Питомцы. Глава 6 неполная

Огромные инопланетные глаза безухой кошки завораживали. Трудно было игнорировать их присутствие. Узкая морда, отсутствие типичных кошачьих щёк, создавали фантастическое впечатление. Глядя на это серьёзное, неприязненное животное, невольно верилось в паранормальное. Ушка была живой иллюстрацией к заявлению, что кошки — существа из другого мира.

Шли дни. Её деревянная походка понемногу расслаблялась, путешествия по квартире становились всё дольше и увереннее, а желание получить новую порцию еды мотивировало на знакомство со всеми домочадцами. Кладезью вкусного и неполезного явилась дочь, и Ушка искала её, регулярно проверяя, не ест ли девочка что-то лакомое.

В разряд вкусного попадали, в первую очередь, все молочные продукты. Ушка даже пила чай с молоком, засунув свою острую худую морду в стакан на столе. Она обожала сметану и мороженое, воровала майонез и блины, вгрызалась в булочки "со сливками" прямо с рук, не заботясь о том, что кто-то эту булочку уже ест. Любила несолёный крекер "рыбки" — хрупала их, как сухой корм, ела свежие огурцы, сыр и сливочное масло, любила крем — любой, никакой торт или пирожное нельзя было оставить без присмотра... За неимением того, что повкуснее, она зализывала собачью миску до зеркального блеска, хрустела её сухим кормом и недоглоданными говяжьими мослами, воровала хлеб и любую еду с плиты: жареную картошку, кашу, постный чечевичный суп — хлебала бульон из кастрюли... Она нагло лезла на все поверхности в доме, в поисках пищи: по столам, шкафам и полкам, пару раз обжигала лапы на электроплите, спала, свернувшись клубочком в раковине на кухне... Маму дико возмущала бесцеремонность этой кошки, но на её возмущение та лишь поднимала взор своих космических глаз, и мама ретировалась ни с чем. Ушка воровала не только еду. Ей нравилось всё мягкое, маленькое и гладкое. Она прятала на мамином диване и за столом, под батареей, нитки, мячики, кости, игральные фишки и кубики, декоративные камушки и фигурки из "киндер-сюрпризов". Она никогда не мяукала — или угрожающе рычала, или требовательно сопела носом. Усвоив, что Мурзик не представляет для неё особой опасности, Ушка начала его бить за навязчивость, но, в целом, игнорировала. С собакой она впервые встретилась, когда мы пришли с прогулки, а она вылизывала Корсину миску. От такой наглости, у псины, кажется, перехватило дыхание, и она бросилась на наглую тварь, но тварь застыла на месте, глядя в сторону, выдержала секундную паузу, и завращала своими огромными глазами, с нарастающим утробным воем. Корса только и успела — клацнуть зубами и сесть на жопу, в растерянности. Вой продолжался, и кошка развернулась к собаке, изгибая спину "верблюдом"... Корса попятилась сидя, и тут же бросилась в кухню, спотыкаясь и наступая на котов, в коридоре.

Собаку Ушка больше не боялась, но при её приближении, начинала вращать глазами. Это было очень выразительно. И выть не надо — Корса сразу уходила, от греха подальше. С Васькой всё было сложнее. На кошкины глазищи он, попросту, не смотрел, а завываний её не слышал. Он нападал на кошкин хвост, выпрыгивал на неё из засады, и регулярно проверял — чего она там ест: вдруг и ему понравится. Он доводил Ушку до таких приступов бешенства, что она бросалась на наглого котёнка, и драла его задними лапами, вгрызаясь в голову и шею несчастного. Кот разевал рот — голоса у него не было — и отчаянно вырывался, совершенно не понимая, за что ему такая трёпка. Услышав шум, Корса начинала лаять, а если не была привязана, то бросалась на выручку белому коту: она кусала Ушку за бок, отвлекая её внимание на себя, а когда Васька получал возможность вырваться и сбежать, убегала сама. После такой выволочки, Вася сидел где-нибудь в углу, обиженный и грустный. К нему обязательно приходил Мурзик, напуганный этой ссорой, глядел сочувственно, своими круглыми страдальческими глазами, и ложился рядом. Полежав немного, он начинал вылизывать Васину голову или бок, и котёнок жался к нему, вибрируя и расслабляясь. Спустя время, он нападал на сочувствующего кота, трепал его, как игрушку, и уже Мурзик спасался бегством, прячась за собаку. Васька бежал за ним, но дуреть возле себя Корса не позволяла, лаем и легкими покусами успокаивая враждующих. В конце концов, все трое засыпали на собачьей подстилке, а Ушка издали смотрела на них, как на врагов.

Собаку привязывали дома всё реже. Я сменила работу, и мама часто кормила Корсу, в моё отсутствие. Только совсем дурная голова кусает руку, её кормящую, а Корса, хоть и была дурной, но не настолько. Они много играли с Юлей дома, и дочь начала отказываться от совместных прогулок — ей хватало общения с собакой. А мы, пользуясь свободой, гуляли всё дольше и дальше. Корса обожала общение с сородичами, и неслась знакомиться ко всем собакам, встреченным на пути. Не все они разделяли её восторг. Отпуская псину с поводка, я зорко осматривалась всё время, чтобы заметить чужую собаку раньше неё. Заметив, подзывала Корсу и брала на поводок, чтобы выяснить, можно ли познакомиться с новым другом. Если хозяева были не против, мы подходили ближе, давая псам возможность обнюхаться, и только при взаимном интересе, я отпускала свою красотку с поводка. Она могла бегать часами, нападая на напарника по игре, подминая его под себя передними лапами, и давя его к земле широкой грудью. Кобели пытались заскакивать на неё, не столько для демонстрации своих кобелиных намерений, сколько для выражения восторженных эмоций от игры в целом. Корса ловко уворачивалась от подобных захватов, кусая кобелей за морду и передние лапы. Получив отпор, пару раз, они, как правило, прекращали попытки выразить восторг, и нападали, стремясь ухватить подругу зубами за глотку. В такие моменты Корса сбивала противника с устойчивой позиции, и подминала передними лапами, прижимая к земле.

