Тоска мужичья

 
Елоховка, где живет кузнец Тимофей Стреляный, состоит из одной-единственной широкой и долгой улицы, по правой стороне которой тянется сосновый бор, а по другой— глубокий овраг с покатыми берегами и плохонькой, почти бесполезной речонкой. Где-то там, далеко за селом речонка встречает еще одну, но уже полнокровную голосистую и вливается в озеро, куда елоховцы раньше ездили рыбачить, да теперь совсем бросили: соорудили у озера завод, и вода в нем замерла.
 Двор Тимофея упирается в край оврага, забор там сразу не поставили и на высокий берег можно выйти всегда. Тимофею нравится, где стоит дом, а жена его Лизка, в девках только и знавшая подружек да танцульки на поляне за сельсоветом, что от них в другом конце, недовольна: «На самом, отшибе, стрясется чего— не добежать». «Куда бежать-то, если уж чего стрясется?»— не понимает Тимофей. «Мало ли!..»— отмахивается Лизка и грустно смотрит за овраг, где уже пусто, только высоковольтная линия да большой бугор, поросший бурьяном...
Вот этот-то бугор и взялся копать Тимофей прошлым летом, весь отпуск свой на него ухлопал. Лизка уже в первый день покоя ему не дала, все крутилась рядом да руками всплескивала: «Ну не сдурел ли мужик— пустым делом заниматься! Лучше бы крышу на сарайке залатал!» Тимофей молчал и копал: о сарайке они с Лизкой еще на неделе поговорили— сделает, как только кусок шифера привезет. «Так и езжай в город, пока свободный», — требовала Лизка. Тимофей и на это не отзывался: поедет, конечно же, ему туда надо обязательно, но погодя...
Прибегала ребятня, любопытничала.
— Дядь Тимофей, а дядь Тимофей! Вы чего это взялись тут копать?
— Надо, — не сильно вступал с ними в разговор Тимофей.
— Опять теплицу делать вздумали?
— Ага.
— А зачем под землей?
— Так чтоб председатель не разглядел, — выпрямляясь, смеялся Тимофей и тыльной стороной ладони смахивал с широкого разгоревшегося лица крупные капли пота.
Ребятишки брались хохотать, вспомнив историю с теплицами дяди Тимофея, поглядывая на него все-таки: а вдруг обидится, вдруг еще переживает? Но Тимофей не мрачнел от их смеха и, навеселившись, они снова брались расспрашивать.
— А теперь что посадите, дядь Тимофей?
— Бананы.
— Нет, правда?
— Говорю, бананы.
— Так у нас холодно. Не вызреют, — серьёзно сомневались одни.
— А арбузы же вызрели! — горячо возражали им другие. — Во какие были! — И которые постарше вспоминали, какие были арбузы у дяди Тимофея четыре года назад.
Да и взрослые елоховцы помнили эти арбузы, поскольку ели их всем селом. Ели и раскидывали мозгами, как бы и самим такие наладить, а то кроме брюквы на грядках иной сладости и нет. Бегали к Тимофею за советом, смотрели теплицы, вымеряли, записывали все подробненько, но за долгую зиму поостыли к затее, только ближний сосед Тимофея Иван Плоскодонкин дуги успел соорудить и во все концы письма родным и знакомым разослал, чтоб покрытие ему прикупили, но как раз следующей весной председатель Елоховки и отдал приказ теплицы Тимофея Стреляного «частнособствевника, порочащего их достойный коллектив своими далеко идущими в области обогащения действиями»... и так далее и тому подобное— ликвидировать, а самого Стреляного предупредить о том, что «за дальнейшее развращение трудовых душ колхозников Елоховки» он, Горбунов В. Ю., вынужден будет поставить вопрос о его выселении с территории села. С этой бумагой и въехал во двор Тимофея, когда тот был на работе и видеть ничего не мог, молодой тракторист Вовка Ленщиков. Лизка и мать Тимофея попробовали его вразумить, ну уговорить хотя бы Тимофея дождаться, но Вовка велел им войти в дом, а сам повел машину на уже обтянутый высокий каркас теплицы. Рухнул тот, конечно, быстро, но Вовка еще и проехал по нему, после чего на земле остались клочья грязной, уже ни на что не годной пленки и искореженные металлические прутья. Бумажку Вовка оставил, чтоб Тимофей смог ознакомиться. Тот и ознакомился: пришел к председателю прямо из кузни, выгреб его сажистыми своими ручищами из-за массивного, добытого в городе для престижа стола, и выпихнул в окно. Тот кубарем слетел под горку, а когда поднялся на ноги, Тимофей уже шел от правления крупно и пружинисто. Даже не оглянулся.
