентов на Марсе возросла за последние две недели.

Ковальский нахмурился. Марс. Аномалии добирались уже и туда. Это было плохим знаком. Очень плохим. Если расслоение метрики начало затрагивать другие планеты Солнечной системы, значит, процесс шёл быстрее, чем они предполагали. Хотя, что происходило за пределами солнечной системы, один бог знал.

Ведущая тем временем переключилась на другую тему.

— И в заключение, новости политики. Сегодня утром российская делегация во главе с заместителем министра по глобальной безопасности вылетела в Вашингтон для проведения переговоров с американскими коллегами. Как сообщается в официальном заявлении, стороны планируют обсудить создание совместных средств противодействия аномальным явлениям.

Фраза звучала как название стирального порошка. «Средство противодействия». Средство против пятен на скатерти, средство против жира на плите, средство против расслоения метрики пространства-времени. Просто добавьте в дозатор и запустите цикл. Ковальский усмехнулся, и усмешка вышла кривой, горькой, из тех, которые появляются, когда хочется смеяться и плакать одновременно, и ты не можешь позволить себе ни то, ни другое, потому что сидишь в такси и не пьёшь уже три года.

Хотя, конечно, он знал, что на самом деле обсуждается в Вашингтоне. Квоты. Распределение мест в ковчегах. Графики строительства. Транспортные коридоры для эвакуации отобранных кандидатов. Всё то, о чём говорили на симпозиуме в Москве и что сейчас, в эти самые минуты, превращалось в конкретные цифры и списки. Но миру об этом знать не полагалось. Миру полагалось верить в «совместные средства противодействия».

Он выключил новости и откинулся на спинку сиденья. Машина тем временем выехала из центра города и теперь катила по широкому проспекту, обсаженному молодыми деревьями. Ковальский смотрел в окно и видел обычную жизнь. Обычных людей.

В недавно разбитом парке, мимо которого проезжало такси, две девушки в топах и коротких шортах катили на роликах по тротуару. Они смеялись, так как одна из них что-то показывала другой на экране телефона. Чуть поодаль, по велодорожке, ехали велосипедисты, трое мужчин в ярких футболках. На лавках, расставленных вдоль дорожки, сидели подростки. Лица их были скрыты виртуальными очками, а руки подрагивали, управляя чем-то, чего Ковальский не мог видеть. Мужчина с собакой, лохматым рыжим псом неопределённой породы, неторопливо шагал по газону. Пёс тянул поводок, норовя свернуть к кустам.

На скамейке сидел старик с газетой. Настоящей бумажной газетой, сложенной пополам, которую он читал, держа на вытянутых руках. Ковальский подумал о Фишере, старом немецком учителе, о котором читал в сводке три дня назад. Тоже старик. Тоже ехал куда-то. С цветами. С фотографией жены. Погиб при Обмене, когда поезд Берлин-Темплин разрезало пространственной складкой. Тело нашли с пробитым виском. Цветы, белые лилии, валялись рядом, залитые чужой кровью.

Этот старик на скамейке в новосибирском парке, может, тоже возит цветы. Может, тоже ходит на кладбище. Может, тоже любил женщину, которая теперь лежит под камнем с датами.

Физик отвёл взор. Он слишком много знал. И это знание отравляло каждый взгляд, каждую картинку за окном, каждое лицо. Он смотрел на девушек на роликах и видел кандидатов категории А: молодые, здоровые, фертильные. Смотрел на велосипедистов и прикидывал процент мужчин репродуктивного возраста с профильным инженерным образованием. Смотрел на подростков в виртуальных очках и думал: шестнадцать лет, ещё два года, и они попадут в верхнюю возрастную планку. Успеют? Или не успеют? И за это он ненавидел себя. И не мог остановить такие мысли.

Виктор смотрел на всё это и думал о том, что никто из этих людей ничего толком не знает. Они живут своей обычной жизнью, строят планы, смеются, гуляют с собаками. А где-то в тридцати километрах от них, в глухой тайге, строится объект, который станет последним пристанищем для крошечной части человечества. И большинство из тех, кто сейчас катается на роликах и велосипедах, никогда не узнают о нём. Просто однажды мир перестанет существовать, и они исчезнут вместе с ним, даже не успев осознать происходящего.