Мне много раз говорили, что борется Корса профессионально: все эти уловки, захваты, и стремление не залезть на противника, а прижать его голову к земле — говорят об особом виде дрессировки. Что это за вид, я так и не выяснила, а Корсу не дрессировала вообще, в полном понимании этого слова. Команды "сидеть", "лежать" были функциональными, и пришли, как само собой разумеющееся, как и "ко мне", "нельзя" или "Корса, бть!" — когда не слушается с третьего раза. После злого окрика я шла сама, с поводком наперевес, преследуя собаку по пятам, вызывая у неё приступ панического ужаса, поэтому, в большинстве случаев, "команда" работала. Корса прекрасно понимала, что лучше подойти и получить вкусняшку, чем бежать потом, неведомо куда. Остальные же команды использовались, как игра. Если собака просит что-то, не дашь же просто так. За остаток Юлиного бутерброда, Корса могла подать голос или лапу, или другую лапу... А навыки борьбы, я думаю, пришли к ней по наитию: боролась она много, и будучи неуклюжей, должна была найти способ победить противника.

Из угловатого подростка, она превратилась в нечто среднее, между лабрадором и овчаркой. Ростом до колена, Корса обладала массивной широкой грудной клеткой, выраженной мускулатурой плеч и спины. Широкая крепкая шея позволяла ей удерживать голову на месте, даже если более крупная и взрослая собака тянула палку в сторону, отбирая у Корсы. Наша собака только глаза косила, стоя прямо, чуть согнув лапы, и рыча, до пены на губах. Когда она была маленьким щенком, это объяснялось пропорциями: щенки компактнее и сильнее, имеют крепкие челюсти, и не раз маленькую Корсу, и вовсе, уносили на палке всякие доги и доберманы, но теперь пропорции хромали больше, чем она сама. При столь массивном, крепко сбитом  корпусе, генетически, похоже, взятом у отца, она бегала на маминых длинных и тонких ногах, имея маленькую вытянутую голову. А сломанный в младенчестве хвост, был копией лабрадорской "морковки". По окрасу она тоже больше походила на светлого лабрадора, чем на гончую или овчарку. Короче, из чёрного овчаро-подобного щенка с рыжими подпалинами, выросла этакая тяжёлая тумбочка на ножках-зубочистках, с хвостом-морковкой, окраса — "чай с молоком". Хвост и голова были пропорционально правильными, между собой, и даже длинные тонкие ноги к ним безупречно подходили, но тело получилось слишком крупным. Те, кто видел Корсу впервые, неизменно качали головой — собаке надо похудеть, и каждый раз я подзывала её и показывала рёбра. Скрытые густой шерстью, с невероятно густым и плотным подшёрстком, они прощупывались очень хорошо, и были даже видны, особенно, когда собака обходила меня кругом. Живот подтянут, и не виден ни с какого ракурса, а талия ярко выражена при взгляде сбоку или сверху. При любом движении мышцы перекатывались под плотной шкурой стальными волнами.

— Так она у вас худая! — восклицают наблюдатели, только что подозревавшие у Корсы лишний вес, — Вы её не докармливаете!

— Ест она очень хорошо, просто бегает много. Ну и при особенностях её фигуры, перекормить эту собаку опаснее, чем недокормить. Если она разжиреет, как она ходить будет на своих тоненьких ножках?

В ветеринарной клинике висел плакат, про определение степени ожирения и худобы у собак и кошек. Судя по нему, Корса баланстровала между нормальным весом и худоватым, но до худого не дотягивала: позвонки и кости таза не прощупывались легко, и уж тем более, не просматривались. Однако, на первый взгляд, все, без исключения, советовали ей худеть.

— Такое впечатление, что она грудину взяла себе от какой-то бойцовской породы, — говорит девушка, хозяйка лабрадора по имени Рон, — к такой грудной клетке нужны короткие мощные лапы, как бульдога. У Рона грудь уже в полтора раза, а ведь он старше, и всё-таки, кобель.

— Да, — соглашаюсь я, — что-то пошло не так.

— Но ты посмотри на моего Рона — они же похожи! И окрас, и хвост морковкой, и рост... Только у него лапы покороче, и морда шире. Наверняка у неё в помеси был лабрадор!

— Ну, мать я видела, там лабрадор близко не стоял. А про отца только слухи. Говорят, овчарка.

— Гены лабров, между прочим, доминантные. Так что лабрадором мог быть дедушка.

— Гончей батя или овчара?

Девушка задумалась на секунду, и рассмеялась.

Хотя, конечно, факт: со спины собаки были, как родные.

Добродушный Рон был нашим лучшим другом три года, пока не остепенился настолько, что ретивая Корса уже не могла заставить его бегать дольше пятнадцати минут. Она была моложе года на четыре, и в конце концов, потеряла интерес к равнодушному приятелю: подбегала, они чинно обнюхивались, Корса лаяла на всю улицу, требуя от парня активности, и бежала дальше, по своим делам. Но это потом, а пока они нарезали круги по полянам и безлюдным аллеям, угрожающе рыча, и валясь на землю, в схватке.

Корса была приветливой собакой, и радостно бежала знакомиться ко всем подряд: детям, кошкам и собакам. Особенно меня смущала её активность, по отношению к детям. Корса считала, что все они — как Юля, и будут с ней играть, и мне приходилось удерживать её на  коротком поводке, при виде чужого ребёнка.

Если малыши интересовались ею, а их родители были не против, я подпускала собаку ближе, и она, обнюхивая ребёнка, вызывала у него весёлый смех, и радовалась сама. Таких случаев было много, очень, гораздо больше, чем криков: "Уберите собаку! Почему она без намордника?!"

Крикуны кричали всегда, не зависимо от обстоятельств. Зазевалась ли я, и Корса подошла слишком близко к санкам, или мы с ней ушли на газон, предоставив весь тротуар паре мамочек с велосипедами — неважно. Кто хочет заявить о своём недовольстве жизнью, тот заявит. И о недовольстве, и о правах, и о том, как "Мимо соседской девочки, однажды, пробежала собака, так у неё до сих пор, глазки косят! А ей уже тридцать лет!"

Всякое бывало. Но не было случая, чтобы Корса нанесла кому-то серьёзный урон, напугала бы или уронила ребёнка. Пик её наглости и моей невнимательности случился, когда она, проходя мимо, сунула свой длинный нос в закрытую коляску, и малыш оттуда весело завизжал. Меня чуть удар не хватил, а мама этого малыша, смеясь, попросила разрешения погдадить собачку. Оказывается, у них тоже дома есть пёс, восточно-европейская лайка... Однозначно, мне в тот раз, сказочно повезло.

