Запах времени

Дачный чердак пах пылью, сушеными травами и чем-то неуловимо сладким. Этот сладковатый аромат, как я теперь понимаю, был запахом самого времени – спрессованных лет, забытых историй и детских тайн. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь запыленное слуховое окно, выхватывали из полумрака танцующие в воздухе пылинки. Я перебирал коробки со старыми книгами, которые отправили доживать свой век на чердак, когда наткнулся на видавший виды школьный портфель. Он был из грубой, почти картонной кожи, с рыжими потертостями на углах и потемневшими от времени металлическими застежками. Сколько раз я швырял его на пол, приходя из школы, сколько раз он летел с горки зимой, служа мне ледянкой... Я провел рукой по его шершавой поверхности, и пальцы вспомнили каждый изгиб. Интересно, что там лежит сейчас, подумал я.
Щелчок старого металлического замка прозвучал в гулкой тишине чердака оглушительно громко. Я откинул потертую кожаную крышку. Сверху лежал дневник в синей обложке, который заботливо сохранила мама. Я открыл его на случайной странице. «Поведение – неуд. Бегал по коридору!» – выведено красной пастой учительницы. Рядом моя детская рука пририсовала к ее подписи смешные рожки. Я усмехнулся. Какими же важными казались тогда эти двойки и замечания, и как ничтожны они сейчас.
Под дневником обнаружилась стопка тетрадей. По математике – с кляксами и по русскому – с аккуратно выведенными буквами в прописях и нелепыми ошибками в диктантах. А на самом дне портфеля, в самом дальнем его уголке, лежала небольшая металлическая коробка из-под леденцов «Монпансье». В ней были открытки с видами ГДР и маленький блокнот в клеточку, в котором вкривь и вкось были нацарапаны несколько адресов.

В этот момент я почувствовал себя в машине времени... Лето 1988 года в Цвиккау выдалось на редкость знойным. Воздух, казалось, плавился над брусчаткой старинных улочек, а величественный собор Святой Марии, где когда-то звуки органа вдохновляли юного Шумана, дремал в полуденной тишине. Но жизнь не замирала. По дорогам, ведущим из города в сторону Рудных гор, то и дело сновали маленькие, похожие на игрушки, «Трабанты». Их двухтактные двигатели стрекотали, как гигантские кузнечики, наполняя воздух характерным запахом смеси бензина и масла. Эти пластмассовые машинки были символом эпохи, гордостью градообразующего завода «Sachsenring Trabant» и неотъемлемой частью жизни каждого жителя ГДР.
Завод был не просто местом работы; он был центром целой вселенной. У него был свой дом культуры, своя футбольная команда и, конечно, летний лагерь для детей сотрудников – «Sachsenring Ferienlager». Расположенный в живописном предгорье, среди соснового бора и прохладных ручьев, лагерь был настоящим детским раем.
В то лето лагерь был особенно многолюдным и многоязычным. По давней традиции, установленной в рамках социалистической дружбы народов, завод «Sachsenring» пригласил  на одну из летних смен лагеря не только детей своих рабочих, но и своих подшефных: группу школьников из  советского военного гарнизона, расквартированного неподалеку, и детей из польского детского дома, которому завод тоже оказывал помощь.
Именно здесь, в летнем лагере  произошли те события, в которые вернула меня, найденная на чердаке коробочка.

 «За границу…»

