Атлантика 6

  - Пётр Яковлевич, ВЫ СЛИШКОМ СЕРЬЁЗНО ВОСПРИНИМАЕТЕ ЖИЗНЬ. - Не переставала улыбаться Фрези. - В августе 1948 года на расширенном заседании Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина (ВАСХНИЛ), организованном Т. Д. Лысенко и его сторонниками, с одобрения ЦК ВКП(б) выступил советский учёный-генетик, открывший химический мутагенез, член-корреспондент АН СССР (с 1979 года), Лауреат Ленинской премии (1984),  (трижды представлялся к званию Героя Советского Союза (1943—1945)) Иосиф Абрамович Рапопорт (1912, Чернигов — 1990, Москва) и  Василий Сергеевич Немчинов. Говорят, что Рапопорт и Немчинов были не единственными учеными, выступившими на этой сессии против профанации науки (как считают русофобы), но лишь им хватило чести, мужества и выдержки не отказаться затем от своих слов в ожидании грозных последствий (как считают либералы).
    И. А. Рапопорт (Институт цитологии, гистологии и эмбриологии Академии наук СССР). Происходящая сейчас сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина ставит перед советскими учеными очень ответственные требования. Мы являемся представителями науки советского государства. Мы несем теорию в практику, построенную на новых невиданных еще доселе формах общественной жизни.

Естественно, что наша теория, идущая в советскую действительность, в деревню, должна стоять на большой высоте. Наша наука и наша практика должны быть выше науки и практики капиталистических государств...
   Президент Академии здесь сделал доклад на очень широкую тему, являющуюся программой для большого периода нашей деятельности в будущем. Это доклад о положении советской биологической науки и о тех перспективах, которые открываются на очень большой промежуток времени. Мы должны поэтому очень внимательно отнестись к той критике, которой подверг тов. Лысенко отдельные отрасли советской биологической науки, в частности общую теорию эволюции и теорию наследственности, т. е. современную генетику.
   Уже сама необходимость каких-то механизмов, которые закрепляли бы достигнутые изменения, чем бы они ни вызывались, требует очень точного научного эксперимента. Генетика посильно пытается разрешить этот вопрос, ставя опыты и подсчитывая те материалы, которые получаются в эксперименте и соответствующем контроле. Естественно, что различные гипотезы, которые родятся в голове экспериментатора, и те теории, которые имеются на широком поприще науки, часто связаны с противоречиями. В борьбе рождается истина.

Так, современная теория света является плодом борьбы двух теорий - волновой и корпускулярной. Борьба эта развивалась так, что побеждало то одно, то другое убеждение, и какое-нибудь подавление возможностей и применение слишком жесткого отношения к теории принесло бы вред науке. Мы в советской теории далеки от того, чтобы подавлять какую-либо точку зрения, являющуюся плодотворной.
   Напрасно считают, что Бетсон является сторонником генетической теории. Я позволю себе сослаться на печатные работы Бетсона 1926 г. Он говорил там, что не верит в теорию гена, не признает реальности гена. То же самое высказал Иогансен, заявив совершенно определенно, что теория гена ничего реального под собой не имеет.

На этой же точке зрения стоял Лотси, который совершенно категорически сказал, что мутации не существуют и что ген как материальная единица тоже не существует.

Многие из этих авторов полностью отрицают связь гена с хромосомами. Естественно, что всякому идеалисту, на каком бы поприще конкретной науки он ни подвизался и какое бы кредо философской науки ни излагал, надо дать что-то взамен той теории, которая порой напрасно подвергается поспешной критике...
   Мы сейчас находимся на грани крупных открытий в области генетики. Многие из вас помнят факт открытия существования фагов - мельчайших вирусов, паразитирующих на бактериях. Многие ученые отрицали существование фагов до последних дней, несмотря на большое количество фактов. Теперь колоссальное развитие микроскопической техники позволяет нам видеть фагов дизентерийной клетки, фагов холерных, фагов, вызывающих различные кишечные заболевания домашних животных. Таким образом, и ветеринарный и медицинский микробиологи могут видеть, что постулированное на основе не прямо еще доказанных положений утверждение о существовании особой, невиданно малой материальной единицы оправдывается: эта единица, действительно, есть. Можно видеть мельчайшую структуру фагов; видеть, как они проникают в клетку, размножаются, разрывают ее оболочку и вызывают ее гибель...