Его после разбирали в присутствии представителя из райкома. Правда, свидетелей нашлось только двое. На вопрос приехавшего человека: «Ну, а кто еще слышал?»— все пожали плечами. Да и что там было особого слышать? Дед Антон, например, и глазом моргнуть не успел в своем огороде, как Тимофей заскочил и выскочил из конторы, а председатель их чего-то из окна и выпал. Ну, пару слов, может, и сказал Тимофей по пути, беды-то! Теплицы— это тебе не шуточка! Вон он сколько ладил да растил, а тут— все под гусеницы! Председателю тоже башкой своей думать надо было...
Деда Антона толкали под бока, мол, отзовись, мало ли чего на Тимофея наговорили эти, но дед упирался: «Так еще не слышали. Чего зря высовываться? Оно влипнешь, а опосля и не очиститься у них...»
Тогда представитель из райкома зачитал бумагу, из которой елоховцы узнали, что Тимофей Стреляный, сельский кузнец, такого-то числа «в 17.45 дня в пьяном виде ворвался в контору и в присутствии счетовода Плоскодонкина и пенсионерки М. В. Свирихиной недостойно оскорбил председателя колхоза «Красный луч» В. Ю. Горбунова и угрожал его подкараулить и убить». Еще сообщил представитель, что записано все это не со слов председателя— он человек благородный и выше случившегося, а со слов свидетелей. В зале заерзали и зашушукались.
— Куда уж там—благородный! Стыдно сознаться, что из окошка выбросили.
— Так если б он мое трактором нарушил, я бы ему что, простил? Я бы его не только в окно выкинул...
— Ты на него гляди-ко! Совсем испыжился мужик! Переменить бы его, собраться...
— Переменить, ага! Послушали тебя, держи карман шире!
— Так если миром всем!
— Брось— миром. Забыли уже, чего это такое. Да и без пользы все одно будет— куда ни пиши...
Представитель постучал карандашом по столу, и зал смолк. Стали слушать свидетелей. Ну, тут совсем потеха
началась. Счетовод их Иван Плоскодонкин еще вроде бы складно говорил, как в бумаге было написано. Только если его послушать, так Тимофей в конторе пробыл с полчаса, не меньше. Но тот же Плоскодонкин ни про какое окно и не заикнулся. Дед Антон даже напрягся весь:
— Что ему, память отшибло? Он же там был, в конторе, как Тимофей заскочил!
— Молчи уж теперь, — осадили его мужики. — Не мешай слушать.
И Свирихина, бабка Свириха, пошла было его повторять:
— Подкараулю, говорит, такой ты сякой и прибью, как последнего кобеля в деревне.
 Председатель поморщился, но бабку Свириху не прервал, и та, польщенная всеобщим вниманием, разошлась:
— И Кольку твоего, говорит, подкараулю, такой же выродок. И Аньку пришибу! Ее-то раньше тебя надо изничтожить, сводню проклятую!..
— Марья Васильевна, — настойчиво перебил Свириху представитель, — вы поближе к сути, пожалуйста.
Та не сразу его услышала:
— И невесту Колькину, вертихвостку...
— Марья Васильевна! — теперь уже остановил представитель. — Марья Васильевна! С угрозой все ясно. Вы о поводе еще не сказали.
— Чего? — переспросила бабка Свириха. — О ком еще?
— О поводе... Ну, из-за чего кузнец Стреляный устроил скандал?
— Так из-за теплиц же...
Представитель счел необходимым в этом месте прокомментировать решительные действия председателя колхоза «Красный луч», жестом попросил свидетельницу обождать и пространно пояснил собравшимся, что руководствовался Вениамин Юрьевич указаниями сверху, а не от себя и не из-за личной неприязни к кузнецу Стреляному, а потому что частнособственническое настроение в советском обществе давно искоренено, ну, а если и проклевываются новые побеги такого настроения, могущего начать разлагать и остальные крестьянские души, их следует беспощадно уничтожать.