Весной мы познакомились с шарпеем Чарли и его хозяйкой. Она рассказала, что взяла этого шарпея по объявлению: кто-то обнаружил его на свалке и просил помочь. Прежних владельцев установить не удалось, деньги на лечение собирали всем миром: пёс был искусан другими неизвестными собаками — плоть была вырвана кусками, с боков и спины, прокушена и воспалена морда, из-за чего он не мог есть, дышал с трудом, и почти ничего не видел. Женщина прониклась историей собаки, и стала помогать, по мере сил, изъявив, наконец, желание забрать шарпея себе.

— Вы бы видели, какие ужасные шрамы у него были! — увлечённо рассказывала женщина, пока Корса, сделав круг по тающим сугробам, слякоти, сухим прошлогодним зарослям крапивы и репейника, по стоянке, и крутой, убегающей вверх по склону, дорожке, тыкалась мордой в Чарли, а он рявкал на неё басом, и Корса, отпрыгнув, шла на следующий круг, — он же лысый почти: шёрстка коротенькая... Одни шрамы. Кожа складками — заживает плохо, рубцуется... Глаз один то зарастал, то воспалялся, то, вроде, нормально уже, а через неделю снова гной, отёк... Это было ужасно! Его спасла молодость. Только молодость... Ему было всего около двух лет, когда всё это случилось.

— А шрамы? Такие ужасные шрамы не могут уйти просто так. Какое чудо с ними случилось? — поддерживаю я беседу, чувствуя, что женщина очень хочет рассказать свою историю. А я не прочь её послушать.

— Сера и рубец. Это, действительно, стало нашим чудом. Вы даёте своей собаке рубец?

— Нет, а что это?

— Говяжий рубец — это кусок коровьего желудка. Продаётся на рынке, в мясных магазинах... Лучше брать нечищенный, лохматый, серый. А сера кормовая в ветаптеках есть, и в сельхозмагазинах, где комбикорм продают. Серу добавляю всегда, в каждую порцию еды, по немножку. И рубец даю кажды день. Мне один охотник сказал — от рубцовой ткани только рубец и поможет... Вот, я стала кормить рубцом, и стало лучше, лучше... Теперь уже и проблемы никакой нет, только шрамы остались.

— Да их почти не видно. И не подумаешь, что ситуация была такой плохой.

— Вот, смотрите. Чарли! Иди сюда!

Чарли послушно останавливается, позволяя нам догнать себя. Хозяйка разглаживает его складчатую шкуру, и я отчётливо вижу на его шерсти пятна, словно пёс покрыт искусными заплатами. Каждая такая заплата обведена перевитой, перетянутой серой кожей, будто швом. Иногда такие "заплаты" перекрывают друг друга, а в некоторых местах бугрятся, как накладные карманы. Мелкие шрамы, как брызги на шерсти, вблизи похожи на рассыпь бородавок, от булавочной головки до копеечной монетки, по размеру. Но все эти, будто инородные, куски и пятна, покрыты шерстью.

— Видите? Видите?! Мне сказали, так и будет — лысый, плешивый... Я ему заказала комбинезонов на все сезоны. Зимние-то носим, конечно, и сейчас... Но он оброс! Вы видите? На нём не было живого места, только лапы, а корпус, голова, морда — он весь обглоданный был! То ли натравили на него собаку, то ли он пытался прибиться к стае, и его не приняли, но он весь был искусан так сильно, что должен был умереть!

— Удивительно! Как хорошо, что его нашли! — поддакиваю я восхищённо, размышляя, какие адские боли и страх пережил этот несчастный пёс.

— Да! Я его увидела, и поняла, что не смогу пройти мимо. Операции, уход, восстановление — это далеко не все проблемы, которые я принесла с ним в дом.

— А что ещё?

— Поведение! Он был ужасно напуган, и стал очень злым. Чарли ненавидел собак, детей, кошек и птиц. Он и людей переносил с трудом. Любое животное поблизости вызывало у него приступ ярости. Знали бы Вы, сколько он перекусал животных! А на меня сколько раз бросался!

Женщина закатывает рукав куртки, демонстрируя глубокие короткие шрамы, россыпью покрывающие её руки.

— Ноги не лучше... Он не со зла. Просто, когда разозлится, то уже не понимает, на кого бросается. Пока я поймаю, пока зафиксирую, пока он успокоится — успевает цапнуть, и не раз.

— Но сейчас, вот, на Корсу, он же не нападает?

— Знаете, сколько труда в это вложено? Да, он легче сейчас переносит крупных собак. А мелких животных ненавидит по-прежнему. И детей не любит. Только где ребёнок покажется, мы сразу уходим. Мы уж и гуляем-то, вот, по таким местам, где не ходят с детьми нормальные люди. Чарли не виноват, понимаете? И он стал гораздо спокойнее. Раньше бы, скажем, полтора года назад, он бы вырвал кусок из ляжки Вашей Корсы, просто за то, что она пробежала мимо. А уж к своей морде он бы её морду и вовсе не допустил. Обнюхаться с ним было самоубийством.

— Как же Вы добились таких успехов?

— Комплексно. Кастрировали его, чтобы он не так сильно реагировал на кобелей и сук, чтобы уравнять всех перед ним. Дистанцией — ни к кому не подходили слишком близко. Медикаментозно — ветеринар прописывал успокоительные...

— Ну и дрессировка, конечно?

— Ну, как... Конечно, мне сразу посоветовали обратиться к кинологу. Я взяла какие-то, якобы, проверенные контакты, и записалась на занятия к одной женщине... Она сказала, что решит проблему послушания за месяц ежедневных тренировок. Но мы не стали ходить.

— Почему?

Я видела, что хозяйка Чарли очень не хочет продолжать эту тему, но мне же интересно! Она помолчала, подбирая слова, а потом резко сказала:

— Вы понимаете, в каком он был состоянии?! Весь покрытый рубцовой тканью, кожа стянута, морда в швах... А она его на удавке таскала! За малейший рык она душила его!