В голове, как заевшая пластинка, крутилась дурацкая мелодия. Реклама какой-то сети пиццерий, которую показывали в аэропорту по всем экранам, пока он ждал багаж. Три ноты, назойливые, прилипчивые, и слоган: «Всё будет вкусно!» Всё будет вкусно. Мир рушится, вселенная расплетается на нити, а в голове у ведущего физика-теоретика планеты застряла реклама пиццы. Он попытался вытеснить её формулой, любой формулой, хотя бы уравнением Эйнштейна, но «Всё будет вкусно» упрямо возвращалось, занимая тот участок мозга, который отвечает за фоновые процессы, и Ковальский сдался. Пусть крутится. Мозг всё равно делает то, что хочет, а не то, что ему велят. Тридцать лет в теоретической физике научили его хотя бы этому.

Машина свернула на трассу, ведущую за город. Пейзаж за окном начал меняться. Многоэтажки сменились частными домами, потом дачными посёлками, а потом и они уступили место лесу. Дорога стала уже, асфальт хуже. Такси слегка потряхивало на выбоинах.

Через полчаса они подъехали к блокпосту. Это был не обычный пост ДПС, а полноценное военное укрепление. Бетонные блоки, перегораживающие дорогу, броневик с открытым люком, у которого торчал ствол крупнокалиберного пулемёта. Солдаты в камуфляже и бронежилетах, с оружием в руках. Над блокпостом развевался российский флаг, а чуть ниже, на мачте поменьше, флаг с эмблемой, которой Ковальский не знал, судя по всему, какого-то специального подразделения.

Такси остановилось. Виктор вышел, предъявив документы офицеру, который проверил их с помощью сканера, встроенного в планшет. Сканер пискнул, подтверждая личность, и офицер кивнул.

— Пройдите в зону досмотра, — произнёс он, указывая на небольшое здание за шлагбаумом.

Ковальский послушно прошёл. В здании его встретили двое военных, которые провели стандартную процедуру сканирования, биометрическую верификацию и проверку на наличие запрещённых предметов. Всё заняло не больше пяти минут. После этого его проводили к военному УАЗу, стоящему на другой стороне блокпоста. Это был не обычный УАЗ, а модернизированная версия с усиленной подвеской и бронированными стёклами. За рулём сидел молодой солдат с нашивками сержанта.

— Садитесь, товарищ академик, — произнёс он. — Довезу.

Солдатик, мальчишка лет двадцати двух, с подстриженным под машинку затылком, ждал, пока Ковальский устроится. На приборной панели у него болтался маленький талисман, пластиковый чертёнок с оторванным ухом, привязанный за лапу к зеркалу заднего вида. Физик посмотрел на чертёнка и подумал, что у этого мальчика, скорее всего, есть девушка, которая подарила ему игрушку, и он повесил её в машину, потому что больше вешать некуда, потому что он живёт в казарме и служит на объекте, о назначении которого ему не рассказали, и ездит каждый день по этой грунтовке, слушая рёв мотора, ни о чём не спрашивая.

Сержант проходил по возрасту. Двадцать два. Категория Б, если у него есть техническое образование. Категория В, если нет. Виктор поймал себя на том, что снова считает, и мысленно выругался. Прекрати. Прекрати оценивать каждого встречного, как племенную лошадь. Это люди, а не строчки в таблице. Но голос внутри отвечал: строчки, Витя. Для системы все строчки. И ты тоже строчка. Только перечёркнутая.

УАЗ подбрасывало на кочках, и Ковальский прикусил язык на особенно глубокой выбоине. Во рту стало солоно. Он проглотил кровь, поморщился и машинально потрогал зуб. Коронка на верхней пятёрке шаталась уже месяц. Стоматолог сказал, что нужно менять, записав на приём через две недели. Через две недели. Учёный подумал о том, что может не дожить до приёма, и не из-за аномалий, а просто потому, что коронка вылетит, и он подавится ею во сне, и вот так, бесславно и глупо, закончится жизнь человека, предсказавшего конец вселенной. Подавился коронкой. Катя будет в ярости.

Мысль о жене потянула за собой другую, более тяжёлую. Он не говорил ей про аритмию. То есть сказал, конечно, что нашли, что наблюдают, что ничего страшного. Но не сказал, что кардиолог, тот самый парень, после осмотра отвёл его в сторону и произнёс: «Виктор Сергеевич, с вашим образом жизни, стресс, перелёты, недосып, это может стать серьёзной проблемой. Вам нужен покой». Покой. Покой, когда вселенная рвётся по швам. Покой, когда каждый день приносит новую сводку, и в каждой сводке города, деревни, люди, исчезнувшие без следа.