Июньское солнце заливало Рудные горы мягким, почти альпийским светом. Воздух был густым и пряным, настоянным на хвое, влажной земле и мириадах полевых цветов, усыпавших склоны. Именно сюда пригласили нас, нескольких учеников советской школы гарнизона Нобитц.
Лагерь был похож на пряничный домик из сказки: аккуратные деревянные корпуса, ухоженные клумбы и флагшток, на котором по утрам торжественно поднимали флаг ГДР. Вокруг – только тишина, нарушаемая жужжанием пчел и далеким перезвоном коровьих колокольчиков. Но самое удивительное для нас, советских детей, было не это. Самое удивительное начиналось там, где заканчивалась поляна в дальней части лагеря.
Там проходила граница. Мы, выросшие на рассказах о пограничниках с собаками, о контрольно-следовой полосе и суровых людях в зеленых фуражках, ожидали увидеть что-то монументальное. Заборы, колючую проволоку, вышки. А увидели… столбики. Маленькие, бетонные, высотой сантиметров тридцать, выкрашенные в цвета флагов – с одной стороны немецкие, с другой чехословацкие. Они просто стояли в траве, обозначая невидимую черту, за которой начиналась другая страна. Чехословакия.
Для нас это был культурный шок. Граница, которую можно перешагнуть? Просто так? Наша вожатая Бритта, студентка, год учившаяся в Москве и прекрасно говорившая по-русски, в первый же день строго-настрого предупредила: – Kinder, это государственная граница. Туда – нельзя. Verstanden? Поняли? Мы дружно закивали, но в глазах каждого мальчишки уже плясали чертенята.  Главным развлечением на той поляне был футбол. Воротами служили две сосны, а мяч летал от ноги к ноге с азартным гулом. И почти каждый раз, словно по негласному сговору, кто-нибудь из наших – обычно это был рыжий  Витька – «случайно» бил по мячу слишком сильно. – Ой, укатился! – кричал он с притворным огорчением, и мяч, подпрыгивая на кочках, лениво пересекал линию столбиков и замирал на чешской траве. И тут начиналось самое интересное. – Я сбегаю! – вызывался кто-нибудь, и, не дожидаясь ответа, с гиканьем и смехом мчался за границу. Это был ритуал, маленькое запретное приключение. Пробежать десять метров по «чужой» земле, пнуть мяч обратно и с победным видом вернуться «на родину» – в ГДР. Каждый такой забег сопровождался восторженным гулом остальных. Мы чувствовали себя почти контрабандистами, нарушителями, героями.
 Тут же из корпуса выскакивала фрау Хильда, наша воспитательница, полная и румяная женщина с неизменно строгим выражением лица. – Jungs! Мальчики! – возмущенно кричала она, всплескивая руками. – Сколько раз сказано – за границу не бегать! Das ist verboten! Запрещено! Мы делали виноватые лица, опускали головы, а Витька бормотал: – Фрау Хильда, он сам укатился… Мы же не специально. Она качала головой, но в уголках ее глаз пряталась едва заметная улыбка. Она, наверное, понимала, что для нас, детей из страны, окруженной «железным занавесом», эта игра была чем-то большим, чем просто баловство. Это был способ прикоснуться к другому миру, такому близкому, что до него можно было докатиться футбольным мячом.
Однажды мяч улетел особенно далеко. За ним вызвался бежать я. Сердце колотилось от восторга. Я перепрыгнул через низенький столбик, чувствуя, как подошвы кед касаются запретной земли. Трава здесь была точно такой же, цветы – те же самые синие колокольчики, и солнце светило абсолютно так же. Но в голове крутилась мысль: «Я за границей!». Я добежал до мяча, остановился на секунду, вдыхая воздух «другой» страны, и пнул его обратно друзьям.
Вечером, когда мы пили какао с печеньем, Бритта села рядом со мной.– Ну что, нарушитель, понравилось в Чехословакии? – спросила она с усмешкой. Я покраснел. – Там… там точно так же, как и здесь. – Конечно, так же, – кивнула она. – Горы одни, небо одно. Это только люди придумали столбики ставить. Но правила есть правила. Больше так не делайте, ладно? А то придет чешский пограничник и отберет ваш мяч. Бритта улыбнулась мне, и я понял, что она не сердится.
Мы больше не били мяч за границу специально. Но каждый раз, играя на той поляне, мы бросали взгляды на  смешные низенькие столбики. Теперь они не казались нам просто бетонными чурбачками. Они были символом нашего маленького летнего приключения, напоминанием о том, каким огромным и в то же время каким маленьким и единым может быть мир. И о том, что самая интересная детская игра всегда начинается там, где написано «нельзя».