Я думаю, что биология будет развиваться на основе широкого применения принципа естественного отбора, который несовместим с ламаркизмом, который противоречит ламаркизму. Ламаркизм в той форме, в какой он опровергнут Дарвином и принимается Т. Д. Лысенко, - это концепция, которая ведет к ошибкам.
   Мы в десятках тысяч точных экспериментов убедились, что переделка животных и растений в результате только нашего желания не может быть достигнута. Мы должны знать механизмы, которые находятся в основе определенных морфологических и физиологических свойств. Только знанием этих механизмов мы можем добиться переделки организмов. И Мичурин, имя которого мы так часто здесь повторяем, неоднократно указывал, что нельзя ограничиваться только ВОСПИТАНИЕМ в широком смысле, а нужно пользоваться также более активными методами - отбором, гибридизацией. И вся армия советских биологов стоит на основе теории отбора, которой Мичурин пользовался во всех своих трудах. Мичурин неоднократно указывал на возможность широкого применения генетики не только в садоводстве, но и в полеводстве. Он обязывал молодежь заниматься генетикой.
   Это было давно, генетика с того времени ушла далеко вперед, и нельзя согласиться с теми товарищами, которые требуют изъятия курса генетики из программ наших учебных заведений, требуют отказа от тех принципов, на основе которых созданы и сейчас создаются ценные сорта и породы. Мы не должны идти по пути простого обезьяничания, но мы обязаны критически и творчески, как учил нас В. И. ЛЕНИН, осваивать все созданное за границей. Мы должны бережно подхватывать ростки нового, чтобы росли новые кадры, которые смогут двигать науку вперед. Только на основе правдивости, на основе критики собственных ошибок можно придти в дальнейшем к большим успехам, к которым нас призывает наша РОДИНА!


   - Возможно, в будущем историки напишут о том, что именно об этом Сталин и говорил Трофиму Денисовичу... Но сейчас можно подумать, что величайший корифей науки, самый начитаный в мире государственный деятель товарищ Сталин не знал, да и не понял бы всех доводов Рапопорта? Или Сталину нравилось, как Трофим Лысенко водит его за нос? Пытаясь заговорить гибель "розовой пони" от укуса "бешеной собаки"... А Немчинов, что он говорил?

   - Только Андрей Фурсов знает все главные, а возможно, и второстепенные "загадки" Сталина. Не будем их касаться. - Сказала Фрези. - Что говорил Немчинов? Василий Сергеевич говорил (с голосами с места) : "Тов. Симонов сказал, что Немчинов, как директор, одобрил статью профессора Жебрака, опубликованную им в заграничном журнале. Это близко к явной клевете, ибо это не соответствует действительности. Надо сказать, что общественность знает, что одним из первых, кто выступил по поводу статьи А.Р. Жебрака в печати, был не кто иной, как Немчинов.

Голос с места. Первыми были писатели.

В. С. Немчинов. Я говорю, что выступил одним из первых, во всяком случае немедленно после статьи писателей.

Голос с места. Скажите о своем письме в «Ленинградскую Правду».

В. С. Немчинов. Никакого письма в «Ленинградскую Правду» я не писал и не знаю, о чем идет речь. Это очевидно какая-то легенда.
   В своих выступлениях, в докладах на партийном собрании, на Совете академии, я отмежевался от статьи тов. Жебрака и дал ей соответствующую оценку. Все товарищи, которые говорят здесь по этому вопросу, знают это прекрасно, но почему-то считают необходимым вводить в заблуждение советскую общественность.

Голос с места. Они чуют правду.

В. С. Немчинов. Правда, конечно, всегда останется правдой, и она победит.
   Как директора меня могут упрекнуть в одном, что я делаю различие между статьей профессора Жебрака, академика Белорусской академии наук, и его работой. Я заявил, что выступление профессора Жебрака в американском журнале осуждают, обвиняют не за то, что он придерживается, что он защищает хромосомную теорию наследственности, а за то, что он совершил антипатриотический проступок. Так оно и было.

Голос с места. Хромосомная теория в золотом фонде находится?

В. С. Немчинов. Да, я могу повторить, да я считаю, что хромосомная теория наследственности вошла в золотой фонд науки человечества и продолжаю держаться такой точки зрения.

Голос с места. Вы же не биолог, как вы можете судить об этом?

В. С. Немчинов. Я не биолог, но я имею возможность эту теорию проверить с точки зрения той науки, в которой я веду научное исследование и, в частности, статистики. (Шум в зале.)

Она соответствует также моим представлениям. Но не в этом дело. (Шум в зале)

Голос с места. Как не в этом?

В. С. Немчинов. Хорошо, пусть будет в этом дело. Тогда, я должен заявить, что не могу разделить точку зрения товарищей, которые заявляют, что к механизмам наследственности никакого отношения хромосомы не имеют. (Шум в зале.)

Голос с места. Механизмов нет.

В. С. Немчинов. Это вам так кажется, что механизмов нет. Этот механизм умеют не только видеть, но и окрашивать и определять. (Шум в зале.)