— Иначе что же, товарищи, мы получим в скором будущем. А? — как школьникам задал вопрос представитель.
Зал промолчал.
 Представитель горячо закончил свою мысль.
— То-то и оно! В скором будущем мы, товарищи, один за одним побросаем свои поля, фермы, огородимся теплицами, станем там цитрусовые выращивать да по стране разъезжать, спекулировать. А поля беспризорными останутся, без хозяина!
«Товарищи» задумались над словами. Оно где-то и верно: родят поля колхозные чем дальше, тем хуже. Скоро и того, чего добывали, не взять с них. Что, если замрут и они, как озеро, где раньше рыбачили?
Кто-то спросил представителя об этом вслух. Он приосанился:
— Поту вашего в нее, матушку, падает теперь меньше, свое вам дороже стало. Конечно, при таком отношении...
— Брось! — не выдержал сидевший в стороне на табуретке Тимофей. — Брось! Людского поту земля нынче получает столько же, а в нашем колхозе так и больше положенного! Вон Николенко Павел надорвался даже, поды- мется— еще не известно. И другие на износ работают. А можно было бы все по уму организовать, тогда бы хлеб за границей не покупали.
Представитель и Горбунов понимающе переглянулись, но Горбунов и тут смолчал, только пожал плечами: мол, вот как мне с ним приходится... Представитель приехал, чтоб поддержать власть на селе, потому он, усмехнувшись, оборвал кузнеца:
— Знаем, как вы можете организовывать-то! У себя в огороде.
— А дальше огорода нас не пускают! — заявил Тимофей. — Да и в нем, выходит, не смей ничего делать!
— Я вам, кажется, пояснил, почему запретили ваши теплицы! И вообще— слово свое вы еще не получили. Я его вам не давал! — Не глядя на Тимофея, крикнул представитель.
— А и дашь— не возьму. О чем нам говорить, если так пошло...
Тимофей встал, и хотел было вовсе уйти, но передумал чего-то. Только спустился со сцены, ушел в зал, на свободное в дальнем углу место.
Свирихе позволили закончить показания, но она уже остыла и нехотя брякнула:
— Так чего... Зашел, подхватил и выкинул в окошко.
Дед Антон из зала поддакнул:
— Точно! Так и было. Я видел!
 Представитель удивленно посмотрел на председателя и тут же взялся выяснять детали.
— Куда выкинул? Что выкинул?
Он явно про окно не слышал, ему рассказали другое.
Председатель, не глядя на Свириху, за нее сказал:
— Постановление Стреляный выкинул. Я его пробовал вразумить, а он порвал и в окно выкинул.
Тимофей в зале усмехнулся:
— А не путаешь, товарищ Горбунов? Постановление-то я еще дома прочел...
 Свириха растерялась, спутала вовсе, чему ее учили:
— Никого он не выбрасывал в окно! Он только вошел, Тимофей, и тут же вышел.
— А угроза? Угрозу вы слышали?
— Так ни словечка же не сказал: вошел и вышел, вон и счетовод наш был, чего уж, Иван, зря наговаривать на мужика, раз так... Вошел и вышел.
— И «ни словечка»?
— Так, как было, так и говорю. — Свириха утерла вспотевший лоб большим клетчатым платком и добавила: —| Чуть не согрешила я тут с вами.
 И все всё поняли. Представитель тоже понял и сидел за столом молча, не пытаясь даже вести собрание. А ему кричали с мест о том, что Тимофей и сроду-то допьяна не напивался, в него на праздники хоть бочку влей— не шатнется и не сдуреет. И что не в его манере угрожать, да еще с подкарауливанием. Убить он и сразу может, без угроз, так не убил же! Конечно, зря себя вскипятил, они его про теплицы тоже предупреждали, незаконное это дело, не послушал. Так больше не будет уж, чего зря на пустое время тратить. А кузнец он отличный, лучшего в округе нет, разве можно выселять таких, как Тимофей, да еще с родных мест? Такого закона, поди, и не написано, а товарищ Горбунов вон погрозился. Ни за что погрозился - то. Ничего Тимофей, выходит, и не сделал.
