Бродский Иосиф. Ты поскачешь во мраке

(сериал Редко цитируемое...  серия Бродский 1)

Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам,
вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме, к треугольным домам,
вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному дну,
освещенный луной, и ее замечая одну.
Гулкий топот копыт по застывшим холмам — это не с чем сравнить,
это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить,
там куда-то во тьму от дороги твоей отбегает ручей,
где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей.

Ну и скачет же он по замерзшей траве, растворяясь впотьмах,
возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах,
мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьет по лицу,
говоря сам с собой, растворяется в черном лесу.
Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов, — не отыщется след,
даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет,
все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать.

Кто там скачет в холмах… я хочу это знать, я хочу это знать.
Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой, говорю,
одиноким лицом обернувшись к лесному царю, —
обращаюсь к природе от лица треугольных домов:
кто там скачет один, освещенный царицей холмов?
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет,
кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес,
по застывшей траве, мимо черных кустов. Приближается лес.

Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд.
Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд,
кто глядит на себя, отраженного в черной воде,
тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте.
Нет, не думай, что жизнь — это замкнутый круг небылиц,
ибо сотни холмов — поразительных круп кобылиц,
из которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,
засыпая во сне, мы стремительно скачем на юг.
Обращаюсь к природе: это всадники мчатся во тьму,
создавая свой мир по подобию вдруг твоему,
от бобровых запруд, от холодных костров пустырей
до громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей.

Все равно — возвращенье… Все равно даже в ритме баллад
есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат,
даже если Творец на иконах своих не живет и не спит,
появляется вдруг сквозь еловый собор что-то в виде копыт.
Ты, мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,
проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк,
кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече,
кто лежит в темноте на спине в леденящем ручье.
Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь,
потому что не жизнь, а другая какая-то боль
приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна,
лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.

***
Приложение
Сетевые разборки
(1)
РАЗБОР СТИХОТВОРЕНИЯ КЛАССИКА «БРОДСКИЙ ИОСИФ» — «ТЫ ПОСКАЧЕШЬ ВО МРАКЕ»
Анализ стихотворения «Ты поскачешь во мраке»
Стихотворение Иосифа Бродского «Ты поскачешь во мраке» — это философская медитация в жанре баллады, наполненная экзистенциальной тоской и метафизическими образами. Произведение написано в 1962 году и относится к раннему периоду творчества поэта, когда его стиль уже отличался сложной образностью и тяготением к трагическому мироощущению.
Композиция и сюжет. Стихотворение состоит из шести строф, объединенных сквозным мотивом скачки во мраке. Лирический герой обращается к некоему «ты» — всаднику, который мчится по «бескрайним холодным холмам», «освещенный луной». Этот образ — центральный: скачка символизирует движение жизни, времени, а может быть, и самого бытия. Постепенно герой от наблюдения переходит к рефлексии: «Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой... я хочу это знать». Сюжет развивается от внешнего (пейзаж, движение) к внутреннему (попытка понять природу этого движения, свое место в нем). Финал стихотворения не дает ответа, но утверждает неизбежность растворения в «лесе» — в вечности и небытии.
Тематика и мотивы. Основные темы стихотворения — одиночество, бегство, обреченность, стремление к познанию непостижимого. Ключевые мотивы: мрак (тьма, ночь, черный цвет) как метафора небытия или непознаваемости мира; движение/скачка как символ жизненного пути; луна и холмы — холодные, бескрайние, пугающие элементы ландшафта, олицетворяющие судьбу; лес и вода как образы естества, в котором растворяется человек; изумруд («лошадиный сверкнет изумруд») — внезапный проблеск красоты или истины во тьме.
Образная система. Бродский создает монументальный, почти готический пейзаж: «еловая готика русских равнин», «треугольные дома», «бобровые запруды». Всадник — «одинокое лицо», «вьющее свою нить» — это сам человек, отчужденный от мира (шестая строфа: «кто стоит в стороне»). Важен и образ Природы, к которой герой обращается «от лица треугольных домов» — то есть от лица цивилизации, пытающейся понять свои корни. В финале образы становятся почти античными: «сотни холмов — поразительных круп кобылиц». Концовка утверждает разрыв между жизнью и смертью: «не жизнь, а другая какая-то боль / приникает к тебе... лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна».
Художественные особенности. Стихотворение написано тоническим стихом, близким к верлибру, с обилием длинных строк и внутренних рифм. Это создает ощущение размашистого, «скачущего» ритма. Бродский использует аллитерации («ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам») и анафоры («кто стоит на коленях... кто глядит на себя... кто вернулся к себе»), чтобы усилить напряженность и музыкальность текста. Характерно нагнетание лексики движения («скачет», «мчится», «вьешь», «бежит», «отбегает»). Важно отметить, что стихотворение отсылает к балладе Гёте «Лесной царь», но у Бродского она трансформируется в более усложненный, абстрактный диалог с мирозданием. Природа здесь — не враг (как у Гёте), а скорее безмолвный собеседник.
Вывод. «Ты поскачешь во мраке» — одно из наиболее мистических и визионерских стихотворений Бродского. Это не просто пейзажная зарисовка, а размышление о темпоральности, о невозможности догнать время или укрыться от судьбы. Финал остается открытым: «кто там скачет в холмах... я хочу это знать». Поэт оставляет читателя в состоянии мучительного вопрошания, без надежды на однозначный ответ, что характерно для всей его поэтической системы.
https://poembook.ru/poem/3084121-Ti-poska;e;y-vo-mrake

