Мы совершаем побег

Летнее солнце щедро заливало мир благодатным светом. Воздух стоял густой и приторно-сладкий, словно медовый напиток. Июньские дни тянулись неспешно, время будто застыло, растянувшись в бесконечность: казалось, с самого утра прошло уже сто лет.

В полдень солнце начинало нещадно палить. В этот знойный час деревенская жизнь замирала: животные искали спасения в тенистых уголках двора, а люди, утомлённые трудом, спешили укрыться в прохладе домов.

— Летний день год кормит, — говорит дядюшка Закарья, входя в дом. Сняв неизменную кепку, он повесил её на гвоздь у двери. — Чтобы к вечеру набраться сил, нужно дать душе и телу передышку.

Переодевшись в лёгкую рубаху, он уходит в печной закуток, за зелёную занавеску — «шаршау». Там, в полумраке, они с тётушкой предавались послеобеденному сну. Ведь  ночи были настолько коротки, что едва солнце успевало скрыться за горизонтом, как через три-четыре часа вновь выглядывало с другой стороны — задорным, румяным боком.

Я же, прислонившись лбом к прохладному стеклу, в миллионный раз разглядываю игрушки, спрятанные между оконными рамами на слое ваты. Вата лежала там не просто для красоты: зимой она помогала удерживать тепло, а игрушки были этакой данью деревенской моде, видимо, чтобы глаз радовался даже в лютые морозы.
 
Со двора доносится привычный деревенский гомон: деловито покрякивают утки, в листве заливаются птицы, а где-то вдалеке тоскливо и протяжно мычит телёнок. Тётушка Марзия, тяжело ступая, входит в дом — уставшая, но довольная проделанной работой.

— Ну, баласага*, пора нам всем вздремнуть, — объявляет она.

Решительно подходит к окну, отстраняет меня рукой и плотно смыкает тяжелые бархатные портьеры. Комната мгновенно проваливается в густой, прохладный полумрак, пахнущий сухими травами и пылью.

— Но мы не хотим спать, мама! — Ляля, как всегда, идёт напролом, даже не пытаясь скрыть возмущения. — Мы хотим играть! У нас там штаб недостроен!

— Я сказала — спать! — отрезает тётушка голосом, не терпящим возражений. — Вы посмотрите, что на улице творится — солнце печёт так, что на улице дышать нечем, а вы тут из себя все силы выжимаете.

Я складываю ладони лодочкой, делая лицо максимально несчастным:

— Марзия-эвий, ну может, мы просто посидим? Тихонечко, как мышки? Эльза, скажи ей!

Эльза, благоразумно решив не подставляться под горячую руку, молчит, лишь выразительно хлопает глазами.

Тётушка, уперев руки в бока, строго поглядела на нас:

— А ну-ка марш по кроватям, кому сказала? Посмотрите на себя, вы и так сидите, как варёные пельмени — ни силы, ни прыти. А всё туда же!

Мы упираемся. Ну скажите, кто в здравом уме захочет спать, когда за окном лето, когда там жизнь кипит, когда каждый куст манит приключениями?

Но тётушку не так-то просто сломить.

— В постель, я сказала! — постучала она ладонью по краю кровати. — У вас впереди ещё целый вечер, успеете набегаться, а сейчас вздремните на часок.

— А можно нам не спать, а на улицу? — делает отчаянную попытку  Эльза. — Мы за это весь лук в огороде прополем! Честное слово, эвиечка**! До самой последней травинки!

Тётушка всплёскивает руками: — Ну сколько можно повторять? Я сказала — нет, нет и нет! Сегодня я разрешу одно, завтра — другое, а послезавтра вы мне на голову сядете и ножки свесите? Я сказала — спать!

— Ну мам, не хочется спать, — не сдаётся Ляля.

— Это не обсуждается. Вы встаёте ни свет ни заря, как подорванные, а к вечеру превращаетесь в вялых мух. — прикрывая ладонью зевок, ворчит тётушка. — Поваляйтесь, пусть хоть голова отдохнёт, если уж спать не хочется.

Мы дружно заныли. Тётушка, борясь с дремотой, осоловело щурится. Заметив, что мы не отступаем, тяжело вздыхает и, кажется, сдаётся:

— Ладно, чертята. Сидите. Но только тихо! Чтобы я ни звука не слышала. И помните: потом — огород, а потом — ужин. И не дай бог я увижу хоть одну из вас за порогом!

На наше радостное «Ура!» она грозит пальцем:

— Не шуметь! И на улицу — ни ногой.

— Хорошо, — переглядываемся мы с заговорщицкими улыбками, уже предвкушая, как будем шептаться в темноте.

Тётушка, с трудом распрямляя уставшую спину, скрывается в проёме двери.

Аккурат за дверью стоит большая кирпичная печь. На полу палас во всю комнату. На нём причудливо переплетаются коричнево-зелёные узоры. На стене, в деревянной рамке под стеклом, застыло само время. Там, в чёрно-белом безмолвии, живут наши: молодая и ослепительно красивая тётушка Марзия, дядя Закарья, маленькая Ляля и старшая дочь тётушки, Асия, которая сейчас учится в городе на медсестру.

На одной из фотографий, пожелтевшей, как осенний лист, — дедушка в грубых кирзовых сапогах и бабушка в платке, повязанном так, что видны лишь добрые, усталые глаза. Я их никогда не видела, они ушли в ту страну, откуда не возвращаются, задолго до того, как мы с Эльзой появились на свет. Но мама говорит, что они всегда здесь, присматривают за нами из своего бумажного зазеркалья.