Уехал тогда человек из района ни с чем, разве что вовсе припугнул елоховцев и те лишнюю скотину к холодам покололи— кто его знает, возьмутся еще опять ее обобществлять: на памяти такое было, помнилось горько. И Тимофея уговаривали, когда тот вгорячах на собрании же заявил, что теплицы подымет и пусть теперь к нему кто сунется, он на указ чихал, если тот вразрез с человеческими потребностями идет.
Мужиков Тимофей пробовал встряхнуть:
— Кому они мешали? Теплицы-то? Или ваши ребятишки только и знают, что арбузы лопают? Килограмм по рублю на рынке! Раз в сто лет берем. А?
Кивали, соглашались и отступали.
— Да ну их, арбузы... Жижа и только. Животу нагрузка...
— Жижа! — Тимофей злился. — Сегодня арбузы, завтра картошку запретят садить. Ее ведь уж точно мешками садим на продажу.
— Ну, ты скажешь— картошку! Ее не запретят! Как ее запретить можно? — пугались мужики и чесали стриженые затылки.
Потом Тимофей прекратил такие разговоры, понял— не нравятся они никому, редко появлялся на другом краю села и в гостях бывать взялся отказываться. Из кузни— домой, из дома—в кузню. Теплицы поднимать не захотел больше, заровнял на их месте землю и засеял подсолнухом, всходит он теперь уж какую весну, отгораживает дом. Тимофея от остальных, так, наверное, там и останется. Лизка уже и успокоилась: «Одумался. Хоть телевизор теперь чаще вместе смотрим. Ему ведь кузни мало, не выматывается там весь, вот и ищет еще работы дома. А где она? Все уже переделал, так, мелочь если какая наклюнется...» Мать Тимофея знала сына своего лучше: не просто работа была нужна Тимофею, а такая, чтобы с пользой... Вон его отец потому и ушел раньше срока, что ему по рукам все били: плотник он был знатный, а строить, как хотел, как видел— не давали. Так он баню в огороде раз шесть переложил и каждый раз лучше выходила. Теперь осталась последняя— терем и только. А самого нет, тоска увела.
Но Тимофея мать уговаривала:
— Ты уж, Тима, не затевайся больше, не трави себя, — просила ласково, жалея Тимофея. — Венька, посмотришь, вовсе не отстанет. Он же дурной... И как с такими пустыми характерами в начальство выходят? — Потом спохватывалась, просила опять: — Не затевайся, а, Тима, не дай бог, схлестнетесь с ним всерьез, я же не переживу.

 Пять лет Тимофей ничего не затевал, работал и работал в кузне, а тут опять надумал— зачем-то взялся бугор раскапывать.
После ребятишек стали мужики захаживать. Знали: зря Тимофей махать лопатой не станет, чего-то новое удумал.
— Чего? — спрашивали.
Тимофей хмурился.
— А ну вас...
— Да ладно, помнить-то... Мешает, что ли, бугор?
— Мешает. — Тимофей не отрывался от дела.
 Стоять и курить, когда рядом рвут жилы, мужики не умели.
— Давай лопаты. Подсобим.
— Нету больше, — отказывался Тимофей.
— Ну уж!
— Ага, нету.
 Но останавливался. Тоже закуривал.
Мужики пытались догадаться:
— Сына отделять хочешь? Скоро из армии...
Тимофей молчал.
Мужики брались рассуждать, какой можно тут дом поставить да сколько лесу уйдет. Что лес подорожал опять, сокрушались.
— Его одному долго ровнять, — кивали себе под ноги, на бугор. — Тут бы денек бульдозеру походить— и готово.
 Спохватывались: не только бульдозер, машины срезок не попросит Тимофей у председателя. Сам как-то выкручивается. Накладно ему, но обходится. Совсем врагами они стали, а когда-то в классе за одной партой сидели.
Почему-то из школьной поры той мужикам хорошо запомнился случай с «гляделками». Мода на эту игру была, все как с ума сходили: друг друга вызывали и часами сидели, вперившись взглядом в противника, болельщики— тоже. А Венька с Тимофеем даже на ночь в школе остались, и еще один с ними. Так он рассказал, как под утро Венька скособочился вдруг и рухнул на пол, но глаза так вытаращенные и остались— чтоб не уступить. А после все за свой обморок злился на Тимофея, все подначивал да задирался.
— Давнее это у него к Тимофею, — решили мужики. — Вот и цепляется.
