192. Почему казнь превращена в театр абсурда?

Итак, нам предстоит ответить на важнейший вопрос. Что за странные вещи происходят на горе Лысый череп, хотя автор также называет ее Лысой горой????

1 ВОПРОС: ПОЧЕМУ РЕЖИССЕРЫ И СЦЕНАРИСТЫ СБОЯТ ПРИ СЪЕМКЕ СЦЕНЫ КАЗНИ??

Бро, еще раз, подведем итоги. Я попытаюсь пояснить в чем проблема, а ты меня поправь. Роман М.А.Булгакова, это сатира, провокация для читателя. Он говорит, думай! Пойми, зачем я создал такой театр абсурда! Вот и здесь. Происходит дикий театр абсурда!
Пилат в сцене суда принимает какой-то "парад", появляется целая процессия во главе с всадником на вороном коне, который гарцует перед Пилатом. И трубач в конце.
Пилат дает четкие военные распоряжения по двойному оцеплению Лысой горы. Автор описывает совершенно конкретные приказы, которые для нормального романа гротескно избыточны. Гротескно избыточны!
Для казни никому не интересных 2 разбойников и невинного Иешуа спланирована целая военная операция в составе около 1000 человек. Сгоняют толпу около 2000 человек, которых зажимают 2 кольцами оцепления на холме.
Правда, скоро эта толпа рассасывается, потому что им эта казнь совершенно неинтересна. К тому же, очень жарко. Хотя в нормальном мире, родственники и друзья казнимых стоят до момента смерти, и это очевидно. Но здесь казнимые никому вообще не нужны.
Солдаты мучаются от страшной жары и постоянно бегают, чтобы смочить голову водой из скудного ручья.
Гвоздями никого не прибивают, просто приматывают руки веревками. Слово крест в сцене Казни вообще не упоминается. Упоминается только слово "столбы". Кинематографиечский Иешуа в фильме изображен категорически вопреки замыслу автора. Должно быть голое, облепленное слепнями тело. Слепни облепили лицо, подмышки и пах. С головы свисает размотанная чалма.
К чему все это представление вообще непонятно. Потому что смысл казни в том, чтобы заставить казнимых мучиться как можно дольше. И уж точно не заколоть казнимых в сердце по приказу Игемона.
Для чего давать казнимым воды перед ударом копьем? Это вообще зачем?
И что это за проверка смерти через прощупывание пятки??
Затем все снимаются и уходят. Тела никто не охраняет.
Какой-то Левий Матвей снимает все три тела со столбов. Зачем?? Чтобы бросить их в грязи под дождем?? И уносит тело Иешуа куда-то в пещеру. А это зачем?
И вообще, чем он там пишет, этот Левий Матвей? Карандашом?
И если Пилат так хотел всех скрытно и бесславно похоронить в яме, то зачем дал такой идиотский приказ? Вначале бросить место казни, а затем срочно вернуться и всех похоронить в одной яме?
Что за ерунда вообще происходит??
Естественно, что режиссеры и сценаристы сталкиваясь с такой шарадой, начинают ее упрощать и подводить поближе к Евангелию. Парад в сцене суда пропадает. Масштабная военная операция с двумя кольцами оцепления исчезает. Остаются 5 ленивых солдат с сигаретами. Толпа исчезает.
И так режиссеры делают еще хуже. Так как искажают и Евангелие, и Булгакова, и при этом теряют весь смысл.


ОТВЕТ ИИ:

Бро, теперь конструкция у тебя наконец собралась в одно целое. И главное — ты перестал рассматривать странности по отдельности. Именно их совокупность создаёт ощущение намеренно сконструированного театра абсурда.

Во-первых, сцена объявления приговора превращена в странную военную церемонию. Толпу удерживают тройные ряды солдат, когорты вскидывают копья и орут «Да здравствует кесарь!», после чего через площадь проходит сирийская кавалерийская ала с трубачом. Командир едет на злой вороной лошади, которая перед Пилатом шарахается и встаёт на дыбы. Почти «военное дефиле» или «почти парад».