Голос с места. Да, это краски. И статистика.

В. С. Немчинов. Я не разделяю точку зрения, которая была высказана и нашим уважаемым председателем о том, что хромосомная теория наследственности и, в частности, некоторые законы Менделя являются какой-то идеалистической точкой зрения, какой-то реакционной теорией. Лично я такое положение считаю неправильным, и это является моей точкой зрения, хотяи мало кому интересной. (Шум в зале. Смех)

В. С. Немчинов. Мое отношение к докладу Т. Д. Лысенко таково. Основные его положения и основные идеи, которые заключаются в том, чтобы мобилизовать агробиологическую науку на нужды колхозного производства и методы его работы перенести на все массивы колхозных полей, я считаю правильными.

Голос с места. Теоретически.

В. С. Немчинов. В теоретической основе я считаю, что в отношении хромосомной теории наследственности Трофим Денисович не прав..." Как-то так.

    Чаадаев, пока слушал Фрези, сидя около журнального столика, перебирал газеты и журналы, среди которых был Forbes — американский деловой журнал, основанный Б. К. Форбсом в 1917 году. Чаадаев взял один номер русской версии за 2004 год. Беглым взглядом пробежался по названиям некоторых статей: «Магистрали Эйзенхауэра. Как сеть автотрасс изменила экономику США», «Вечно живой. Почему Владимир Ленин ошибся в оценке олигархического капитализма»... Почему Ленин ошибся? И, не придав значения мысли, мелькнувшей в голове («Сталин — прямолинейный ученик Ленина»), ПОЛожил журнал на место и взял ещё один номер газеты, но теперь, как оказалось, за 1949 год. Это была самая настоящая советская "Правда" под № 25 от 25 января.
   В газете советский писатель и журналист, военный корреспондент, очень похожий на автора романа "Щит и меч", Вадим Михайлович Кожевников (1909, Тогур, Томская губерния — 1984, Москва) в рубрике "КИНО" опубликовал статью "СУД ЧЕСТИ".
   - Послушай! Кажется здесь про-ток-шоу "Час суда" пишут. - Сказал Чаадаев и стал читать: "В нашей стране научное творчество поль­зуется поистине безграничной свободой. Опираясь на гранитный фундамент велико­го учения Ленина — Сталина, являющегося вершиной человеческой мысли, советская наука стала самой передовой наукой мира, перед ней открыты широкие пути для все­мирно-исторической преобразовательной де­ятельности во всех областях её творчества.
   Люди науки окружены у нас глубоким уважением народа, партия и правительство оказывают им огромную поддержку и вни­мание.
   В социалистическом государстве дости­жения науки используются в интересах на­рода для развития производительных сил страны, для улучшения материальных и культурных условий жизни трудящихся.
   В руках империалистов достижения науки используются в борьбе против демо­кратических сил общества, против народа, против самой науки.
    Ученые в капиталистических странах в большинетве своем вынуждены стать при­казчиками всевластных монополий, своими открытиями они только содействуют огра­блению трудящихся, беспощадной наживе капиталистов.
   Реакционная наука, проникнутая чело­веконенавистнической идеологией, ставит себе целью поработить народы. Обуреваемая духом милитаризма, она глубоко враждебна человечеству, демократии, прогрессу. В США военные организации взяли под кон­троль почти всю научно-иселедовательскую работу ученых. Из всех средств, затрачи­ваемых на научную работу, 90 процентов расходуется на военные цели.
    В капиталистических странах наука стала орудием порабощения людей, орудием империалистической агрессии. Между тем в советском обществе есть еще люди, зараженные низконоклонством перед западной культурой. Товарищ Молотов говорил: «У нас еще не все освободились от низко­поклонства и раболения перед Западом, пe­ред капиталистаческой культурой... He освободившись от этих позорных пережит­ков, нельзя быть настоящим советским гражданином».
   Кинофильм «Суд чести» с огромной волнующей силой рассказывает нам о борь­бе советских ученых за приоритет совет­ской науки, за честь советской науки, за честь советского­ учёного.
   Авторам фильма удалось с подлинным художественным мастерством и политиче­ской страстностью создать произведение, проникнутое духом советского патриотизма, не только показать правдивые образы пе­редовых советских ученых, но и разобла­чить отвратительные черты реакционной буржуазной науки, всю гнусность низкопо­клонства перед ней.