— Да ну, давнее. Забылось уже, сколько прошло!
— Так хоть сколько! Втемяшится если что такому...
Веньку в селе не очень любили, но был он их властью свыше назначенной, и обсуждать кандидатуры руководителей считалось зряшной затеей: что толку? Как председатель, однако, Горбунов был в районе на виду, это они знали из газет, то и дело на какие-то курсы ездил, доучивался, многое шло в их колхозе, как и в иных хозяйствах: были и премии, были и знамена, передовики в колхозе тоже были, правда, не всегда те, кто в поту работал, да к этому уж привыкли.
 Тимофей же все жил наособицу. Мужик хороший, а неспокойный какой-то. Рядом с ним всегда что-то тоже делать надо было. Хоть дрова колоть. В гостях так и не высидит толком, не сумеет, как все— от души да с аппетитом повеселиться. В отца: тот с мужиками даже скандалил, бывало, до крупного доходило. Всю душу мужичью выворачивал, вытрясал из нее чего-то. А чего вытрясать? Ну задумается мужик, разбередит себя, после на бабе сорвется или на ребятишках— кому прок? Тимофей хоть скандалы не заводит. Скажет чего и уйдет к себе на другой конец села, только и увидишь, если понадобится в кузню.
— А может, ты овраг закидать хочешь? — глядя, как Тимофей сбрасывает на дно землю с лопаты, спрашивал кто-нибудь из них. — Если запруду, так вода к тебе же в огород и сунется.
— Где она, вода? Синице умыться— воды этой, — усмехался другой.
— Натекет ,— не соглашался первый.— Года за два, а то и за весну может. Весной она сильнее.
— Вот весной и промоет запруду. Как вспухнет, так и промоет. Нет, уж если запруду, то бульдозером надо, — опять возвращались мужики к тому же.
Покурив, уходили. Тимофей глядел им вслед и думал, что правы они— лопатой овраг не перегородить. Тихонько, а уносит песок, утром посмотришь— вчерашней запруды как не бывало. Может, в жару пересохнет на время, так успеет. Должен успеть. Ночами станет работать, а успеет!
Тимофей даже прилив сил чувствовал— руки так и взлетали, так и взлетали.
— Ничего, мужики, — вслух говорил Тимофей, бросая вниз землю. — Это мы еще поглядим, чья возьмет. Ничего!
А задумал теперь Тимофей— гектара на два да глубиной в пять метров пруд. И чтоб водилась в нем редкая рыба, чтоб можно было в нем купаться, чтоб на другом берегу от его двора красовалась круглая резная беседка, как в больших парках, которые в кино видел, чтоб за ней стояли качели, а по краю лужайки шли горки да теремки для ребятишек. Как-то не выдержал, сказал обо всем своей Лизке, та заохала, будто в их двор снова трактор заехал и разревелась:
— Ну удумал! Ну обрадовал! Я-то молчу, решила, что и правда— сыну место готовишь, а ты вон чего!..
 Отревевшись, пошла по селу. Кто как ее слушал. Кто жалел Тимофея— ведь председатель снова указ сыщет на пруд, не гляди, что времена вроде как к лучшему поменялись. Нашлись, которые дальше Тимофея подумали.
— Рыба, она дорогая тоже. Если продавать— хорошо можно будет подкопить деньжат. На дом новый.
Лизка обижалась:
— Чего ж мы, по-вашему, совсем нищие. Есть на что сыновью жизнь устроить.
— А тогда зачем?
— Для красоты, говорит.
— Для красоты! Ее вокруг вон сколько. Ходи и гляди.
— Так то ходи, а тут из двора и в воду.
 На это соглашались: кроме речушки в овраге— другой воды в селе нет. Ребятня летом изнывает— в бочках на огородах сидит.
— Можно, конечно, было бы ему подсобить, да если как тогда с теплицами выйдет? — Пустили даже слух: зверьков хочет Тимофей завести. Нутрию эту или ондатру, что подороже. Будет шубы шить. Брались подсчитывать, сколько уйдет на шубу шкурок и что за каждую Тимофей отхватит. Гадали: продаст первую или Лизка носить станет. У той же Лизки и спрашивали. Она злилась уже на себя, что проболталась.
— Да вы сдурели?! Какие шубы? Кто их шить-то станет?!