Лес за окном становился всё гуще. Сосны и ели обступали дорогу с обеих сторон, и солнечный свет с трудом пробивался сквозь их кроны. Воздух, проникающий через приоткрытое окно, приятно пах хвоей и сырой землёй. Где-то вдалеке, за деревьями, послышался низкий, утробный гул, похожий на шум работающего генератора. Через несколько километров деревья расступились, и Ковальский увидел стройку.

Сержант притормозил у последнего поста, и пока проверяли пропуск, физик смотрел на стройку через лобовое стекло, и в голове, вместо рекламы пиццы, вдруг зазвучало другое. Мамин голос. «Витенька, когда ты вырастешь, ты построишь что-нибудь красивое?» Ему тогда было шесть, и он строил из кубиков башню на ковре в питерской квартире. Но башня всё время падала, и мама сидела рядом, улыбаясь. «Я построю ракету, мама». «А ракету это красиво?» «Ракета это красивее всего».

Он построил не ракету. Он построил ковчег. Чёрный, поглощающий свет, похожий на дыру в реальности. Мама бы не назвала это красивым. Мама вообще не дожила. Ушла в две тысячи тридцать девятом, тихо, во сне, как и хотела. Сердце. Наследственное. То же самое сердце, которое теперь сбивалось с ритма у него, у её единственного сына, стоящего перед объектом, призванным спасти кусочек человечества, в который он сам не попадёт.

Да, стройка была огромная. Огромная и совершенно не походила ни на что, что он видел раньше. В центре расчищенной площадки, окружённой строительными лесами и кранами, возвышался корпус Ковчега. Это не было сферой в строгом понимании этого слова. Скорее, он напоминал усечённый икосаэдр, гигантский многогранник, состоящий из плоских матово-чёрных панелей, которые не отражали солнечный свет, а поглощали его. От этого конструкция казалась не совсем реальной, будто дыра в пространстве, вырезанная ножницами из ткани мироздания.

Вокруг Ковчега кипела работа. Десятки строителей в касках и светоотражающих жилетах сновали между лесами, поднимали грузы, сваривали металлоконструкции. Краны, стрелы которых возвышались над площадкой, медленно поворачивались, перенося тяжёлые панели обшивки с грузовиков на каркас. В воздухе висела мелкая бетонная пыль, от которой першило в горле. Гул техники, рёв двигателей, крики рабочих сливались в сплошной, монотонный шум.

Учёный прекрасно знал, что рабочие до конца не знали, что здесь строили. Каждый получал лишь необходимый блок информации, а полная картина была только у некоторых. А сама эта территория являлась закрытой зоной и чужакам сюда вход заказан.

УАЗ остановился у въезда на площадку. Ковальский вышел и несколько секунд стоял, оглядываясь. Он бывал здесь раньше, на этапе проектирования, когда на этом месте была только расчищенная поляна и первые котлованы. Теперь же стройка развернулась в полную силу, и масштаб увиденного поражал.

Он заметил Васильева сразу. Руководитель стройки стоял у главного входа в Ковчег, массивного шлюзового узла с гермодверями толщиной в полтора метра. Рядом с ним находились двое. Мужчина и девушка.

Ковальский сразу узнал мужчину. Капустин. Лицо тощее, острое, из тех лиц, которые на фотографиях всегда выглядят моложе, чем в жизни, потому что камера не улавливает мелких мышечных движений, вот этого постоянного прищура, поджатых губ, привычки слегка наклонять голову, как будто оценивая собеседника на вес. Ковальский видел таких людей десятки раз на совещаниях, в комитетах, в приёмных. Они передвигались по государственной машине, как масло по шестерням, и везде оставляли тонкий, скользкий след.

Капустин работал в аппарате правительства, и занимал какую-то должность, связанную с координацией научных программ. Виктор встречался с ним несколько раз на форумах, но они никогда не разговаривали. Фамилия запомнилась только потому, что была слишком простой, слишком обычной для человека, который явно мнил себя важной персоной.

А вот блондинка являлась здесь явно лишней. На ней было облегающее светлое платье, не рассчитанное на стройплощадку, и туфли на каблуках, которые проваливались в грунт при каждом шаге. Волосы длинные, слишком длинные для того, чтобы их можно было убрать под каску, слишком ухоженные для человека, который приехал сюда работать. На шее тонкая золотая цепочка с кулоном, формы которого Ковальский не разглядел, так как он прятался между грудей. Ногти длинные, с каким-то замысловатым покрытием. Она стояла рядом с Капустиным и смотрела на стройку с выражением человека, которого по ошибке завели не в тот ресторан. Не раздражение. Скорее, недоумение. Что я здесь делаю, и когда мы поедем обратно?