— Она это как-то объяснила? — осторожно спрашиваю я. Женщина успокаивается, молчит пару минут, и говорит расстроенно, без обвинений, но с огромной грустью:

— Она говорит, что хорошо знает эту породу, что у неё стаж и профессионализм, и давно отработанные схемы... Я не знаю, может, это так и должно быть, может, она всё правильно делала, работала на результат... Но он же не просто представитель породы, понимаете? Он ранен, болен, напуган... Он злой был не потому, что характер у него злой, а потому что довели его. Злая собака — она доминирует, да? Ей нужно знать, что хозяин сильнее, быстрее, и она его боится — наверно, как-то, так. А Чарли злой, потому что защищается. Потому что боится боли, которую хорошо помнит. Тут должен быть другой подход, я думаю. А она пугает его ещё больше. Он не пытается доминировать, а, значит, она не сможет достичь своей цели, в принципе, ведь её цель — опустить его в иерархии с человеком. Он не борется с ней за власть, он пытается выжить! Значит, её тренировки ничего не изменят, зачем и деньги тратить?

— И Вы забросили дрессировку?

— Я пошла к другому кинологу, но там оказалось не лучше. Электроошейник, испуганные глаза человека, который, как мне кажется, должен бы смотреть не со страхом и отвращением, а с сочувствием... Сами занимаемся. Как можем, так и занимаемся. Со мной он просто ангел, когда рядом никого нет. Теперь научился мириться с некоторыми людьми и собаками рядом, во время прогулок. Гостей не любит. Но это ничего, к нам никто и не ходит. Мы справимся.

Я смотрю, как Корса, завершая очередной круг, тычет шарпея носом в бок, а тот рявкает на неё, безо всякой злобы: знает, что она сию секунду убежит. И Корса, взмахнув длинными лапами, уносится вдаль по тропинке, а Чарли тяжело идёт в гору, иногда останавливаясь, чтобы обнюхать кусты, жухлый снег, и стволы деревьев. Хочется погладить его плюшевую голову, но я уже знаю, что этого делать нельзя. При нашей первой встрече, я протянула к нему руку совершенно машинально, когда он начал изучать своим носом мои ноги, и пёс отстранился, глядя исподлобья. Я руку сразу убрала, и больше не пыталась его приласкать, а потом его хозяйка поведала всю эту историю... Я вспоминаю нашу первую встречу и удивляюсь про себя: не зарычал, не оскалился... Просто посмотрел. А вот на Корсу, правда, рявкнул. Она хотела с ним поиграть, а он замер на месте и гавкнул так, что она отпрыгнула и оторопела. Теперь играет, минимизировав непосредственный контакт с Чарли — "ляпнула" носом, и улепётывает. И ей хорошо, и ему не затратно. Первые её тычки вызывали в нём очевидную злость, но очень скоро он понял, что эта собака ему ничем не угрожает, и рявкать стал гораздо тише и спокойнее. Иногда он даже стоит и смотрит, как Корса приближается, наблюдает за ней, но молчит — ждёт дежурного "ляпа". Корса смущается от этого взгляда в упор, начинает скакать перед шарпеем, набираясь храбрости, и, наконец, изловчившись, тычет его носом в бок. Чарли гавкает, и собака убегает, вскидывая ноги, как юная кобыла.

— Видите, он даже играет, — умилённо глядит на Чарли его хозяйка, — Он ни с кем прежде не играл. Не мог. Слишком зол был, напуган... У Вас хорошая собака. Обычно, они дикнут, пристают, или уходят. А эта, вот, нашла способ привлечь этого ворчуна в свою активность. Смотрите, он её ждёт... Ждёт, а не бросается. Раньше такого не было. Вы придёте сюда завтра?

Завтра мы не можем. Договариваемся на выходные — ночь с субботы на воскресенье. В их районе много собачников гуляет по выходным, и потому хозяйка выгуливает Чарли по ночам. А на неделе и днём безлюдно.

Мы приходим домой, Корса пробегает по квартире, игнорируя кошек, и встаёт на задние лапы, на табуреточку, выглядывая в окно: Юлю потеряла. А Юля в школе. Я вспоминаю, что раньше собака боялась упасть назад, и лаяла, ожидая, чтобы кто-то подошёл к ней и посмотрел в окно. Я или мама подходили и спрашивали: что там такое? И выглядывали. А Корса тут же наваливалась на подошедшего спиной, и выглядывала сама. Хитрая собака. Умная. Мы быстро поняли эту уловку, и стали сами подходить, поддерживая её, но стоять у окна долго не могли — дела. Выручала Юля. Она по полчаса, и дольше, стояла возле собаки, положив руку ей на спину. Если бы Корса вдруг завалилась назад, вряд ли Юля удержала бы её, но это неважно. Ощутив на своей спине прикосновение даже одного её пальчика, собака верила в поддержку, и смело вставала на задние лапы. Иногда моральная поддержка творит физические чудеса.

Ушка так и не отъелась. Худая, с худой мордой — одни глаза, она стала гораздо смелее. Мурзик перестал её преследовать, и она перестала его лупить. Они мирно жили, избегая общения с Корсой. Вася нападал на обоих, по очереди, да и на собаку, иногда — больше всего его интриговал её хвост. Когда Корса проходила через кухню, мимо стула или табуретки, на которой лежал кто-то из кошек, то Ушка резко садилась, чтобы контролировать ситуацию, а Мурзик и Васька хватали собаку за спину и хвост лапами. Чаще всего, она этого вообще не замечала. Иногда Вася лежал на стуле, а Корса сидела рядом, и тут кто-то что-то доставал съедобное, или звал её, или что-то случалось ещё, и собака подскакивала, начав бешенно махать своим хвостиком, не замечая, что лупит им Васеньку по морде, со скоростью свихнувшегося метронома: хвось-хвось, хвось-хвось... Мурзик в подобные ловушки попадал гораздо реже — он слышал заранее, что происходит какая-то движуха, и садился сам, проявляя интерес, и заодно, спасая свою морду от активности хвоста. А для Васи собачья радость всегда была сюрпризом. Особенно, если он спал.