— Научишься, — говорили ей. — Дело не хитрое. Было б из чего.
Тимофею Лизка не жаловалась— ждала, когда он ее сам призовет к ответу, но Тимофей молчал, будто его это никак не касалось.
Подходил к Тимофею, и Иван Плоскодонкин попроситься в пайщики. Начал с того, что продал председателя, рассказав, как тот их с бабкой Свирихой до ночи обрабатывал, посулил бабке водопровод от правления протянуть, а ему, Ивану, обещал место бухгалтера. Да вот до сих пор тянет. Вчера узнали, что новый из города едет, потому как сельский бухгалтер уже заявление на пенсию написал.
Тимофей разговора с Иваном не поддержал и вообще попросил из своей ограды в сторону Тимофея больше не глядеть. Нечего там высматривать. Плоскодонкин вроде бы не сильно и обиделся, но ушел, затаив на соседа злость: «Куркуль чертов. Тебя самого бы тогда трактором переехать, а не твои поганые теплицы!»
А потом Тимофей копать бугор прекратил, потому что подтолкнули его сроки в город: отпуск заканчивался, а крышу сарайки поправлять было нечем. Он и поехал. И в городе столкнулся случайно со знакомым мужиком из ближней деревни и тому уж обо всем рассказал, не таясь и не думая, что осудит. Мужик и не осудил, но был он много старше Тимофея, сильнее жизнью битый, потому сначала попробовал убедить, что затею с прудом следовало бы забыть— председатель в его селе отсталый, не тот, с кем дела делать можно, да и мужики опять не поймут Тимофея, а когда Тимофей уперся на своем: «Не нонче, так после, а выкопаю все равно», посоветовал:
— От нас к вам геологи снимаются, скважины бурить начнут, сторожа прежде для техники нанимать в селе будут, так ты и наймись.
До Тимофея не сразу дошло.
— Зачем? Мне денег и так хватает.
— Вот-вот! — посмеялся битый мужик. — У нас всегда на Руси так: сила с умом врозь живут.
Тимофей и тут не догадался. Мужик не стал дальше мучить, объяснил:
— Нанимаешься ты, а денег не берешь. Причем сразу так и договариваешься: «Я вам сторожу, а вы мне— техникой подсобите бугор в овраг своротить. Да не продешеви, гляди, еще и котлован пусть тебе углубят, да берега слегка раздвинут. Я овраг этот знаю, около твоего двора— самое место запруду соорудить. Гектара два будет, конечно, и глубина ничего выйдет. Талые воды соберутся, да каждое лето речка натекать станет— метра четыре воды, — это хоть что устраивай!
Тимофей боялся поверить, переспрашивал:
— Точно к нам? Не путаешь?
— Говорю, сам сторожил. Тоже из-за техники, надо было. У сельского начальства черта с два допросишься.
— Уж точно!..
— Ага! Только ты лучше не жди, а теперь к ним сбегай. А то опередят тебя, в сторожа-то, кому лишним рубль будет? А рыбу...
 Посоветовал и про рыбу: сказал, куда съездить надо будет за производителями, где постоянный корм добыть.
Тимофей лишь головой покачивал:
— Надо же, сроду б не додумался!
Мужик ему о сельской больнице сказал.
— Ты им рыбу для стола ловишь, а они тебе— отходы. Корм, значит. На этих отходах кого хошь откормишь, не только рыбеху. Опять же— доброе дело с твоей стороны будет.
Еще поговорили, что если б по уму жить да мужику волю дать, он и пить бы забыл и скандалил бы дома меньше. Оно все от чего— от тоски больше да от безделья. Когда раньше такое, как нынче, было? А? Никогда не было, пусть зря на мужика не брешут.
И разошлись.
Так, как велел знакомый, Тимофей и сделал. И выросла поперек оврага плотина, и заплескался пруд, и завелась в пруду рыба и в больнице стали баловаться свежей форелью, и ребятня пробила по верху оврага длинную тропку к воде, и даже Лизка повеселела, а мать Тимофея однажды совсем ласково глянула на него светлыми, не старящимися глазами— мужа своего в сыне увидела.
 Два года украшал село пруд. И хорошо было бы на этом закончить рассказ и порадоваться за Тимофея, а вместе с ним и за других, кто родился на свет белый хозяином и пошел жить сильно и смело, устраивая и украшая землю вокруг себя, да увы... Такое когда-нибудь, может, и будет, но теперь время это еще не пришло и потому-то после случилось вот что.