Физик нахмурился и направился к ним.

«Только этого ещё не хватало».

Шагая по утрамбованной земле, он почувствовал, как подошва левого ботинка скользнула на чём-то мокром. Глина. Рыжая сибирская глина, которая липла ко всему и не отстирывалась ни от чего. Ботинки, разумеется, были неподходящие. Те же городские, в которых он летел из Москвы. Катя говорила: «Возьми резиновые, там же стройка». Он не взял. Потому что в портфель не влезали, потому что «потом куплю на месте», потому что опять «потом».

— Академик Ковальский, — произнёс Васильев, заметив его. — Рад, что вы добрались.

Руководитель был грузный мужчина лет пятидесяти, с широкими плечами. Васильев пожал ему руку, и Ковальский ощутил шершавую, мозолистую ладонь, широкую, как лопата. Рукопожатие крепкое, честное, из тех, после которых хочется проверить, на месте ли пальцы. Совсем не то, что, наверное, ватная хватка Капустина. Васильев относился к людям того типа, который Ковальский уважал больше всего и к которому сам, при всех своих научных регалиях, не принадлежал. Люди, которые строят руками. Которые знают, сколько весит мешок цемента, как пахнет горячий металл, какой звук издаёт бетон, когда схватывается правильно. Васильев строил мосты и тоннели тридцать лет, прежде чем его вытащили на этот проект. Он не знал, что такое «расслоение метрики». Но он знал, как положить стену так, чтобы она стояла, когда всё вокруг рухнет. И сейчас это знание стоило больше любой теории.

— Здравствуйте, Аркадий Степанович, — ответил Ковальский.

— Вы знакомы с Алексеем Ивановичем Капустиным? — кивнул на чиновника Васильев. — Он прибыл с инспекцией из Москвы.

Капустин протянул руку. Рукопожатие у него, как и предполагал физик, было сухим и вялым, а взгляд холодный и оценивающий. Физик ответил коротким кивком.

Виктор заметил, что на запястье у Капустина блеснули часы. Дорогие. Тонкий корпус, ремешок из кожи аллигатора, циферблат без цифр, только метки, и фирменный логотип, который учёный не разглядел, но который, несомненно, принадлежал к тому разряду марок, которые знают люди, покупающие такие часы, и не знают все остальные. Часы на руке чиновника, приехавшего инспектировать строительство объекта стоимостью в несколько государственных бюджетов, выглядели как визитная карточка, на которой вместо должности и имени написано одно слово: «свой».

— А это, — указал на блондинку чиновник, — моя ассистентка, Вероника.

Девушка улыбнулась, но улыбка её была механической, лишённой какого-либо тепла. Ковальский ничего не ответил. Ему не хотелось обмениваться любезностями с человеком, который притащил на секретный объект постороннюю, да ещё и пытался выдать её за ассистентку.

Да, ассистентка. Учёный мысленно перебрал все известные ему значения этого слова и не нашёл ни одного, которое описывало бы девушку в облегающем платье и на шпильках посреди стройплощадки секретного объекта. У Соколовой были ассистенты. Жуков, например. Молодой, толковый. У Вронской были ассистенты. Мрачные аспиранты, которые ходили за ней, как утята за уткой, и тряслись от каждого её замечания. Это были ассистенты. А эта девушка с ненатуральными волосами и бюстом, натуральность которого тоже вызывала большие сомнения, явно ассистировала Капустину в иных делах, не имеющих отношения ни к науке, ни к строительству.

Ковальский мысленно отметил, что поговорит об этом с Васильевым позже, о грубейших нарушениях правил.

— Ну что ж, — произнёс руководитель, явно почувствовав напряжение. — Давайте проведём небольшую экскурсию. Я покажу, что уже готово и что ещё в работе.

Они двинулись к шлюзовому узлу. Васильев шагал впереди, показывая дорогу. Капустин следовал за ним, Вероника семенила рядом, морщась и придерживая короткое платье, чтобы оно не поднялось выше нужного. Ковальский замыкал процессию.

— Основной вход, — похлопал ладонью по массивной гермодвери Васильев. — Толщина полтора метра. Композит на основе углеродных нанотрубок, армированный метаструктурой. Выдерживает давление до ста атмосфер и локальные гравитационные флуктуации до пятнадцати же.

— А это много? — спросила Вероника.

Васильев бросил на неё быстрый взгляд.