А вот и мы. Я совсем кроха, сижу на руках у папы. Папа — настоящий щеголь: пиджак с отворотами, белоснежная водолазка, русые волосы зачесаны так гладко, будто он собрался в театр. А я… Я с надутой физиономией смотрю в объектив. Мама хотела посадить меня к себе на колени, но я наперекор её желанию вскарабкалась к папочке на руки.

Лицо моё до сих пор хранит отпечаток той детской обиды. Мама, с высоким шиньоном на голове, сидит в кресле, а рядом облокотилась на её колени довольная Эльза.

Посреди комнаты — круглый стол под бархатной скатертью с бахромой и вазочка с искусственными цветами.

На стене висит шерстяной ковёр, напротив него — большое зеркало в резной раме. На телевизоре красуется яркая шкатулка с выпуклой крышкой, с которой свисает бурая нитяная кисточка. Асия смастерила её сама из почтовых открыток. Каждый раз я с замиранием сердца заглядываю внутрь, надеясь обнаружить там клад: мне она кажется по-настоящему волшебной. В углу притаилась роскошная железная кровать. Взбитые подушки прикрыты тюлевыми накидками, а из-под покрывала кокетливо выглядывают накрахмаленные кружевные подзоры.

Тик-так, тик-так… Лёгкое, почти незаметное тиканье становилось всё привычнее, сливалось с тишиной и незаметно тянуло в сон.

Вскоре дом наполнили звуки, свидетельствующие о том, что взрослые окончательно сдались на милость Морфея: дядя завёл свой привычный, похожий на тракторный, храп, а тётушка что-то невнятно и укоризненно бормотала во сне, словно даже там продолжала нас воспитывать.

— Слушай, Ляля, — шепчу я, уткнувшись носом в подушку, — как думаешь, если очень-очень долго идти, можно дойти до самого конца радуги?

Ляля хмурится, сосредоточенно морща лоб, будто пытается вычислить расстояние до радуги в метрах или хотя бы в шагах. Она сладко потягивается, зевает так широко, что, кажется, вот-вот проглотит собственную ладошку, и, наконец, поворачивается ко мне:

— Ты что, с Луны свалилась? Как мы туда доберемся? На крыльях, что ли?

— Да нет же! Просто пойдем — и всё! Найдём то самое место… где она начинается. Ну, там, где она в землю упирается.

— Ой, ну какая ты бестолковая! — Ляля закатывает глаза, как будто объясняет очевидные вещи неразумному младенцу. — Разве можно найти начало радуги? Это же просто свет! У него нет ни начала, ни конца, понимаешь?

— А как ты думаешь, что будет, если попасть под её жёлтую полоску? Или под зелёную? — я представляю себя зелёной, как лягушка, и тихонько хихикаю в кулак.

Ляля задумчиво выпячивает нижнюю губу, разглядывая потолок. А потом, словно её осенило нечто невероятно важное, восклицает:

— А знаешь что! Я придумала лучше! Если идти очень-преочень долго, можно по радуге… дойти до самого неба!

— Ага! Ну конечно! — я приподнимаюсь на локте, загораясь этой идеей. — А на небе можно было бы покататься на облачке! Представляешь? Как на вате! Здорово, правда?

Ляля пожимает плечами, великодушно признавая моё право на фантазии:

— Ладно, пусть будет по-твоему. Покататься на облачке — это, конечно, было бы неплохо… Если только оно не окажется дождевым.

Ляля вдруг оживилась, заёрзала на кровати, устраиваясь поудобнее и хитро прищурилась, словно замышляла как минимум ограбление кондитерской:

— Хочешь, покажу фокус? Настоящий, волшебный!

Я кивнула, затаив дыхание.

— Зажмурься сильно-сильно, — скомандовала она, — и не подглядывай! Вот так, как я. Поняла?

Я послушно зажмурилась. Перед глазами тут же заплясали разноцветные пятна — жёлтые, красные, синие, целая россыпь шаров. Вдруг Ляля звонко хлопнула в ладоши:

— Опля! А теперь открывай!

Я распахнула глаза.

— Ну что, видела радугу? — Ляля с любопытством заглянула мне в лицо.

— Радуга в глазах… — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается восторг. — Это же настоящее волшебство!

— То-то же! — Ляля с довольной мордашкой развела руки.

— Да когда вы уже заткнётесь, трещотки! — сонно проворчала из своего угла Эльза, даже не открывая глаз.

Оказывается, мы так увлеклись, что и не заметили, как она уснула. Мы с Лялей переглянулись и затряслись от беззвучного смеха, уткнувшись в подушки.

— Мы не три щётки, мы две! — прошептала Ляля, давясь от хохота.

Тишина продлилась недолго. Ляля подалась вперёд, приложила ладонь к моему уху и горячо зашептала:

— А давай сбежим на улицу? Прямо сейчас!

Её дыхание щекотало ухо, и я зажала рот руками, чтобы не расхохотаться на весь дом.

— Давай! — согласно кивнула я.

Мы настороженно прислушались. Из соседней комнаты доносилось мерное, как у старого паровоза, похрапывание. На своей кровати, разметавшись по подушке, сладко посапывала Эльза. Ляля внимательно, как заправский разведчик, изучила её лицо, затем осторожно свесила ноги с кровати. Я — за ней.

Мы двинулись по половицам на цыпочках, вздрагивая от каждого предательского скрипа, словно под ногами был не пол, а минное поле. Добрались до двери, медленно, по миллиметру, потянули её на себя… И застыли на пороге, щурясь от яркого, ослепительного света. Солнце ворвалось на веранду, как непрошеный гость, и сразу напомнило нам, что лето — оно вот, за порогом, ждёт нас.




*баласага — детвора. Перевод с башкирского

**эвиечка — тётушка



Фотография сделана мной.