   ... Профессор Добротворский работает над созданием обезболивающего препарата, при­ближаясь к открытию мирового значения. В качестве соавтора он привлек профессора Лосева, человека. моральный облик которого не имеет ничего общего с моральным обли­ком советского ученого. Во время своего пре­бывания в Америке Лосев, обольшенный вниманием капиталистических фирм и их агентов, предает интересы Родины, науки и публикует научное открытие в капиталисти­ческой прессе. Добротворский — талантли­вый ученый, но крайне честолюбивый чело­век. В его взглядах еще много обывательско­го. Этой слабостью ученого пользуется Лосев. Он пытается внушить Добротворскому, что открытие только тогда приобретет истин­ное значение, когда явится достоянием «ми­ровой» науки. И хотя работа еще далеко не завершена, Лосев понуждает­ Добротвор­ского отказаться от помощи других научно­-исследовательских институтов нашей cтpa­ны, облыжно уверяя, что эта помощь только приведет к ущемлению авторства ученого.
   Добротворский — честный человек, он с негодованием отвергает попытки Лосева за­ручиться его согласием на публикацию до­клада в Америке. Но вместе с тем он про­должает слепо верить, что ради «чистой науки» можно публиковать свои открытия в буржуазной печати, не понимая, что на деле это не что иное, как уступка приоритета советской науки империалистическим хищ­никам. Поведение Добротворского, упор­ствующего в своих заблуждениях, отталки­вает от него честных советских ученых, друзей, жену — скромного советского вра­ча — и чуть не приводит его к преступле­нию перед своим народом. В научном об­ществе Лосев делает сообщение о своей за­граничной поездке. С отвращением встре­чают ученые холопские восторги Лосева по поводу почестей, которые воздавали ему за рубежом. Глубокое негодование и возмуще­ние охватывает всех присутствующих, ко­гда они узнают, что материалы о научной работе института попали в американскую печать.
   Добротворский не допускает мысли, что Лосев мог опубликовать доклад о научном открытии, берет его под защиту. «Госудау­ства имеют границы, - говорит он, — наука их не имеет».
   В эпизодах посещения научного инсти­тута иностранцами мы воочию видим, к какой катастрофе приводит раболепие перед иностранщиной.
   Вместе с американским профессором Кар­тером, заключившим, пожизненный договор на все свои работы с компанией медицин­ских препаратов «Редли энд Компани» и по существу являющимся рабом её, в институт приезжают сопровождающие Картера под маской научных работников агент амери­канской разведывательной службы Вуд и начальник отдела разведывательной службы Уилби. Они имеют задание добыть с по­мощью шпионажа недостающие сведения по обезболивающему препарату, интересующе­му американских империалистов исключи­тельно для военных целей.
   Добротворский, с его слепой верой в чи­стоту и общность так называемой «миро­вой» науки и поощряемый Лосевым, рас­крывает двери секретной лаборатории перед шпионами. Сотрудница института, чтобы спасти научную тайну от иностранных соглядатаев, умышленно разбивает прибор, в котором происходит изготовление препарата. Американские шионы все же пытаются получить недостающие сведения. Добротвор­ский в порядке «обмена опытом» готов уже их дать, но научный сотрудник института просит Картера прежде сообщить рецептуру своего препарата, также интересующего советских ученых. И Картер вынужден при­знаться, что он не имеет права этого сде­лать, так как все его открытия принадле­жат не ему, а являются собственностью ка­питалистической фирмы.
   В этой сцене ярко и остро разоблачается рабская зависимость ученых капиталистиче­ских стран от своих хозяев. Фильм убеди­тельно показывает, что космополитизм —это только прикрытие хищничества, кражи научных открытий империалистами для использования их против демократических стран.
   Академик Верейский, замечательный уче­ный, подлинный патриот советской на­уки, пытается притти на помощь Добротвор­скому, спасти его от заблуждений и раз­облачить перед ним всю глубину их. Зять Верейского Николай, показывая Добротвор­скому американский журнал «Наука и тех­ника», говорит: «Boт там есть статья пре­занятная о бактериологической войне... Да, да, о том, как заражать людей чумой и сып­ным тифом. Так вот, судя по этой статье, эта отрасль науки там быстро растет и раз­вивается. Вот вы представьте себе, Алексей Алексеевич, сколько замечательнейших, ве­ликолепнейших институтов по борьбе с ту­беркулезом, раком, болью и гипертонией можно построить на доллары, на миллиарды долларов, которые пожирает вот эта наука убийств... Не восхищение же вашими успе­хами привело ваших гостей из-за океана в вашу лабораторию, а ваш препарат сгодит­ся им для будущей войны...» Верейский подхватывает слова Николая: «Купить или украсть. Что легче выйдет. Украдут, а по­том будут нам же по нахальным ценам пред­лагать!.. Кстати, ведомо ли тебе, почем это они нам стрептомецин торгуют? 3а одну до­зу для лечения одного только больного особ­няк можно воздвигнуть. Гуманисты-рециди­висты! А ты перед ними ножками шар­каешь, двери настежь...»
 