— Пятнадцать же — это в полтора раза больше, чем гравитация на поверхности Земли. В общем, достаточно, чтобы раздавить человека в лепёшку.

Вероника посмотрела на Васильева с тем выражением, с каким смотрят на официанта, принёсшего не тот коктейль. Ковальский видел, как она переступила с ноги на ногу, и каблук её правой туфли вошёл в щель между плитами пола на полсантиметра. Она дёрнула ногу. Каблук застрял, и ей пришлось наклониться, чтобы вытащить его. Платье при этом натянулось так, что Капустин отвернулся, а Васильев, наоборот, демонстративно уставился во все глаза, как будто обнаружил там нечто исключительно интересное с инженерной точки зрения.

Они вошли внутрь. Шлюзовой узел представлял собой длинный коридор с ещё одной гермодверью в конце. Стены его были обшиты металлическими панелями, на которых тускло светились индикаторы систем контроля герметичности.

— Здесь будет проходить полная санобработка входящих, — пояснил мужчина. — Деконтаминация, проверка на биологические и химические агенты. Это единственный путь внутрь и наружу.

Они миновали шлюз и оказались на нулевом, техническом уровне. Здесь было темнее, чем снаружи, и свет исходил только от ламп, вмонтированных в потолок. Лампы горели пока в тестовом режиме, и их холодный белый свет придавал помещению больничный, стерильный вид.

— Нулевой уровень. Здесь будут располагаться командный центр, медблок, мастерские. Вот здесь…

Он указал на широкий дверной проём, ведущий в помещение, заставленное стойками с оборудованием, быстро утерев пот со лба.

— Ну, здесь будет главный пост управления полем стабилизации.

— Полем стабилизации чего? — спросил Капустин.

— Метрики пространства-времени, — ответил Ковальский вместо Васильева.

Чиновник кивнул с таким видом, будто понял, но учёный знал, что это не так.

Они спустились на уровень минус один. Лестница здесь была уже не временной, строительной, а постоянной, металлической, с рифлёными ступенями. Воздух на нижнем уровне оказался прохладнее, и в нём явственно ощущался запах машинного масла.

— Хранилище, — обвёл рукой Васильев. — Серверные фермы, генетический банк, склады с расходными материалами. Здесь же основные резервуары с водой.

Он повёл их по коридору, указывая на помещения, которые ещё предстояло оборудовать. Где-то уже стояли серверные стойки, опутанные кабелями. Где-то виднелись большие металлические контейнеры, в которых, как догадался Ковальский, будут храниться семена растений и замороженные эмбрионы.

— А это что? — указала на массивную дверь с предупреждающей маркировкой Вероника.

— Реакторный отсек, — ответил поспешно мужчина. — Туда посторонним вход запрещён. Сверхпроводящие катушки, системы охлаждения, генераторы поля. Если честно, я и сам там мало что понимаю.

Они поднялись на жилые уровни. Здесь было светлее, но ненамного. Коридоры тянулись узкие, с низкими, почти давящими потолками. По обеим сторонам коридоров располагались двери, ведущие в жилые ячейки.

— Модульные капсулы, — открыл одну из дверей Васильев и пропустил гостей внутрь. — Три на четыре метра. Кровать-трансформер, складной стол, компактный санузел. Всё рассчитано на минимальное потребление пространства и ресурсов.

Девушка заглянула внутрь и скривилась.

— И сколько людей будет здесь жить?

— От двух до четырёх человек в каждой ячейке. В зависимости от состава семьи.

— Но это же ужасно тесно! — воскликнула она. — Здесь даже бассейна нет. И окон. Как в тюрьме.

Ковальский почувствовал, как челюсть сжалась. Шатающаяся коронка отозвалась лёгкой болью. Бассейн. Она сказала «бассейн». В ячейке три на четыре метра, рассчитанной на то, чтобы сохранить человеческую жизнь, когда вселенная перестанет существовать, эта девушка, про которую он сейчас думал словами, которые Катя бы не одобрила, спрашивает про бассейн.

Он вспомнил Окойе. Людей в Конго, которые проживали неделю за сутки и умирали от голода. Вспомнил посёлок Сан-Блас, семьсот квадратных метров, тридцать человек, чужая планета, нечем дышать. Вспомнил поезд в Лос-Анджелесе, белые лилии в крови, бейсбольную перчатку на разрытом поле. И эта девушка, стоящая на шпильках в ковчеге, который строили сотни людей в три смены, в тайге, в грязи, в бетонной пыли, спрашивает, почему нет бассейна.