(2)
Воробьева. БАЛЛАДА И. БРОДСКОГО ТЫ ПОСКАЧЕШЬ ВО МРАКЕ. АНАЛИЗ ЛЕКСИЧЕСКОЙ, ОБРАЗНОЙ И АЛЛЮЗИОННОЙ СТРУКТУРЫ СТИХОТВОРЕНИЯ

Обратимся  теперь  к  связи  стихотворения  Бродского  и  баллады  Гете «Лесной  царь».  Два  наиболее  известных  русских  перевода  —  работы  В.  Жуковского  и  А.  Фета.  Нет  сомнений,  что  в  тексте  Бродского  содержится  реминисценция  к  переводу  Жуковского.  Но  почему?  Все  дело  в  созвучии. В  тексте Фета ни разу не используется существительное «всадник», отсутствуют
упоминания  темноты.  А  перевод  Жуковского,  абсолютный  прообраз  строф  Бродского, содержит точную копию строки «Кто там скачет, кто мчится под хладною  мглой...».  Это  дает  нам  право  расширить  сопоставление  текстов:  заимствование  строки  из  Жуковского  —  лишь  поверхностная  взаимосвязь  двух  текстов,  гораздо  больше  общего  мы  найдем  на  смысловом  уровне.
Содержание  текста  Бродского  воспринимается  как  переложение  истории  «Лесного царя» Гете-Жуковского, но теперь — словами давно повзрослевшего  младенца,  некогда  сгинувшего  в  ночном  лесу.  Центральная  связка  мотивов  «лес-сон-смерть»,  объединяющих  стихотворения,  задается  цитатой  Жуковского  «Кто  там  скачет,  кто  мчится  под  хладною  мглой...».  Она  едва
изменена  и  гладко  встроена  в  основной  размер  текста  —  шестистопный анапест,  на  первый  взгляд  не  имеющий  балладного ареола  из-за  некоторой  грузности.  Амфибрахий  Жуковского  «дышит»  свободнее  и  оттого,  может быть,  звучит  сказочнее.  Герои  Гете-Жуковского  точно  определены  —  сын  и  отец.  Герой  (герои)  Бродского  стократ  сложнее  —  они  то  раздваиваются,  то  сливаются в единую сущность, то множатся в глазах повествователя. Эта игра
лиц — часть безумного круговорота, часть непонятного, таинственного мира,  описанного Бродским.
С первых строк устанавливается антитеза города и естественной среды, то есть цивилизации и природы, в широком смысле — человека и природы. В  этой  оппозиции  содержится  важная  идея  стихотворения:  несоразмерность  человека,  его  срока,  следа  на  земле  и  высокой,  всевластной  природы.
Обратимся на минуту к потрясающей метафоре «готика елей»: она уникальная  тем, что в ней сошлось рукотворное — готика, венец человеческого ремесла, и  нерукотворное  —  царство  природы,  лес,  холмы,  овраги  и  прочие  участники  пейзажа.  Мы  выделяем  эту  метафору  еще  и  потому,  что  она  точно соответствует  взглядам  Бродского  на  уровне  идеологии.  Для  Бродского  человек  древности  более  целен,  уникален,  полон,  чем  современный  человек,
который  в  большей  степени  вылеплен  цивилизацией,  государством, прогрессом  и  всем  тем,  что  достигается  сообща,  а  не  самостоятельно: «Античности  присущ  прямой  —  без  посредников  —  взгляд  на  мир:  взгляд,  никакой оптикой не вооруженный, когда единственная призма, в которой мир преломляется, — ваш собственный хрусталик…»[1, c. 246-248]. В этом смысле  «еловая готика», «еловый собор» ближе человеку прошлого, более тонкому и  проницательному,  чем  жители  треугольных  домов.  Как  мы  сказали,  готика
олицетворяет апогей мастерства, сверхстиль, зодчество самой лучшей пробы.
Этот канонический образ предвосхищает более позднюю аналогию — готики