   Но ослепленный Добротворский слышит в словах ученого друга только оскорбления своей персоне и покидает его.
   Коммунисты - научные сотрудники института возмущены не достойным советских ученых поведением Лосева и Добротворского перед иностранными агентами. Создана правительственная комиссия. Председатель правительственной комиссии, обращаясь к академику Верейскому, говорит: Мы, «Андрей Иванович, за то, чтобы нашим ученым обязательно печататься в иностранных журналах, только знать где. И за банкеты вашим иностранным коллегам, только знать - кому, и за то, чтобы за границу наших ученых непременно посылать, только знать - кого. Да, да, Андрей Иванович, и за то, чтобы наука наша не ведала географических границ, и, быть может, дорогой Андрей Иванович, это золотое время не за горами».
 
   Так устами председателя правительственной комиссии характеризуется подлинная, общемировая социалистическая сущность советской науки, определяется ее авангардная роль в борьбе за интересы всего человечества. Беседуя же с вице-президентом академии Грушницким, который счел целесообразным обратиться к высшим инстанциям по делу Лосева и Добротворского, так как оно «из области науки перешло в область политики», председатель правительственной комиссии говорит: «...Иначе говоря, вы решили умыть руки. Но ведь в академии заседают не Понтии Пилаты, а советские граждане, которым наша советская политика так же дорога, как и Центральному Комитету партии. Ну, скажите, разве политика только дело ЦК? Разве ученые не осуществляют политику вместе с ЦК, вместе с правительством...?»
   Да, не может быть аполитичной науки, как не может ученый, придерживающийся взглядов буржуазного космополитизма, решать проблемы советской науки, стоящей на позициях пролетарского интернационализма. Сойти с этих позиций, значит очутиться в лагере врагов Родины, врагов прогресса, врагов человечества. В этом существо драмы профессора Добротворского, в этом идейная сущность фильма. С большой идейной и художественной глубиной эта тема раскрывается в сценах суда чести над профессором Добротворским и предателем Лосевым.
  Общественным обвинителем на суде выступает академик Верейский.
   Образ этого замечательного русского ученого проникнут огромной человечностью. Перед нами подлинный советский ученый, пламенный патриот науки, воинствующий, непреклонный. Он воплощает в себе лучшие черты людей науки, с партийной страстностью любящих советскую науку, отстаивающих ее великие интересы.

  Создание этого живого образа советского ученого - несомненная заслуга талантливого артиста Б. Чиркова. Совершенным мастерством перевоплощения, глубоким проникновением в идейное существо образа он достиг огромной впечатляющей силы, - силы подлинной жизненной правды. Обвинительная речь Верейского на суде чести - это вершина художественного и идейного развития фильма, образец страстной художественной публицистики, большое достижение воинствующего идейного советского искусства.
 
   - Авторы фильма за правду. - Фрези подошла к телевизору "Зворыкина" и щёлкнула рубильником.

   - вКлючи Захара, пожалуйста. - Попросил Чаадаев. - Хотелось бы послушать его рецепт вываривания мозгов у молодых. Не зря же Джон Кларк катался по России. Уверен, он нашёл там минусы и плюсы. Полагаю, что  писатель, подполковник Захар Прилепин напрасно рассказал aif.ru о том, что "если конфорка работает в течение 10 лет и даёт такие результаты, значит, если включить её в обратную сторону, она даст обратные результаты." Кларк мог украсть чертежи такой уникальной техники. Даллесу нужна эта конфорка...