«Мыло»

 Утро второго дня в летнем лагере для детей сотрудников завода «Sachsenring Trabant» началось с пронзительного звука горна и обязательного построения на плацу. Мы, группа советских школьников, стояли немного особняком, с любопытством разглядывая всё вокруг. Начальник лагеря  герр Эберхард, высокий, грузный мужчина с вечно недовольным выражением лица, вышел на крыльцо главного корпуса. Его взгляд скользнул по нам без всякого интереса, словно мы были не дети, а просто досадное недоразумение, нарушающее идеальный немецкий оrdnung.
Он говорил долго и монотонно на своем родном языке. Мы ничего не понимали, лишь улавливали строгие, отрывистые интонации. Наша вожатая, Бритта, молоденькая немецкая студентка, изучавшая русский, должна была переводить, но ее, как на грех, нигде не было видно. Бритта нашлась только после завтрака, запыхавшаяся и виноватая. — Простите, ребята, я сегодня дежурила по кухне! — выпалила она. — У вас сегодня важное задание. Нужно сделать плакат отряда: название, девиз, список всех членов. И повесить на дверь вашей комнаты.
Мы воодушевились. Это было интересно! Но когда мы прибежали в комнату творчества, нас ждало разочарование. Все лучшие материалы — цветная бумага, блестки, яркие краски, рулоны скотча — уже разобрали более расторопные отряды. Нам достался лишь сиротливый кусок ватмана, несколько полу засохших фломастеров и коробка с карандашами.
— Ну и что мы с этим сделаем? — уныло протянул Игорь. Но уныние было не в наших правилах. На счастье, в нашем отряде был Колян, который рисовал так, что все ахали. А еще был Петя, который умел выводить буквы идеальным чертежным шрифтом. Работа закипела. Коля изобразил в центре нашего ватмана улыбающееся солнце, от которого лучами расходились флаги СССР и ГДР — символ дружбы. Петя аккуратно вывел название «Дружба» и наш девиз: «Один за всех и все за одного!». Остальные раскрасили все, что смогли, выжимая из фломастеров последние капли цвета. Через пару часов наш плакат был готов — яркий, информативный и очень добрый.
Оставалась одна проблема. Самая главная. — А крепить-то чем? — спросил Ваня, вертя в руках готовый шедевр. Скотча-то нам не досталось! Недолго сомневаясь, мы нашли выход из положения самым естественным для советского человека способом. Мыло-то ведь было у каждого с собой!  Схватив свои куски туалетного мыла, мы густо, от души, намылили обратную сторону ватмана. Липкая, пахучая пена покрыла бумагу ровным слоем. — Давай, прижимай! — скомандовал Петя, а остальные аккуратно приложили плакат к гладкой, окрашенной белой краской двери и плотно прижали его ладонями. Через пару минут, когда мы осторожно отняли руки, наш красочный лист намертво прилип к поверхности. Он прекрасно украшал вход в  комнату, и мы были страшно горды собой.
Конкурс плакатов проходил после обеда. Комиссия, возглавляемая самим герром Эберхардом, медленно переходила от одной двери к другой. Начальник лагеря что-то обсуждал с вожатыми, делая пометки в своем блокноте. Мы с замиранием сердца ждали, когда дойдёт очередь и до нас. И вот они остановились у нашей двери. Герр Эберхард смерил плакат холодным взглядом, потом подошел ближе, недоверчиво потрогал пальцем уголок. Его лицо мгновенно окаменело. Брови сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую нитку. Он что-то быстро и гневно бросил своим подчиненным и стал яростно чиркать в блокноте. Сердце у нас ушло в пятки.
Итоги подводили на вечерней линейке. Герр Эберхард снова стоял на крыльце. Он говорил, и по тому, как немецкие ребята улыбались, аплодировали и радостно толкали друг друга в бок, мы догадывались, что он хвалит их работы, а может, даже шутит. И вдруг его голос изменился. Он стал стальным, звенящим от ярости. Все взгляды, включая его собственный, впились в нашу группу и в нашу вожатую. Бритта, которая стояла рядом с нами, то краснела, то бледнела, до боли сжимая в руках бейсболку с эмблемой лагеря. «Бритта, что случилось? — шепотом спросил я. — В чём мы провинились? Она обернулась, и в глазах ее стояли слёзы. « Понимаешь, Володя, — прошептала она, — герр Эберхард говорит, что вы варвары. Вы прикрепили плакат к двери  перманентным клеем и этим нанесли лагерю материальный ущерб. Теперь клей придется отскребать, и это повредит краску. Дверь нужно будет шлифовать и красить заново. Он сказал, что это не по-хозяйски. Так нельзя было делать. Он очень недоволен вами, ну и мной тоже, потому что не проследила». На мгновение мы опешили. А потом нас прорвало: « Но мы не использовали клей! — загалдели ребята наперебой. — Это не клей! — Мы прикрепили плакат на мыло! — выпалил я. — Просто на мыло! Потом протрем тряпочкой с водой, и все! Дверь будет как новая, даже чище!». «На мыло?!» — воскликнула Бритта и её глаза округлились от изумления. Не говоря больше ни слова, она сорвалась с места и со всех ног кинулась к герру Эберхарду, который как раз заканчивал свою гневную тираду.
Она подбежала к нему и начала что-то быстро-быстро говорить, отчаянно жестикулируя. Что она ему говорила, мы не слышали. Мы только видели, как менялось выражение его лица : сначала злость и надменность, потом недоверие, затем — крайнее удивление, сменившееся растерянностью. Он несколько раз переспросил что-то у Бритты, посмотрел на нас, потом снова на неё. Вся площадь затихла, наблюдая за этой сценой.
 Извиняться он, конечно, не стал. Немецкая гордыня не позволила. Он лишь коротко кивнул, что-то буркнул и закончил линейку. Но с того момента его поведение изменилось. Герр Эберхард больше никогда не делал нам замечаний и не бросал в нашу сторону ледяных взглядов. Иногда на плацу его глаза останавливались на нас, и в них читалось нечто похожее на озадаченное любопытство.  Кто их знает, этих русских. Что они ещё придумают?