и  поэзии.  Думается,  что  «Утро  акмеизма»  Мандельштама  —  не  последняя
причина  создания  параллели  между  готикой  и  природой  в  стихотворении
Бродского  («Мы  вводим  готику  в  отношения  слов,  подобно  тому  как
Себастьян Бах утвердил ее в музыке» []). Вся третья строфа накрепко связана
с именем Мандельштама, чей голос возникает не только в декларации сходства
готики и поэзии. Строка «из распахнутых окон бьет прекрасный рояль», сюжет
ночного  возвращения,  мотив  двойничества,  возникновение  лесного  царя  —
образы,  предельно  близкие  стихотворению  Мандельштама  «В  тот  вечер  не
гудел стрельчатый лес органа...».
В третьей строфе Бродского силуэт всадника обретает зловещие черты:
сказочные  образы  леса,  деревьев,  лунного  света  обрастают  в  третьей  строфе
жуткими,  мистическими  деталями.  Заимствованные  из  романтизма,  они
возникают  на  самых  разных  уровнях:  ссылка  на  «Лесного  царя»  Гете  в
переводе  В.  Жуковского  —  не  единственный  романтический  мотив.
Справедливо  говорить  о  связи  «Ты  поскачешь  во  мраке...»  не  только  с
балладой Гете-Жуковского, но и с глобальной мировой балладной традицией:
движение  всадников  на  фоне  мрачного  пейзажа,  составленного  из  лунного
света, ночного леса, абстрактных топографических объектов (холмы, пруды и
т. д.) — устойчивое общеромантическое сочетание, берущее начало в текстах
XIX века («Ленора», «Дикий охотник»). Романтическая заостренность текста
Бродского проявляется в тесно связанных образах смерти, странствия, поиска,
творчества  и  особой  оптике  стихотворения.  Мы  фокусируемся  на  процессе
наблюдения,  разглядывания,  пристального  слежения  за  тенями,  всадниками,
силуэтами на горизонте. Так проявляется специфическая раздвоенность духа в
стихотворении,  то  есть  двойное  ви;дение,  а  вместе  с  ним  —  отстраненная позиция  лирического  героя,  не  скованная  рамками  предметно-материальной
плоскости мира. Превалирующая точка зрения в стихотворении  — взгляд со
стороны  на  самого  себя.  Себя  потустороннего,  но  не  в  зеркале,  а  скорее  на
видеозаписи, где запечатлены то ли мы сами, то ли наши двойники. 
Баллада  в  руках  Бродского  —  это  обособленный,  выразительный
инструментарий,  заимствованный  у  прежних  столетий,  но  изложенный  на
новый манер. Важно, что стихотворение «Ты поскачешь во мраке...» соткано
из  ярких,  характерных  черт  балладной  поэтики.  Перечислим  их  еще  раз  в
порядке  значимости  для  следующих  наших  размышлений.  Отсутствие
морализации  и  острой  проблематики,  пересечение  реального  и
фантастического, беспримесная мистика и сумрак, туманный и зыбкий смысл,
наличие  мотива  раздвоенности  духа  (тела,  разума  —  не  столь  критично).  И,
наконец, роковой аккорд мотива пограничности между жизнью и смертью, а
также возвышение над всем идеи творчества как спасения. Последний пункт в
нашем  длинном  списке  —  черта  не  самая  очевидная,  а  потому  требует
доказательства. Мерилом эстетических взглядов Бродского всегда оставалась
книга,  то  есть  литература,  как  мировые  весы,  мировая  мудрость  и
единственное,  чему  можно  довериться,  с  кем  беседа  «более  надежна,  чем  с