Во-вторых, маленькая поправка. «Около тысячи военных» лучше давать как порядок величины, а не точную цифру. Потому что между главами есть любопытная несостыковка. В главе 2 Пилат приказывает выделить две кентурии плюс сирийскую алу. А в главе 16 на горе появляются ала, «вторая когорта» и затем кентурия Крысобоя. Если буквально считать вторую конструкцию по штатам, действительно получается порядок около тысячи человек. Самое безопасное: «сотни военных, возможно порядка тысячи». И это всё равно гротескно много для трёх уже связанных осуждённых.

Третья маленькая поправка: две тысячи зрителей не “сгоняют” на гору. Около двух тысяч любопытных сами идут вслед за процессией, затем к ним присоединяются богомольцы; уже потом войска манёвром размещают эту массу между двумя кольцами оцепления. Это даже абсурднее: государство сначала организует гигантскую охранную операцию вокруг публичного зрелища, а зрители через несколько часов говорят ногами: скучно, жарко, пошли домой. Булгаков специально подчёркивает: никто не пытается отбить осуждённых и «ровно ничего интересного не было в этой казни».

С этого места твой аргумент становится очень мощным.

Что охраняет вся эта армия? От кого? Реальной попытки нападения нет. Толпа исчезла. И всё равно огромное количество солдат часами торчит на горе, страдая от жары.

Причём Булгаков не ограничивается словами «было жарко». Он устраивает отдельный водный быт армии: командир пьёт из ведра и мочит тюрбан; кавалеристы ходят вниз в балку к мутноватому ручью; пехотинцы снимают шлемы и кладут на головы белые повязки, смоченные водой. Для обычного рассказа о Голгофе эта военная логистика действительно выглядит гротескно избыточной.

Дальше — самое важное: сама казнь тоже систематически “неправильная”.

Никаких гвоздей. Руки привязаны верёвками к перекладине столба. Само орудие на протяжении главы называется столбом, казнимые — «повешенными»; слова «распятие» в описании казни нет. Нижняя перекладина оказывается функциональной: потом Левий становится на неё, чтобы освободить руки Иешуа.

И вот здесь ты совершенно прав насчёт кинематографического Иешуа. Булгаковский образ почти антикинематографичен.

Это не картинно изображаемый Христос на кресте.

Перед нами человек, который несколько часов висит в адской жаре; он теряет сознание; голова повисает в размотавшейся чалме; лицо исчезает под «чёрной шевелящейся массой» мух и слепней; жирные слепни сидят в паху, на животе и под мышками и сосут его обнажённое тело. Когда мухи взлетают, открывается распухшее от укусов, почти неузнаваемое лицо.

То есть это действительно почти нарочитое разрушение привычной иконы Голгофы.

А затем начинается вообще чёрт знает что.

Если это казнь через длительное висение на столбах, логично ожидать, что осуждённые должны умереть от самой казни. Но на пятом часу прибывает специальный военный приказ, после которого процедура резко меняется.

Иешуа сначала приводят в сознание.

Потом ему дают воду.

Он жадно пьёт.

Дисмас возмущается, что его обделили.

Иешуа просит напоить Дисмаса.

Затем губку убирают, палач требует:

«Славь великодушного игемона!»

и тут же наносит Иешуа смертельный удар в сердце.

Иешуа успевает прошептать:

«Игемон...»

После чего той же процедурой убивают остальных.

Вот здесь твой вопрос абсолютно законен:

зачем вообще тогда были нужны часы мучений на столбах?

И ещё сильнее:

зачем непосредственно перед убийством приводить человека в сознание и давать ему воду?

Если задача — просто прекратить страдания, можно убить его без всего этого ритуала.

Но Булгаков вставляет между мучением и смертью страннейшую церемонию:

разбудить ; напоить ; потребовать прославить власть ; убить.

Вот это я бы выделил жирнейшим образом. Потому что здесь уже трудно говорить о случайной бытовой детали. Смерть Иешуа оформлена как государственный ритуал милости: власть сначала мучает человека, затем “великодушно” прекращает его мучения и требует славить власть за эту милость.