Вообще, по моим прикидкам, у него давно должен был развиться невроз и нервный тик: если бы меня так будили, я бы сошла с ума за месяц. Спал Вася крепко и сладко, так и хотелось погладить... Иной раз, от неожиданный поглаживаний он подпрыгивал со сна на полметра, особенно, если уснул один, никого дома не было, а тут, на, вот, щупают уже... Собака будила его своим сильным дыханием, принюхиваясь, как правило, к самому носу спящего. Мурзик запрыгивал на Васю, потому что всегда прыгал не глядя — на стул, стол, плиту, подоконник — что бы там не стояло, он всё сшибёт и уронит, в том числе несчастного глухого кота. Ушка с удовольствием нападала на него, несколько секунд драла задними лапами, и убегала, пока он ничего не понял. А ещё же были мы: Вася не слышал, что кто-то пришёл домой, он только вздрагивал от вибрации хлопнувшей двери, или от включившегося света, или от того, что Юля залезла на кровать, где он спал. Короче, его мир был полон неожиданностей каждый день.

Когда ему было месяцев восемь, я принесла его к ветеринару, на кастрацию. Александр покрутил кота перед собой, и укоризненно покачал головой:

— Да Вы посмотрите, у него же на морде написано, что яица не выросли!

Миловидный котик с розовым носиком и разными глазами, беззвучно открывал рот, и мурчал, как генератор.

— Какой красивый! — восхищались все, кто только видел его. Сегодня такого юного красавчика назвали бы твинком, чесслово... Реально, какие там яица? — одна милота.

— Приходите через полгода, не раньше, — улыбается Саша, и берётся за собаку, — Давай, Корса, сделаем прививку.

Корса, трясущаяся в углу, вжимается в стену и нервно зевает. Я передаю Васю в руки Юлечки, и выволакиваю собаку из угла, затаскиваю её на смотровой стол. Александр ловко связывает её морду куском бинта, потому что мы без намордника. Для Соболевых это не было проблемой. Потом, в ковидную изоляцию, у него даже будет висеть объявление, в духе: "Животным без намордника можно — людям нет." Дословно не помню... Корса рычит, огрызается, скулит и стонет, а Саша за пару минут проводит осмотр, делает ежегодную прививку, укорачивает когти, разматывает её морду, отточенным движением вкладывает ей в пасть противогельминтное средство, и ссаживает собаку со стола.

Пациентка трусит обратно в угол и рычит оттуда, поджав хвост. Александр заполняет её паспорт, делая отметки на нужных страницах, и выговаривает ей:

— Ты же уличная уродина, Корса! Тебе повезло: тебя подобрали, обогрели, кормят, любят, лечат... А ты — неблагодарная скотина!

— Уумнооу, — зевает собака.

— Она ещё и говорящая?! — оборачивается к нам ветеринар.

— Да, она отчётливо говорит "мама", когда просится гулять, ворчит, подражая человеческой нотации, ну, и, вот, "умно", видимо... Её мать тоже говорила "мама".

— А Вася глухой, — сообщает дочь.

— В смысле — глухой? Переспрашивает? — уточняет Саша, и мы все смеёмся.

Когда снег сходит окончательно, Ушка просится на улицу.

— Стерилизовать её будем? — спрашивает мама.

— Нет. У неё на морде написано, что она никому не даст. Она не такая...

Мы выпускаем Ушку, и молимся о её возвращении. Самовыгул — зло, но, положа руку на сердце, это не наша кошка: она пришла в наш дом от отчаяния, против воли, чтобы переждать зиму... Она ждала шанса уйти, и мы не можем присвоить её, как домашнего Мурзика, или беспомощного, в услових улицы, Васю. Она хочет уйти, и мы открываем дверь.

Ушка возвращается в этот же день. Мы встречаем её с восторженным облегчением. Кошка мечется по квартире, словно не узнаёт её, и ищет подтверждения своего недавнего присутствия. Её чашки успокаивают кошку, она ест, тщательно обнюхивает Мурзика, от чего он пугается и замирает, походя даёт подзатыльник Васеньке, отвешивает оплеуху ничего не подозревающей собаке, и укладывается спать на диване, возле мамы. А утром уходит снова.

Скоро мы привыкаем к её прогулкам. Привычка приходит ко всему — это неизбежно. Чем меньше ответственности в человеке, тем легче он смиряется с чем-то неправильным. А ответственность — штука комплексная, и в первую очередь, включает в себя информированнность. А чтобы принять новую информацию, нужна некоторая гибкость мышления, логика, стремление рассуждать и сопоставлять факты. Вокруг тысячи советчиков, и каждый судит со своей колокольни, и мнения даже компетентных лиц могут кардинально различаться. А делать выбор придётся лицу ответственному, и ему потом жить, с последствиями этого выбора. Непрятие информации, или незнание чего-то, от ответственности не освобождают: ты можешь не знать законов физики, можешь спорить и не верить, но яблоко, всё равно, свалится тебе на голову. В лучшем случае, яблоко.

Очередное лето.

Мы снова много гуляем с дочкой и собакой. У нашего дома есть заброшенное училище, с огромной бывше вертолётной площадкой, с корпусами, зарослями, и плацем. Мы выбираем безлюдное место перед бывшим учебным корпусом, и упражняемся в спортивных элементах капоэйры, которой занимается дочь. Она учит меня делать колесо и мостик, "ослика", "обезьянку" и стойку на руках... Мы играем, как на её тренировках, собака крутится рядом, лает, и всеми силами мешает процессу. Стоит мне перевернуться, Корса бросается вылизывать моё лицо, я начинаю уворачиваться и падаю, а она хватает меня зубами за рукава, и треплет, как тряпку. С Юлей Корса ведёт себя осторожнее, но тоже мешает. Упрямая собака требует внимания.

Гулять на заброшке, и не заглянуть в разрушенные здания — кощунство. Мы бродим по коридорам, хрустя сбитой со стен штукатуркой, заглядываем в кабинеты, учебные классы, где на столах ещё встречаются тетради и указки, в шкафах книги, на стенах плакаты... Здесь уже вовсю шастают мародёры — спиливают перила на металлолом, обрезают провода... Всюду валяются учебники, противогазы, казарменная обувь и одежда, фотографии и записи из порванных блокнотов. Мебель сдвинута, иногда перевёрнута. Я вспоминаю, как заходила сюда несколько лет назад, когда территория ещё считалась охраняемой и закрытой. Дочь была тяжело больна, и я вывозила её в коляске, и катала, спящую, по этому тихому царству сосен, елей, и берёз. Ей тогда было года три или четыре, она почти не вставала из-за болезни, плохо спала. А здесь дышалось легко, и было тихо, несмотря на то, что со всех сторон дороги и жилые дома — деревья защищали от шума. Иногда к нам пробиралась мама, через дыру в заборе, приносила мне горячий чай в термосе. В тот год была холодная дождливая весна... Я так же ходила по этим коридорам — они ещё не были разрушенными. Смотрела на панно и настенные картины, видела стопки тетрадей на столах преподавателей, шторы на окнах и ровные ряды парт.