Виктор, стоявший в дверях, резко повернулся к ней. Его голос прозвучал сухо и жёстко, гораздо жёстче, чем он сам ожидал.

— Милая барышня, мы строим не для удобства.

Вероника осеклась и уставилась на него. Капустин поджал губы.

— Академик, позвольте, — произнёс он тем самым взвешенным, сухим тоном, который, вероятно, считал дипломатичным. — Моя ассистентка всего лишь высказала своё мнение. Я не вижу причин для резкости.

Учёный перевёл взгляд на чиновника. Внутри него поднималась волна раздражения. Он смотрел на Капустина и думал о том, что такие, как он, уже сейчас пытаются встроиться в новую реальность, ещё даже не понимая, что это за реальность. Чиновник тащат за собой своих «ассистенток», свои амбиции, свои представления о том, как всё должно быть устроено. И они будут в очереди на места в ковчегах. Будут. Потому что у них связи, потому что они умеют договариваться, потому что они всегда оказываются в нужном месте в нужное время.

А такие, как он сам, Ковальский, со своей женой, они в эту очередь не попадут. Он знал это. Знал, но предпочитал не думать. Ему было уже далеко за пятьдесят, и он слышал, что отбор планируется проводить среди людей от восемнадцати до сорока пяти лет, и не абы кого, а специалистов, способных поддерживать жизнедеятельность ковчега после того, как внешний мир перестанет существовать. Старый физик-теоретик, даже тот, чьи идеи легли в основу проекта, в эти критерии не вписывался. Как и его жена.

Он собирался ответить Капустину, возможно, даже резче, чем следовало, но в этот миг мир вокруг них изменился.

За мгновение до того, как ноги оторвались от пола, Ковальский заметил странное. Свет от ламп в коридоре не просто мигнул, а он сместился, словно пространство между источником и глазом внезапно растянулось. Звук шагов Васильева стал глухим, как под водой. А потом гравитация исчезла.

Это произошло без предупреждения. Без вспышки, без звука, без каких-либо признаков, которые могли бы предупредить о надвигающейся опасности. Просто в одно мгновение Ковальский почувствовал, как его тело теряет вес.

Ноги оторвались от пола. Сначала на несколько сантиметров, потом выше. Он судорожно схватился за косяк двери, но инерция уже несла его вверх. Вокруг, в узком коридоре, происходило то же самое. Инструменты, оставленные рабочими, каски, куски арматуры, всё это медленно поднималось в воздух, кружась и сталкиваясь друг с другом, как обломки в невесомости.

Вероника даже не успела взвизгнуть. Она просто открыла рот в беззвучном крике, судорожно хватая воздух. Капустин замер, вцепившись побелевшими пальцами в косяк двери. Его глаза были широко распахнуты, а из уголка рта на подбородок медленно потекла нить слюны, которая тут же оторвалась и повисла в воздухе идеальной дрожащей сферой.

— Держитесь! — крикнул Васильев.

Сам он уже висел почти под потолком, вцепившись в выступ стены обеими руками. Лицо его побагровело от напряжения, но голос оставался ровным.

Ковальский попытался ухватиться за что-то ещё, но пальцы соскользнули с гладкой поверхности панели. Физика подняло выше, уже на метр от пола, и он чувствовал, как желудок подкатывает к горлу от внезапной невесомости. В голове билась одна мысль: вот оно. Началось. Здесь. Сейчас.

Снаружи взвыла сирена. Её звук, пронзительный и резкий, заполнил всё пространство. Где-то вдалеке послышались крики, топот ног, лязг металла. А потом всё закончилось.

Так же внезапно, как и началось. Гравитация вернулась, и все, кто висел в воздухе, рухнули вниз. Ковальский ударился коленями о бетонный пол и почувствовал острую боль, но почти не обратил на неё внимания. Он хватал ртом воздух, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Пот выступил на лбу и теперь стекал по лицу, солёный и холодный.

Рядом грохнулась Вероника. Она не удержалась на своих нелепых шпильках, подвернула ногу и свалилась на зад, выставив руки вперёд. Платье её задралось, волосы растрепались, и сейчас она совсем не походила на ту холёную блондинку, которой была минуту назад. Она была просто испуганной девчонкой, сидящей на грязном полу и тяжело дышащей.

Капустин устоял, хотя и с трудом. Он опёрся о стену. Лицо чиновника было бледным до синевы, губы дрожали. Пиджак съехал набок, и он машинально поправил его, хотя это движение выглядело сейчас совершенно неуместным.