приятелем  или  возлюбленной»  [].  В  пирамиде  ценностей  Бродского читатель занимает место сразу после книг — это весьма желанный собеседник, разговор с которым через страницы всегда будет частным, исключающим всех остальных, как интимный и честный взаимотворческий акт, потому что «роман  или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя»
().  Эпитет  «взаимотворческий»  наиболее  близок  тексту  «Ты  поскачешь во мраке...», где возникает идея возвращения к самому себе через  творчество, процесс узнавания себя (и как будто первого знакомства с собой) в  творениях. 
Мы  уже  упоминали  о  противопоставлении  домов  и  природы  —
треугольные  дома  «спорят»  с  многомерным,  размашистым  и грозным  миром
природы.  Такого  рода  обращение  лирического  героя  к  природе  —  пример традиционного  романтического  двоемирия.  Богатство  и  магия  лесного
«измерения» создана прежде всего за счет ярких повторяющихся эпитетов —
«холодным»,  «бескрайним»,  «пустых»,  «замерзшей»,  «застывшим».Нарратор
задает  ряд  лексических  единиц,  чтобы  наполнить  мир  стихотворения
топонимически: «холмы», «березовые рощи», «треугольные дома», «овраги»,
«песчаное дно». Лирический герой, каким бы эфемерным он ни был, движется
в  локализованном  природном  пространстве,  мелькающим  перед  глазами
читателя,  как  в  окне  поезда.  Эта  особенность  еще  больше  усиливает
романтическую  балладность  стихотворения.  Кроме  того,  упомянутый  мотив
двойничества  между  героем  и  тенью  —  тема  традиционно романтическая. С
балладой  «Лесной  царь»  нас  прочно  связывает  образ  леса.  Однако,  он  не
подчеркнут  ритмически  или  интонационно:  лес  вписан  в  текущий  пейзаж,
наравне с оврагами, деревьями, кустами. 
Упоминание лесного царя автоматически вводит тему предначертанной
гибели  в  конце  пути,  что  придает  лесу  особую,  пугающую  роль.  Скажем
больше:  образ  леса  делит  стихотворение  на  две  части.  Вторая  половина
третьей строфы отличается синтаксически: в ее финале мы совершаем самую
большую  паузу  внутри  стихотворения,  запинаемся  о  точку  и  выделяем
«...Приближается  лес»  интонационно.  Здесь  лежит  ритмическая  граница,
момент возникновения двоемирия. На эту паузу приходится смысловой раскол
стихотворения.  Первая  часть  была  миром  вопросов.  Лес  —  пространство
ответов.  Вопросительное  местоимение  «кто»,  использованное  восьмикратно,
наконец обретает частичный ответ: «...тот вернулся к себе». 
Вариативное повторение эпитетов, схожих синтаксических конструкций,
анафор  и  использование  жанровых  черт  баллады  —  все  подчинено  эффекту
замкнутости,  постоянного  возвращения  в  исходную  точку.  Эта  точка  —  сам
рассказчик.  Всадник  глядит  на  себя,  возвращается  к  себе,  говорит  с  самим
собой.  Мотив  двойничества  раскрывается  в  новом  измерении:  тень  и  хозяин
тени, всадник и его наблюдатель — это один и тот же герой.
Вопросы сменились ответами, твердыми и уверенными: «нет» в середине четвертой  строфы  подчеркнуто  спондеем.  Хотя  пространство  осталось
бескрайним,  нарратор  замедляет  цикличное  движение:  «Нет,  не  думай,  что
жизнь  —  это  замкнутый  круг  небылиц».  Движение  всадника  теперь
определено («мы стремительно скачем на юг»). 
Всадники  Бродского  (связанные  с  указательным  «ты»)  —  это  все
человечество  и  каждый  в  отдельности.  Тем  неожиданнее  перекличка  с
четырьмя  всадниками  апокалипсиса,  персонажей  Откровения  Иоанна