Сейчас же мы идём по битым стёклам, штор нет, а в некоторых углах видны следы кострищ и надписи на стенах, маркером.

Зайдя, однажды, в здание, стоявшее ближе к дороге, а потому, более разрушенное, мы обнаружили полуразобранные полы, разбитые столы, и ломаные оконные рамы. Я без конца повторяла дочери:

— Смотри под ноги, не наступи на гвоздь! Видишь, какие гвозди торчат? Юля! Смотри под ноги!

Дочь шла спокойно, переступая с досок на камни, Корса бежала впереди, хрустя стеклом под лапами. Она не позволяла Юле войти в то или иное помещение, пока не проверит его сама, а потому периодически возмущённо лаяла, оттирая девочку от дверей. И тут меня прошила пронзительная боль. Я дёрнула ногой, но за ней, как лыжа, потянулась доска. С трудом оторвав её от себя, я прохрипела:

— Юля, нам, кажется, пора домой...

Дочь стояла, наблюдая за мной со спокойным любопытством. Мы вышли из здания, и я похромала к дому, едва поспевая за девочкой с собакой.

Дома я щедро промыла рану перекисью — от столбняка, в частности, но подходящей для этого случая мази, под рукой не оказалось, и я привязала к ноге мёд. Его бактерицидные свойства давно известны, один мой коллега даже использовал его, чтобы "вытянуть" фурункул на груди. Долго, но действенно: через месяц или полтора, гнойник прорвало, ещё через неделю рана очистилась и начала затягиваться, а теперь даже шрама нет. Что ж... Мама дала мне горошки — арнику цэ 6, и прочитала исцеляющую лекцию о безголовости. Мол, такая-то ты мать, куда попало ребёнка тащишь, под ноги не смотришь, и как собаку не жалко... Собака, при этом, дрыхла в коридоре, а ребёнок рисовал лохматых человеков и собак.

Боль нарастала. К ночи она стала невыносимой. Я сняла бинты, опустила конечность в холодную воду, поскулила сама с собой, пока никто не слышит, и замотала снова, со свежей порцией мёда. Под утро мне удалось уснуть, день прошёл вполне хорошо, а вечером боль, кажется, утроилась. Пронизывало всю ногу, от стопы до колена — так, словно гвоздь ползёт внутри, снизу вверх, а от колена до бедра — так, по остаточному принципу.

Неделю я скакала на маминых костылях: с собакой, можешь — не можешь, гулять надо. Ногу разбарабанило так, что смотреть страшно, но на восьмой или девятый день стало легче. Боль пронизывала только при попытке ступить на ногу, или запнуться ей, а в состоянии покоя вообще всё было отлично. Отёк спадал, оставляя синяк и тяжёлую усталость. Я, наконец-то, смогла уковылять на работу.

Прогулки с Васей были самыми светлыми: маленький кот носился по ярким зарослям, как сказочное чудо. Белоснежный и беззаботный, он казался нереальным персонажем с открытки. Никто не оставался равнодушным, увидев этого котика, особенно, в компании большой добродушной собаки. Если мы встречали Ушку на улице, она не признавала знакомства с нами, этой привилегии была достойна только мама, а нас кошка безразлично обходила стороной. Собак Вася не боялся совершенно, подходил и тёрся об их лапы. Когда какой-нибудь пёс бежал на Ваську издали, кот садился и ждал, или шёл навстречу. Добежав до него, любая собака впадала в ступор, некоторые успевали гавкнуть, но и только. Что делать дальше с таким смелым котом, они не знали. Кто-то принимался облизывать его, кто-то пятился, в недоумении, а кто-то делал вид, что шёл мимо, и занят чем-то очень важным, к коту совершенно не относящимся. А кот лучился радостью и любопытством. Такой белый, что иногда, в солнечную погоду, он казался светящимся, и на него невозможно было смотреть без прищура.

Васька был абсолютно независимым малым, глухой и позитивный, он исследовал непролазные заросли в заброшенном училище, а я следовала за ним, проклиная свою масштабность и неуклюжесть. Нет, я, конечно, девочка спортивная, но по сравнению с ним — просто медведица в чаще. Юркий кот исчезал в буреломе, а я ползла за ним, обжигаясь крапивой, натыкаясь на сучки, и уворачиваясь от веток малины. Пробираюсь за ним, а там пусто. Естественно, пока я ползла беременной гусеницей, он уже убежал. Я начинаю искать его, но кота нигде нет. Зову собаку, чтобы она тоже искала, за собакой и Юля продирается сквозь кусты. Мы ходим, выглядывая Ваську в траве, заглядывая под каждый куст, и поглядывая на Корсу: найдя кота, она не залает, а просто перестанет суетиться.

Находим мы его, спустя полчаса, в одичалом шиповнике: Вася сидит, жалобно, но беззвучно, разевая свой розовый ротик. Юля манит его рукой, и заметив девочку, кот вприпрыжку несётся к ней, и лезет на руки. Он беспрестанно мнёт её лапами, мурчит, и трётся мордой о её руки, лицо, одежду, шею... Кажется, он готов из шкуры выскочить — так он рад быть найденным, но, едва я упущу его из виду, он сбегает снова. То ли неуёмное любопытство его подводит, то ли он свято верит, что мы всегда придём, и заберём его, но сбегает этот засранец постоянно. И я ругаю Корсу, за то, что она плохо ищет своего дружбана, матерю Ваську на все корки, и удивляюсь неизменному Юлиному спокойствию.