Фрези стала вращять шестеренку переключения каналов и сразу же попала на канал CBS, входящий в состав медиаконгломерата Paramount. И, конечно, шёл советский афро/белый фильм! Такие совпадения часто встречаются в обычной жизни. Совсем не юный Максим, а самый настоящий советский актёр театра и кино, педагог, певец (исполнитель хита "крутиться, вертится шар голубой"), лауреат четырёх Сталинских премий (1941, 1947, 1949, 1952) Борис Петрович Чирков (1901, с. Лозовая-Павловка, Екатеринославская губерния, Российская империя —  1982, Москва, СССР) в мундире генерал-лейтенанта медицинской службы в своей просторной квартире стоит у портрета на стене и говорит: "Ах, Алексей Максимович, Алексей Максимыч... Как ты мне нужен сегодня!"
   И вот, не успел А. М. Горький моргнуть глазом, генерал-лейтенант уже на трибуне в огромном зале.
   "Именем Горького, именем Ломоносова и Лобачевского, Сеченова и Менделеева, Пирогова и Павлова, хранивших как священное знамя первородство науки русской; - говорит Борис Чирков, - именем Попова, Ладыгина и десятков талантливейших наших изобретателей, чьи открытия бессовестно присвоены иностранцами; именем солдата Советской Армии, освободившего поруганную и порабощённую Европу; именем сына профессора Добротворского, геройски павшего за Отчизну, — я обвиняю!
   Я, один из членов семьи советских учёных, облечённый доверием суда чести, вами избранного, обвиняю тех, кто забыл о своей национальной гордости, кто унизил честь и достоинство нашей Родины. Нет большего срама для советского гражданина! Я обвиняю вас, профессор Добротворский, и вас, профессор Лосев. Кому хотели вы отдать сокровища науки нашей, её благородные открытия, её прекрасные терзания? Тому, кто стремится ввергнуть человечество в адское пекло новой войны, тому, кто размахивает над земным шаром атомной бомбой? Не позволим! Во имя счастья человечества — не позволим!
   У кого искали вы признания, у кого вымаливали на коленях мировую славу? У заокеанских торговцев смертью, у лавочников, у наёмных убийц? Жалкая, копеечная ваша слава! Всё человечество взирает на нас: мы — его надежда, мы — его совесть. И это правда, вы это знаете. Тот, кто завоевал славу здесь, в Советском Союзе, тот завоевал её и во всём мире!Как же вы могли?! Как вы посмели так поступить со славой нашей Родины?! Нам ли, советским учёным, быть беспаспортными бродягами в человечестве? Нам ли быть безродными космополитами? Нам ли быть Иванами, не помнящими родства?
   Друзья мои, к нам, к советским людям науки, обращено слово Вождя народов: мы должны догнать и в ближайшее время превзойти достижения науки за пределами нашей Родины. Как же решать эту большую, ответственную задачу, не отряхнув с колен своих пыль старого мира, не отрешившись от всей скверны прошлого? Да будет этот суд чести напоминанием всем тем, кто ещё не излечился от постыдной и дурной болезни низкопоклонства, кто унижает себя судачествами!
   Больно мне говорить о профессоре Добротворском, но я требую тягчайшего наказания. Я требую для него общественного выговора. Нет более суровой кары, чем осуждение народа! Профессор Добротворский, тяжёлую кару налагаем мы на тебя, но я верю, я хочу верить, что ты делом и жизнью своей смоешь этот позор, спасёшь своё доброе имя, свою честь учёного, гражданина, человека.Суд чести... Суд чести — это есть суд ВОСПИТАНИЯ!.."

    Началась реклама Coca-Cola «Hilltop».
Хор молодежи на холме в Италии пел (и, если посмотреть взглядом, человека правильно воспитанного, то фальшиво пел) песню: «I'd Like to Buy the World a Coke», но Фрези нравилось и она присела на спинку кресла, рядом с Чаадаевым. В левой руке Фрези держала безалкогольный коктейль «Nino Melon», а правой рукой она преобняла Петра. Своим волшебным голосом она сказала: "Очень милое получается кино. Будут значит в следующих сериях игры-догонялки. Наверное начнут под идейным руководством Вождя активно развивать КИБЕРНЕТИКУ.

   - Не простые задачи ставят перед собой сценаристы. Так недолго и лоб себе разбить. Хочется напомнить им слова председателя Государственной Думы Вячеслава Володина: "Мы должны наконец;то осознать, что сильная Россия там, за рубежом, никому не нужна. Они будут делать все, чтобы сдержать развитие нашей страны..."