Через два года Тимофей продал дом и с Лизкой— мать к тому времени он похоронил, — уехал из Елоховки в Братск, где, отслужив и женившись, остался их сын. Сын вообще-то к себе не звал, знал, что бесполезно, просто писал, что край хороший, природный. О людях писал— добрые. «Как у нас в Елоховке».
Тимофей и велел ему тогда подсмотреть жилье где-нибудь в пригороде, чтоб не кучно избы стояли. О своей сообщил сыну: «Хоромы наши оценили не очень дорого— дерево еще дед клал, бревна-то понизу старые. Остался б— перетряс, да мужик, что купит у нас, сам, поди, с руками, сделает. Работать думаю пойти на завод, работать мне еще долго— аж пятнадцать годов, кем вот только?..»
Лизка— она давно мечтала о городе, собиралась охотно, а Тимофей ломал себя, как мог, так со смутой в душе и покинул свою Елоховку и даже напоследок к пруду не спустился— чего на него глядеть? Как в том далеком от села озере, замерла в Тимофеевом пруде вода, рыба, которую развел, всплыла и от жары теперь портится. Ребятишки пробовали выловить ее, перемазались в мазуте, экзема какая-то на теле пошла— им в воду соваться запретили. Как мазут в пруде оказался, Тимофею рассказали мальчишки, загоравшие в тот день на лужайке. Сказали, что по верху оврага, с дальних полей подъехал к ним Вовка Ленщиков на своем тракторе, тоже позагорал, но не окунулся— тогда еще прохладно было, а после сообщил им, что отсюда вот с лужайки, велено ему начинать пахать— такая земля зря пропадает. Ему было не поверили— дядя Тимофей уж и карнизы на новую беседку вырезал, осталось украсить, как же так? Вовка Ленщиков посмеялся над ними: «Он что, купил эту землю? Или она ему по наследству досталась? Колхозная это земля и мне указ поступил— вспахать ее и засеять. Все пустоши к делу приспособим. Председатель чего на собрании вашим отцам сказал? С умом хозяйничать надо, значит— с умом. Время пришло копейку считать, чтоб полный достаток был». Ну, прочел им лекцию, которая до сознания дошла, а сердчишки обеспокоила— помчались мальчишки по селу с новостью, только она так в домах и осела.
Когда Тимофей из кузни пришел, лужайка была уже испластана, а в пруду плавала передавленная бочка и от нее расходились жирные пятна, затягивая воду пленкой, радужно сверкающей на солнце.
 Председателя в тот день и еще три после в селе не было— он уехал на совещание в центр. И Вовка работал на полях в другой стороне от Тимофеева дома, ночевал на стане с остальной бригадой, хоть и женился недавно, и тянуло его к молодой жене. Но Вовка делал вид, что общественные интересы ему важнее личных.
Говорят, только главврач здорово сокрушался, узнав обо всем. Грозился в Москву написать, рассказывал, что когда Тимофей стал рыбу в больницу поставлять, председатель вызвал его и потребовал прием этой рыбы оформить, иначе он будет вынужден сообщить о незаконной сделке куда следует. Оформлять было нечего, поскольку рыба поставлялась за отходы пищи, и главврач ушел, пожав плечами и решив, что Тимофея разговором с Горбуновым огорчать не стоит— само собой уладится: глупость ведь явная. Ну а не уладится, главврач потревожит просьбой своих влиятельных друзей в управлении, и те урезонят Горбунова.
То лето как-то прошло, а в следующее и случилось.
 Когда Тимофей уже продал дом, к нему начали заходить, прощаться. Жалели, уговаривали, стыдили даже: мол, из-за ерунды такой, жил же без пруда и еще столько же прожить можно— не кидать же село, где родился. Он смотрел на мужиков и молчал. А когда Лизка кликала их к прощальному столу уходил в маленькую комнатушку, закрывал за собой двери, садился посреди пустых стен на низенький табурет и долго сидел, раскачиваясь и тихо постанывая, пока Лизкины шаги опять не слышал. Потом шел в сарайку, где еще был расположен на полках всяческий инструмент отца, оставшийся ему, и начинал медленно и бережно его упаковывать.