К слову, часто встречаю подобные противоположности: у ярких, артистичных родителей растёт математически точный и просчитанный ребёнок, у паинек и буквоедов — хулиганка и оторва, а у хулиганистых трудных родителей — тихоня или ботан. Мне же, закомплексованной истеричке, досталась дочь, уверенная в своих силах. Мне нужно было всё держать под контролем, а она легко принимала перемены и случайности. Я за всё чувствовала ответственность, а она пожимала плечами — так получилось. Сейчас, когда я пишу эту главу, ей уже восемнадцать лет, и за все эти годы, я многому у неё научилась. Меня не воспитывала мама или папа, меня, без пафоса, но с грустью, воспитала улица. Я тоже не воспитывала дочь — я пыталась уравнять её под свои представления о жизни, но она не поддалась. Я признала, что не права, и начала расти вместе с ней. На это ушли годы, и до сих пор я учусь у неё воспринимать жизнь проще, чем привыкла, и безмерно благодарна Богу за эту девочку, и за мудрость, посланную мне Им. Люблю её, больше жизни, и в ней вижу жизнь, во всей красе. Дорожу ею, моей, столь не похожей на меня, Юлечкой.

В очередной раз, мы не можем найти Васю. Плюнув на всё, я решаю, что вернусь с поисками, когда стемнеет, а продолжу, если что, уже завтра. Мы выбираемся из травы по пояс, и идём домой, но выйдя на дорогу, видим Васеньку, трусящего вдоль обочины, в сторону дома. Какая прелесть! Мы искали его совсем в другой стороне... Корса бежит к нему, и тычет носом в бок. Вася останавливается, и начинает тереться о её лапы, осматривается, видит нас, и бежит, разевая беззвучный рот. Он с ходу запрыгивает мне на руки, трётся мордой, пляшет лапами, в общем, всячески выражает радость встречи. Подонок. Я чуть с ума не сошла, пока его искала, а он разгуливает, будто у него ключи есть, от подъезда. Юля смеётся над моим возмущением, а я клянусь, что больше не вынесу "этого козла" на улицу без шлейки.

В шлейку нарядить Васю оказалось очень просто. Он мурчит, радуется вниманию, ловит мои руки, пока я застёгиваю на нём поводок, катается с боку на бок... И всё. На лапы он не встаёт. Я беру кота на руки, выношу на улицу, и придя на поляну, отпускаю. Вася лежит. Мурчит, перебирает лапками, глядит по сторонам, разевает рот. За полчаса он не встал, даже не попытался. Я сняла с него шлейку, как кандалы — Вася потёрся об меня благодарной мордой, и ускакал горным оленем по местным прериям.

— Корса, где Вася?

Собака лезет в кусты, встаёт, вытянув морду, и оглядывается на меня. Ясно, Вася тут. Корса уходит по своим делам, а я слежу за котом, пробираясь через кочки и траву.

На сотню прогулок — сто тридцать побегов, но пока погода позволяет, мы гуляем каждый день, а то и не по разу. Я опять работаю сдельно, и стараюсь приходить на производство попозже, чтобы никто не мешал, и тружусь допоздна, или до утра. Мне так больше нравится. Если утро располагает, мы сразу идём гулять с Васей. С собакой-то я, в любом случае, иду. Перед работой я обязательно проверяю, не ждёт ли Ушка у подъезда. Если её нет, мама вечером выходит, каждые два часа, проверяет. А часто бывает так, что какая-то добрая душа — подозреваю, одна и та же — впускает кошку в подъезд. Даже стучит иногда в дверь квартиры. Спасибо этой доброй душе!

Где-то в июле, Юля нашла дроздёнка в траве. Он сидел, не шевелясь, делая вид, что он — кустик подорожника. Собака не поняла, что мы рассматриваем, и едва не наступила на пернатый столбик.

— Юль, не трогай его. Его родители где-то рядом, они позаботятся о нём.

— А почему он не двигается?

— Маскируется. Если он запрыгает, замашет крыльями, запищит, он обязательно привлечёт внимание кошки или собаки. А так, стоит, как камушек, и никто им не заинтересуется, никто его не съест.

— Ладно.

Мы уходим, гуляем, играем, и, спустя пару часов, идём домой. На обратном пути мы снова видим этого дроздёнка. Подходим, смотрим. Юля тычет в него пальцем, птенец отшатывается, но с места не сходит — стоит, тараща один глаз. Второй, при ближайшем рассмотрении, оказывается слипшимся. Мы не находим признаков суеты птиц-родителей, и забираем пернатого с собой. Он не сопротивляется, и вообще ведёт себя вяло. Дома промываем ему глаз чайной заваркой. Я знаю, что сейчас у многих этот факт вызовет нервный или презрительный смех, но "лучше делать ничего, чем ничего не делать", кроме того, это помогло. Серьёзной травмы у птенца, вроде как, не было, но он или ушибся глазом, слетев из гнезда, или ему что-то в глаз попало. За пятнадцать минут до закрытия, я успела в рыболовный магазин, и купила там мучного червя. Птенец проявил большой интерес к чашке с личинками, и сразу начал есть сам. Два червяка в час, всю ночь, до самого рассвета — дроздёнок, вроде, засыпал, но скоро начинал прыгать и суетиться, я считала, что от голода, и кормила. Он затихал снова, но ненадолго. Работу пришлось отменить. Глаз я промывала птице несколько раз за ночь. Утром птенец был активным, симметрично зрячим, и пищал. Мы отнесли его туда, где нашли, вывалив рядом всех оставшихся червяков. Гуляли недолго, а на обратном пути увидели взрослого дрозда, собирающего корм.

— Ни фига себе, какие личинки питательные, — говорит дочь, и мы хохочем.

— Поняла? Не ешь червяков, а то вырастешь слишком быстро, — шучу я.

— Блин, а так хотелось! — театрально огорчается Юля.

Птенца мы не видим, но искать его не пытаемся — он найдёт там своих, судя по всему.

Лето проносится быстро, слишком быстро. Вася всё чаще остаётся дома, Юля тоже. Даже Ушка неохотно покидает сухое тепло квартиры — дождь и слякоть её не манят. А мы с Корсой рады любой погоде — всё зависит от длительности прогулки. Она много играет с разными собаками, и я понимаю, что мне никогда не надоест смотреть, как они носятся, перепрыгивая друг через друга, рыча и падая, припадая к земле и спасаясь бегством, чтобы перевести дух. Это захватывающее зрелище.