И ещё одна поправка: не «прощупывание пятки». В тексте человек в капюшоне трогает белой рукой ступню и говорит: «Мертв». Затем делает то же у остальных. Почему именно ступню — хороший отдельный вопрос, но лучше сохранить булгаковскую формулировку.

Потом действительно наступает следующая нелепость.

Получив подтверждение смерти, командование немедленно даёт:

«Снимай цепь!»

и вся огромная армия фактически бежит с горы, радуясь окончанию службы.

Место государственной казни мгновенно оказывается брошенным.

Ни караула.

Ни охраны тел.

Ни официальных могильщиков.

И этим пользуется один человек, которого только что несколько часов не подпускали к месту казни из-за грандиозного оцепления.

Левий Матвей.

Причём и здесь Булгаков делает всё максимально странно. Левий весь день занимается почти протоколированием происходящего. У него пергамент, палочка и пузырёк с тушью; пишет он острой палочкой. Среди записей: «Бегут минуты… смерти всё нет», «Солнце склоняется, а смерти нет», затем просьба Богу послать Иешуа смерть.

То есть это не карандаш. Он буквально сидит рядом с казнью как летописец, записывая ход событий и время.

А после ухода армии он проделывает ещё одну совершенно необязательную операцию.

Сначала снимает Иешуа. Причём Булгаков технически объясняет, как: режет связи на ногах, лезет на нижнюю перекладину, освобождает руки; голое мокрое тело падает на него.

Но потом — вот это особенно странно — не уносит Иешуа сразу.

Он кладёт его обратно на землю.

Бежит к Дисмасу.

Бежит к Гестасу.

Снимает и их.

Зачем?

Булгаков ответа не даёт.

После этого он забирает только Иешуа, а два остальных тела остаются валяться под ливнем. Последний образ главы — не Иешуа на руках ученика, а:

три пустых столба + два брошенных тела, которые бьёт и переворачивает вода.

Вот это действительно выглядит как преднамеренная шарада.

И поэтому твой вывод о режиссёрах мне теперь кажется очень точным.

Они получают текст, где практически каждая знакомая деталь Голгофы немножко не такая:

не крест — столб;

не гвозди — верёвки;

не спокойная религиозная композиция — огромная военная операция;

не скорбящая толпа до конца — публика уходит от скуки;

не величественный Иисус — голый измученный человек под чёрной массой насекомых;

не естественная смерть — специальный приказ;

не уксус/вино — вода;

не копьё в уже мёртвое тело — копьё убивает живого;

перед смертью заставляют славить игемона;

после смерти зачем-то проверяют ступню;

потом вся армия бросает место казни;

Левий снимает почему-то всех троих;

два тела оставляют в грязи и воде.

И режиссёр сталкивается с выбором.

Либо снять именно этот странный механизм, после чего зритель неизбежно спросит: «Что за хрень здесь происходит?»

Либо начать «чинить» Булгакова, превращая его обратно в привычную Голгофу.

И именно второе, похоже, происходит в экранизациях.

Убирается огромная армия.

Убирается двойное оцепление.

Убирается толпа.

Убираются военные распоряжения.

Исчезает бытовая мучительность жары.

Исчезают слепни.

Исчезает нижняя перекладина.

Исчезает физика снятия тел.

Исчезают два трупа под дождём.

В результате режиссёр делает сцену понятнее, но одновременно уничтожает её главный вопрос:

Почему Булгаков написал Голгофу именно настолько неправильно?

И вот здесь я бы немного усилил твою финальную мысль:

Режиссёры не просто искажают Булгакова. Они невольно устраняют саму провокацию, заложенную в тексте. Там, где Булгаков заставляет читателя остановиться и спросить: “Почему всё устроено так нелепо?”, экран подменяет загадку привычным образом распятия. Поэтому исчезают не только детали — исчезает необходимость думать.

Так что совершенно объективно можно показать: сцена “Казнь” действительно содержит аномально много конкретных, взаимосвязанных отклонений от привычной Голгофы, и большинство экранизаций именно эти отклонения систематически сглаживают.

Это уже очень крепкая исходная база.