Васильев, спустившийся с потолка с ловкостью, которая выдавала в нём опытного строителя, уже стоял на ногах и оглядывал коридор.

— Все целы? — спросил он.

— Кажется, да, — выдохнул Ковальский.

— Это оно? — облизал пересохшие губы Капустин. — Это аномалия, да?

— Локальная гравитационная флуктуация, — произнёс Виктор, поднимаясь с кряхтением с колен и стирая пот со лба. — Метров десять в радиусе. Судя по тому, что всё прекратилось, она была кратковременной.

— Кратковременной, — повторил мужчина. — Кратковременной. А если бы не прекратилась?

Физик не ответил. Он знал ответ, и он не хотел его озвучивать. Если бы аномалия продолжилась, их могло поднять выше, намного выше, а потом, когда гравитация вернулась бы, они разбились бы насмерть. Или не разбились. Могло быть хуже.

Ковальский потёр колено, которое уже наливалось тупой болью. Он подумал о том, что впервые в жизни его тело оказалось в том самом «возмущении метрики», которое он описывал в формулах десять лет. Десять лет он оперировал тензорами, координатами, компонентами метрического поля. Абстракциями. Элегантными математическими конструкциями, которые существовали на бумаге и на экранах компьютеров. А сейчас эта абстракция подняла его в воздух, ударила коленями об пол и оставила привкус крови во рту от прикушенного языка. Абстракция стала конкретной. Стала тем, чем всегда была. Реальностью, которая не спрашивает разрешения.

В коридор вбежали люди в форме. Охранники, судя по нашивкам, спецподразделение внутренней охраны. Один из них, рослый мужчина с автоматом наперевес, подскочил к Васильеву.

— Сработали датчики. Что произошло?

— Гравитационная аномалия, — коротко ответил руководитель. — Уже прошла. Проверьте остальные сектора, доложите о возможных пострадавших.

Охранник кивнул и исчез так же быстро, как появился.

Ковальский стоял, прислонившись к стене, и пытался выровнять дыхание. Рука сама полезла в карман за «Валидолом». Вторая таблетка за утро. Ментоловый холод, знакомый и бесполезный. Сердце колотилось, и он считал удары, как считал бы метроном: раз-два-три-пауза-раз-два, вот так, с этой характерной запинкой на каждом третьем ударе, которую кардиолог называл «экстрасистолой» и которая ощущалась, как будто кто-то спотыкается внутри грудной клетки. Не больно. Не страшно. Просто неправильно. Как пропущенная ступенька на знакомой лестнице.

— Мы будем продолжать экскурсию? — спросил Васильев, хотя его голос звучал не слишком уверенно.

— Нет, — отрезал Капустин. — На сегодня, пожалуй, хватит.

Он помог подняться Веронике, которая всё ещё сидела на полу, и та, морщась, поправила платье, которое бестыже задралось до бёдер, обнажая ноги в чулках. Взгляд её больше не был скучающим. Теперь в нём стоял самый настоящий, животный страх, и Ковальский не мог её в этом винить.

Они двинулись к выходу. Проходя по коридорам, ещё недавно казавшимся просто тесными и неуютными, а теперь выглядевшими почти зловеще в своём молчании. Учёный думал о том, что этот объект должен будет выдержать нечто гораздо более страшное, чем кратковременная гравитационная флуктуация. Он должен будет сохранить человеческую жизнь, когда сама реальность начнёт рваться на части. И, глядя на эти стены, на эти узкие коридоры и тесные жилые ячейки, как в какой-нибудь подводной лодке, он пытался понять, сможет ли Ковчег выполнить свою задачу. Но мужчина не знал ответа. Никто не знал.

Они вышли наружу, и Ковальский с облегчением вдохнул свежий воздух. Солнце стояло уже высоко, и день обещал быть по-настоящему жарким. Стройка гудела своим обычным шумом, будто ничего не произошло. Только сирена, всё ещё звучащая где-то вдалеке, напоминала о том, что минуту назад они находились в опасности.

Капустин, всё ещё бледный, но уже взявший себя в руки, подошёл к Ковальскому.

— Академик, — произнёс он. — Мне кажется, нам стоит держаться в рамках профессиональной вежливости, несмотря ни на что. Мы делаем одно дело.