   - Золотые слова. - Наслаждаясь вкусом коктейлья, произнесла Фрези. - Советский философ, публицист, политический и общественный деятель, приверженец марксистско-ленинской философии Марк Борисович Митин (настоящая фамилия — Гершкович; 1901, Житомир — 1987, Москва), подписавшись «Академиком» в «Литературной газете» (№ 43 от 4 октября 1947 г.), не зря ругал книгу советского психолога С. Рубинштейна (1889–1960) «Основы общей психологии». Митину не понравилось отсутствие в книге должной критики и разоблачения современных реакционных направлений в психологии, как известно Митину, (а значит на основе условных рефлексов, должно быть усвоено и строителями общем ровного счастья) фашистские урядники в науке всячески старались приспособить психологию к расизму, поставить её на службу гитлеровскому разбою. Митин за правду и поэтому он  не сомневается, что в современной американской философии (белых господ) процветают крайне реакционные школки Вудвортса, Дьюи и др. Чем же опасна школка Вудвортса для академика Митина? Основатель бихевиоризма (науки о поведении) Джон Уотсон утверждал, что психология должна изучать только видимые действия, а не скрытые мысли. Уотсон взял за основу идеи Ивана Павлова о классическом обусловливании (условных рефлексах) и применил их для объяснения поведения человека как цепочки реакций на внешние раздражители: стимул и реакция (S-R). Американский психолог, один из создателей функциональной психологии в США и основоположник динамической психологии Роберт Вудвортс (1869–1962) модифицировал базовую схему бихевиоризма «стимул — реакция» (S - R). Он вставил в неё промежуточную переменную — организм (S-O-R), заявив, что реакция зависит не только от внешнего раздражителя, но и от внутренних состояний, мотивации и прошлого опыта живого существа. Митину явно увидилось, что при таком подходе влияние среды и воспитания окажутся бессильны и советский человек  засомневаться в правильности линии партии, начнёт периодически её критиковать, а прикрываться авторитетами Павлова и Мичурина в таких условиях станет бессмысленно. И тогда все приоритеты Сталина на сеансе у психиатра Альфреда Адлера окажутся фикцией.
   В своей работе «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных» (1923 г. Государственное издательство Москва - Петроград) Академик И. П. Павлов пишет: "Когда я начинал наши исследования с Толочиновым, я знал только о том, что при распространении физиологического исследования (в форме сравнительной физиологии) на весь животный мир, помимо излюбленных до тех пор наших лабораторных объектов (собаки, кошки, кролики и лягушки), волей-неволей пришлось оставить субъективную точку зрения и пробовать ввести объективные приёмы исследования и терминологию (учение о тропизмах в животном мире Ж.
Лёба и проект объективной терминологии Бера, Бетэ и Икскюля.
   В самом деле, трудно же, неестественно было бы думать и говорить о мыслях и желаниях какой-нибудь амебы или инфузории. Но думаю, что в нашем случае, при изучении собаки, ближайшего и вернейшего спутника человека еще с доисторических времен, главным толчком к моему решению, хотя и не сознаваемому тогда, было давнее, еще в юношеские годы испытанное влияние талантливой брошюры Ивана Михайловича Сеченова, отца русской физиологии, под заглавием «Рефлексы головного мозга» (1863). Ведь влияние сильной своей новизной и верностью действительности мысли, особенно в молодые годы, так глубоко, прочно и, нужно прибавить еще, часто так скрытно. В этой брошюре была сделана – и внешне, блестяще – поистине для того времени чрезвычайная попытка (конечно, теоретическая, в виде физиологической схемы) представить себе наш субъективный мир чисто физиологически.
   Иван Михайлович в это время сделал важное физиологическое открытие (о центральном задерживании), которое произвело сильное впечатление в среде европейских физиологов и было первым вкладом русского ума в важную отрасль естествознания, только что перед этим сильно двинутую вперед успехами немцев и французов. Напряжение и радость при открытии, вместе, может быть, с каким-либо другим личным аффектом, и обусловили этот, едва ли преувеличенно сказать, гениальный взмах Сеченовской мысли. Интересно, что потом Иван Михайлович более не возвращался к этой теме в ее первоначальной решительной форме.
   Только спустя несколько лет после начала наших работ по новому методу я узнал, что в этом же направлении экспериментируют на животных в Америке – и не физиологи, а психологи. Затем я познакомился более полно с американскими работами и должен признать, что честь первого по времени выступления на новый путь должна быть предоставлена Торндайку (Erdward L. Thorndike. Animal Intelligence: An Experimental Study of the Associative Processes in Animals, 1898), который на два-три года предупредил наши опыты, и книга которого должна быть признана классической как по смелому взгляду на всю предстоящую грандиозную задачу, так и по точности полученных результатов. Со времени Торндайка американская работа о нашем предмете все разрастается, и именно по-американски, во всех смыслах: в отношении участвующих работников (Yerkes, Parker, Watson и др.), средств исследования, лабораторий и печатных органов.

Интересно, что американцы, судя по книге Торндайка, вышли на новый путь исследования иначе, чем я с моими сотрудниками. На основании одной цитаты, приведенной, у Торндайка, можно догадываться, что деловой американский ум, обращаясь к практике жизни, нашел, что важнее точно знать внешнее поведение человека, чем гадать об его внутреннем состоянии, со всеми его комбинациями и колебаниями. С этим выводом относительно человека американские психологи и перешли к их лабораторным опытам над животными. Это и до сих пор дает себя знать в характере производимых исследований: и методы и решаемые вопросы как бы берутся с примера человека. Я и мои сотрудники держимся несколько иначе. Как началась наша работа со стороны физиологии, так она и продолжается неукоснительно в том же направлении. Как методы и обстановка нашего экспериментирования, так и проектирование частных задач, обработка материала и, наконец систематизация его – все остается в области фактов, понятий и терминологии физиологии нервной системы. Конечно, этот подход к предмету с разных сторон только расширяет сферу исследуемых явлений. К великому моему сожалению, я совершенно не знаю о том, что было сделано по нашему предмету в Америке за последние пять-шесть лет, так как здесь соответствующей литературы получить до сих пор не мог, а моя прошлогодняя просьба о разрешении поездки в Америку с этой специальной целью не была уважена.