Богослова.  Религиозный  мотив  —  не  первостепенный  в  стихотворении  «Ты
поскачешь...»,  но  его  нельзя  не  упомянуть  в  связи  с  метафорой  «еловая
готика»,  переходящей  далее  в  «еловый  собор».  Отсюда  вывод,  что
божественными  чертами  в  стихотворении  наделен  и  человек,  и  природа:  как
известно, бог создавал людей по своему подобию, а в канве строф Бродского
всадники создают мир по подобию природы. Такая аллюзию очень усложняет
смысловое  содержание  текста.  С  образом  Творца  в  стихотворении  связано
прежде  всего  «что-то  вроде  копыт»,  мелькающих  в  лесной  чаще  —  в  этом
мире Творец не прячется на иконах, а растворяется в пространстве, становится
вездесущ.  Неклассическая  трактовка  традиционных  образов  влияет  даже  на
световое и звуковое оформление в стихотворении. Героя освещает луна, пока
он  движется,  но  вокруг  него  —  темно,  и  небеса  темны,  несмотря  на
существование  Творца. Звук  неторопливо набирает  силу:  сначала появляется
«гулкий  топот  копыт»,  затем  оглушает  звон  рояля  «из  распахнутых  окон».
Последний  совпадает  с  вершиной  напряжения  и  сопровождается  потоком
света (это подтверждает глагол «разливается»).
Финальная  строфа  сообщает  цель  скачки,  раскрывает  глобальный
ориентир  стихотворения.  Всадник  движется  к  смерти,  и  путь  его  —  сама
жизнь. Эта понятная метафора поддерживается созвучными образами: «нить»,
«ручей»,  «черная  вода».  В  движении  всего  человечества,  беге  всадников  во
тьме, лексических повторениях  и постоянно  возникающей  теме  возвращения
Бродский видит маятникообразное устройство мира. Еще с державинского «На
смерть князя Мещерского» маятник (точнее, маятниковые часы) считывается как аллегория течения жизни, неизменно цикличной — идущей от рождения к
смерти и обратно. Автор  XX века, возвращаясь к романтическим образам —
маятник  качнулся!  —  видит  в  нем  закономерное  чередование  естественных
процессов. Он передает его тонко и чисто: движение ощущается на всех слоях
текста  — от балладного ритма  с  шестистопными строками  (эта протяжность
позволяет совершиться периоду маятника) до глобальной темы человеческой
жизни. 
Повествование  сводится  к  общей  концепции  механизма  жизни:  мы
рождаемся, чтобы начать путь к смерти, сделать круг и вернуться. Отдельно
отметим  бесконечно  красивое  сочетание  фраз  «проникает  в  тебя»  и
«приникает к тебе» — в них угадывается христианская идея о Боге в каждом
человеке («И Слово стало плотию, и обитало с нами в каждом из нас» Иоанн
1,  14). Но смерть  как  неизбежный  итог,  общий  для  всех  людей,  выражена  в
тексте  Бродского  скорее  иносказательно,  чем  буквально:  есть  «не  жизнь,  а
другая  какая-то  боль»,  есть  сон,  есть  тьма  и  гипнотизирующий  шорох  елей.
Последние  четыре  стиха  лишены  зловещих  мотивов,  их  сменяет  общий  фон
одиночества  и  молчания.  Так  рождается  странный  парадокс  шестой  строфы:
смерть концентрируется не в чудовищном образе утопленника, а в шуме леса,
усыпляющем  героя.  Смерть  —  это  просто  покой.  А  таинственная
омофоническая пара «проникает в тебя» и «приникает к тебе» звучит в унисон
знаменитой  мысли  Бродского  о  взаимном  одиночестве  читателя  и  писателя,
уже встречавшейся в нашем рассуждении. 