Чиновник произнёс это негромко, и в голосе его появилась новая нотка, которой не было раньше. Не примирительная, нет. Скорее, деловая. Как у торговца, который предлагает невыгодную сделку, но упаковывает её в красивые слова. «Профессиональная вежливость». «Одно дело». Ковальский подумал, что Капустин, вероятно, произносит эти фразы на каждой встрече, с каждым собеседником, как заученную формулу. Подставь имя, подставь контекст, добавь рукопожатие. Универсальный пакет для любой ситуации. Работает с министрами, с генералами, с учёными, с прорабами. Со всеми, кроме тех, кто видит, что за упаковкой пусто.

Виктор посмотрел на него пристально, на секунду сжав губы.

— Мы делаем одно дело, — повторил он. — Но по разным причинам. И я очень надеюсь, что ваша ассистентка подпишет все необходимые документы о неразглашении. Потому что её присутствие здесь — это нарушение, которое может стоить нам всего проекта.

Чиновник быстро кивнул, но ничего не ответил. Он развернулся и направился к своей машине, которая ждала у въезда на площадку. Вероника засеменила за ним, прихрамывая на подвернувшей ноге.

Васильев подошёл к Ковальскому и встал рядом.

— Он не просто так приехал, — произнёс он негромко.

— Я знаю.

— Он из комиссии по отбору. Негласной. Той, что составляет списки.

Виктор кивнул. Он уже и сам понял это. Капустин был одним из тех, кто решал, кому жить, а кому умирать. И то, что он приехал сюда лично, а не прислал помощников, говорило о многом. Он осматривал свои будущие владения. Как хозяин, проверяющий дом перед покупкой.

— А девушка? — спросил Ковальский.

— А девушка просто девушка, — ответил мужчина, пожимая плечами. — Ему плевать на протоколы, потому что он считает, что протоколы для таких, как мы, а не для таких, как он.

Васильев снял каску и вытер лоб тыльной стороной ладони. Жест усталого человека, который знает, что вечер не принесёт отдыха, и даже не пытается надеяться.

— Знаете, Виктор Сергеевич, — проговорил он, глядя вслед машине Капустина, — я тридцать лет строю. Мосты, тоннели, подземные переходы. Я всегда знал, для кого строю. Для людей, которые будут ходить по моим мостам, ездить через мои тоннели. А здесь я строю и не знаю, для кого. Нет, я понимаю, для людей. Но для каких? Кто войдёт сюда? Вот этот, в пиджаке, со своей «ассистенткой»? Или тот парнишка, сержант, который каждый день возит гостей по грунтовке и молчит?

Ковальский посмотрел на него.

— Вы знаете ответ, Аркадий Степанович.

— Знаю. Потому и спрашиваю.

Они помолчали. С площадки доносился лязг металла и крики рабочих. Кран медленно разворачивался, неся очередную панель обшивки, и панель покачивалась на тросах, чёрная, матовая, как кусок ночного неба.

— Мой сын, — произнёс вдруг Васильев. — Двадцать восемь лет. Электрик. Живёт в Барнауле. Жена, дочка маленькая. По вашим критериям он проходит, наверное?

Физик не ответил. Он знал, что собеседник не ждёт ответа. Он ждёт подтверждения того, что кто-то наверху помнит о людях, которые строят ковчег, но которых никто не внёс ни в какие списки.

— Я поговорю с кем нужно, — произнёс Ковальский.

Он не знал, сможет ли выполнить это обещание. Но не сказать его не мог.

Мужчина повернулся к Ковчегу и стал смотреть на его чёрные, поглощающие свет грани. Где-то внутри этой конструкции, в тесных жилых ячейках без окон и бассейнов, будут жить люди. Они будут дышать переработанным воздухом, питаться гидропонной зеленью и ждать, пока внешний мир либо умрёт окончательно, либо возродится заново. И Ковальский попытался представить, каково это. Просыпаться каждое утро и знать, что за стенами твоего убежища нет ничего. Нет неба, нет земли, нет космоса, нет времени. Только пустота, и надежда, что твой крошечный пузырь реальности не лопнет.

Тесно, неуютно, неудобно. Да. Но у них будет шанс. У тех, кто попадёт внутрь, будет шанс. А у тех, кто останется снаружи, шанса не будет. И перед этой простой, чудовищной истиной все разговоры о бассейнах и квадратных метрах казались настолько ничтожными, что Ковальскому хотелось смеяться. Но он не смеялся. Он знал правила отбора. Возраст за пятьдесят, хроническая аритмия, выявленная на медосмотре месяц назад. Место главного теоретика уже было передано его бывшему аспиранту, который сейчас работал с Соколовой. Он был архитектором этого ковчега, но не его пассажиром. И его это устраивало, так как других вариантов не имелось.