Я знакомлюсь с собачниками, встречая десятки разных судеб и историй. Часто мы встречаемся на дорожке у дома с женщиной, которая гуляет с большим котом и маленькой собачкой. Кот на поводке, а собачка так, но оба послушные — не бегают по газонам, не мнут цветы. Иногда мы гуляем вместе с девочкой, чуть старше меня, у неё собака Найда — помесь с немцем. Глядя на неё, я понимаю, как далека Корса от немецкой овчарки. В том смысле, что рядом с самой немецкой овчаркой, Корса, конечно, совсем не похожа. А уж хвост! У немца такое весло, до земли, а у Корсы... Ну, как у лабрадора, да... Не в обиду лабрадорам. Однако, у помеси с немецкой овчаркой огромное количество вариаций в росте, окрасе, длине лап и положении хвоста. Найда была похожа на фестивальную породу, но мелка, и хвост закорючкой. Её хозяйка утверждала, что, если бы я вовремя подвязала Корсе уши, введя в рацион желатин, то и её уши бы стояли, и тогда они с Найдой были бы похожи, как сёстры. Не знаю, худенькой Найде до массивной Корсы — как Корсиному хвостику до немецкого, думаю, дело не в ушах... Корса выше ростом, хотя её лапы короче, а загривок у неё, как два Найдиных, хотя задняя часть спины почти такая же, может, немного шире. Нет, основная массивность Корсы именно в передней части её туловища — шея, грудь, загривок — они шире и тяжелее, чем даже у рабочей породы, они действительно похожи на что-то бойцовское, бультерьерское. А всё остальное, да — могло бы походить на помесь с тонкой лаечкой или фестивальной овчарочкой, или ещё кем-то миниатюрным. Странное ваяние — наша Корса. Странное, но любимое.

Знакомимся с охотником и его псом, породы немецкий дратхаар, по имени Гурон. Хозяин сразу предупреждает, что собака у него серьёзная, детей не любит, с сородичами общается избирательно. Корса, естественно, в подобные тонкости не вникает, и обнюхивает нового знакомого, без зазренья совести, от чего Гурон теряется, и не даёт отпор сразу. Корса же принимает его замешательство за интригу, и напрыгивает на шею пса, давя его к земле своей массой. Дратхаар, не ожидавший атаки, теряет опору, и прогибается, "целуя" землю. С гневным рыком, он сбрасывает с себя наглую бестию, и пытается укусить её, но Корса уворачивается, и наскакивает снова. Скоро они бегут по аллее, а хозяин Гурона ошеломлённо протирает очки: он давно не видел такой щенячьей прыти от своего статного пса-охотника.

В наши следующие встречи Гурон ведёт себя с большим достоинством, чем в этот раз. Огрызается, иногда напрыгивает, чаще отскакивает, но уже не бегает за ней. Однажды, мы идём с Юлей в поликлинику, и случайно встречаем их — двух охотников. Я не успеваю предупредить дочь, что Гурон не любит детей — мы буквально столкнулись на углу, и девочка привычно обнимает морду, нечаянно уткнувшуюся ей в живот. Гурон поднимает голову, смотрит ей в глаза, принюхивается, а она серьёзно глядит в ответ, и гладит его мягкие уши. Хозяин злой собаки снова протирает очки. Пёс осторожно отходит, Юля не пытается его удержать. Мы перекидываемся парой фраз с мужчиной, и идём своей дорогой. Потом охотник мне скажет, что успел испугаться и немножко облысеть, потому что Гурон, обычно, рвёт детей. "Рвёт" и "не любит" — немножко разные вещи, как мне кажется, и можно было бы уточнить заранее... Слава богу, обошлось. Это далеко не единственный случай, когда злое животное не причинило Юлечке никакого вреда, хотя ничто ему не мешало. Есть что-то в этой девочке, что вызывает доверие у зверей. А у Корсы этого нет.

И однажды, я вижу ротвейлера вдалеке, и зову Корсу, чтобы взять на поводок, но она меня раскусила, и не торопится подходить — оглядывается по сторонам. Я приближаюсь к собаке, она неуверенно отходит, и продолжает оглядываться. Наконец, она тоже замечает ротвейлера, и стремглав несётся поздороваться. Я знаю ту суку, она уже в возрасте, и чертовски злая, а её хозяин — слабовидящий блондин, примерно моих лет. Я не успеваю ничего сделать, я бегу за своей собакой, и вижу происходящее: сука напружинилась, но стоит на месте, ждёт. Её хозяин смотрит в телефон, в его ушах наушники — беспечный парень. Корса добегает до ротвейлера, и надо отдать бойцовской псине должное: она не бросилась на мою собаку, а дождалась, пока та сама прибежит ей в зубы. Корса кинулась здороваться, а собака схватила её мощными челюстями и потащила по асфальту. Три секунды пронзительной тишины, и, наконец, раздаётся Корсин вой, и блондин отвлекается от своего телефона. Я останавливаюсь на краю огромной поляны, Корса бежит ко мне, волоча заднюю ногу. Я её не зову. Я приседаю на корточки, и жду её. Блондин поспешно уводит ротвейлера, скоро они скрываются из виду. Моя девочка скулит, жалуясь на несправедливость — она, со всей душой, а её — жопой по асфальту... Я обнимаю собаку, говорю с ней ласково — ругать, в такой ситуации, невозможно. Корса плачет. Настоящие слёзы катятся с её морды. Мои, с моей, тоже. Жалко её, до щемящей боли в груди.

Наревевшись, я оцениваю ущерб: одна ляжка снята об асфальт, особенно пострадал сустав, где кожа тоньше. Не смотря на густую шерсть, кожа содрана глубоко, крови довольно много. Вторая отекает прямо на глазах. Крови на ней почти нет, но ротвейлер, видимо, как вцепилась, так и держала Корсу за одно и то же место, едва не вырвав его. Домой я несу свою собаку на руках. Она уже не тот щенок, что был ещё совсем недавно, и нести её тяжело. Она стонет и кусается — ей больно. Дома Корсе, стандартно, назначается арника, каждый час, и покой. Я ушла на работу — время поджимало, а маме с Юлей некогда было возиться, так что собаку лишний раз никто не трогал. Я вернулась под утро, и собака пошла гулять своими ногами, хоть и хромая, и не спеша. Скоро всё зажило, но этот случай научил-таки Корсу осторожнее вести себя с чужими собаками.