(3)

Жуковский В. А. Лесной царь
//Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. — М.: Яз. рус. культуры, 1999—...Т. 3: Баллады / Сост. и ред. Н. Ж. Ветшева, Э. М. Жилякова. — 2008. — С. 137—138. https://feb-web.ru/feb/zhukovsky/texts/zh0/zh3/zh3-137-.htm

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.
«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой». —
«О нет, то белеет туман над водой».
«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
10Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои».
«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит». —
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».
«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
20Играя, летая, тебя усыплять».
«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —
«О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне».
«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой». —
«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».
Ездок оробелый не скачет, летит;
30Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.
1818

Johann Wolfgang von Goethe

Erlk;nig

Wer reitet so sp;t durch Nacht und Wind?
Es ist der Vater mit seinem Kind.
Er hat den Knaben wohl in dem Arm,
Er fa;t ihn sicher, er h;lt ihn warm.

5 «Mein Sohn, was birgst du so bang dein Gesicht?»
"Siehst Vater, du den Erlk;nig nicht!
Den Erlenk;nig mit Kron' und Schweif?
«Mein Sohn, es ist ein Nebelstreif.» —

«Du liebes Kind, komm geh' mit mir!
10 Gar sch;ne Spiele, spiel ich mit dir,
Manch bunte Blumen sind an dem Strand,
Meine Mutter hat manch g;lden Gewand.» —

«Mein Vater, mein Vater, und h;rest du nicht,
Was Erlenk;nig mir leise verspricht?»
15 «Sei ruhig, bleibe ruhig, mein Kind,
In d;rren Bl;ttern s;uselt der Wind.» —

«Willst, feiner Knabe du mit mir geh’n?
Meine T;chter sollen dich warten sch;n,
Meine T;chter f;hren den n;chtlichen Reihn
20 Und wiegen und tanzen und singen dich ein.» —

«Mein Vater, mein Vater, und siehst du nicht dort
Erlk;nigs T;chter am d;steren Ort?»
«Mein Sohn, mein Sohn, ich seh’es genau:
Es scheinen die alten Weiden so grau.»

25 «Ich lieb dich, mich reizt deine sch;ne Gestalt,
Und bist du nicht willig, so brauch ich Gewalt!» —
«Mein Vater, mein Vater, jetzt fa;t er mich an,
Erlk;nig hat mir ein Leids getan!» —

Dem Vater grauset’s, er reitet geschwind,
30 Er h;lt in den Armen das ;chzende Kind,
Erreicht den Hof mit M;he und Not,
In seinen Armen das Kind war tot.

<1782>