   В Европе к нашим работам, спустя несколько лет после их начала, примкнули В.М. Бехтерев с его учениками у нас и Калишер в Германии. Первый в своих опытах вместо употребляемых нами прирожденных рефлексов, как основ для высшей нервной деятельности, именно пищевого и оборонительного против кислоты, и притом в виде их секреторного компонента, пользовался оборонительным рефлексом против разрушительного (болевого) раздражения кожи, естественно в виде двигательной реакции, а второй применял тот же пищевой рефлекс, что мы, но следил только за двигательной реакцией. Бехтерев новые рефлексы, надстраивающиеся над прирожденными, вместо нашего прилагательного «условные» обозначил словом «сочетательные», а Калишер весь метод назвал методом дрессировки. В настоящее время, судя по тому, что я в течение пяти недель, проведенных этой весной в Гельсингфорсе, успел заметить при просмотре физиологической литературы, объективное изучение поведения животных начинает привлекать к себе внимание во многих европейских физиологических лабораториях: венской, амстердамских и др..."
   
   - Почему бы тебе, Фрези, не заняться препарированием исторической памяти? - Произнёс Чаадаев. - Разберешь её на части, как сложный механизм! Разделишь на три главных слоя: биологический (как мозг хранит факты), психологический (как мы искажаем прошлое) и метафорический (почему мы держимся за воспоминания).

 - Думаешь, тогда мне окончательно станет понятно почему в фильме "Мичурин" (1948 г.) был показан визит американцев в 1912 году к Мичурину с предложением работать в США, если у самих  в америке работает Бёрбанк?
  "Лютер Бербанк (1849-1926), как и наш незабвенный Иван Владимирович Мичурин, широко известен в области перестройки и создания новых растений. - Писал А. И. Молодчиков в 1937 году в биографическом очерке «Лютер Бёрбанк. Садовод „чудотворец“» (ГОСУДАРСТВЕННОЕАНТИРЕЛИГИОЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
   МОСКВА) - Несмотря на то, что растительный мир земли служит основой существования и благосостояния людей, освоение его богатств и особенно улучшение и переделка его все еще остаются проблемами, к разрешению которых на научных основах только недавно приступили. Огромно разнообразие видов дикой флоры, но из них лишь ничтожно малое число форм введено в сельскохозяйственную культуру и улучшено человеком.
   Лишь начиная с последней четверти XIX в. в Соединенных штатах Северной Америки развернулась деятельность смелого преобразователя и творца новых растений Лютера Бербанка, вызывавшая удивление и восхищение его современников и заслужившая благодарность потомков.
   Не боясь преувеличения, можно утверждать, что Бербанком улучшено, перестроено и создано заново не меньше форм культурных растений, чем до него за два века всеми растениеводами и селекционерами, вместе взятыми.
   Все новые и новые усовершенствованные и улучшенные сорта и формы культурных растений ежегодно выходили из рук Бербанка и первое время носили его имя, но дальше связи нового сорта с его творцом ослабевали и терялись. Многие тысячи новых форм выведены Бербанком, но сколько именно, — никто не мог точно сказать даже при его жизни.
   Одно было несомненно: новые культурные растения, создаваемые Бербанком, быстро заселили тысячи гектар, обогащали Америку и распространялись далеко за ее пределами. Замечательные сливы, кактусы без колючек, голубой мак, огромные амариллисы — все это выходило из рук «калифорнийского волшебника».
   Но в шумихе славы, созданной вокруг его имени, было много сенсаций и восторгов буржуазных писак и мало правды о замечательной деятельности гениального селекционера. Его заслуги шире и глубже. Он был первым ярким художником-творцом, прокладывавшим путь к созданию новых растительных форм по усмотрению человека...

Бербанк не мог и мечтать о переключении его трудов во всенародное движение опытников-растениеводов. Но мы, преобразуя землю, широко привлекаем все наиболее ценное из наследства мировой культуры. Мы не можем обойти и Бербанка, тем более, что его методы и приемы составляют одно целое с творческим наследством Мичурина...

 В передовой буржуазной стране — в Соединенных штатах Америки, на родине Бербанка,— повторилось, примерно, то же самое, что случилось и в полудикой царской России с творцом, новых растений — Иваном Владимировичем Мичуриным. Но деловитые американские буржуа-предприниматели умели эксплоатировать талант своего замечательного соотечественника, a в царской России творчество Мичурина не было ни понято, ни использовано практически..."

    Фрези встала, подошла к телевизору и переключила канал.