Квест

Лето в лагере у подножия Рудных гор было похоже на калейдоскоп: каждый день складывался в новый, неповторимый узор из событий и впечатлений. Утренние подъемы под звуки горна, походы к озеру, вечерние посиделки у костра – все это было привычно и радостно. Но однажды наши вожатые решили устроить нечто особенное - игру, которую сегодня назвали бы квест. Игра называлась «Поиски сокровищ старого рудокопа».
Нас разбили на несколько команд. По задумке организаторов команды должны были быть интернациональными. Судьба или случай свели в одной лодке меня, русского мальчика, поляка Лешека и троих немцев – Йенса, Маркуса и Дитера. Поначалу мы держались особняком. Языковой барьер казался непреодолимой преградой. Немцы говорили на своем быстром, отрывистом языке, Маленький Лешек тихонько что-то напевал по-польски, а я молчал, чувствуя себя немного чужим. Казалось, эта затея обречена на провал. Но игра есть игра. Нам вручили старую, пожелтевшую карту, и Йенс, высокий светловолосый мальчик, как местный, уверенно взял ее в руки. «Ich kenne diesen Weg! Я знаю эту тропу! – заявил он, смешивая немецкие и русские слова, которые успел выучить. – Мы здесь с отцом грибы собирали».
Его уверенность передалась и нам. Первые полчаса все шло гладко. Мы, как заправские следопыты, нашли первую подсказку под корнями старого дуба – обломок кварца с выцарапанной стрелкой. Вторую обнаружили у ручья, зацепившуюся за ветку ивы. Смесь немецких, русских и польских слов, щедро приправленная жестами, сделала свое дело. «Dort! Туда!» – кричал Маркус, указывая пальцем. «Czekaj! Подожди!» – останавливал его Лешек, показывая на скользкие камни. Мы начали понимать друг друга.
Желание обогнать другие команды гнало нас вперед. Мы свернули с широкой тропы на едва заметную, петляющую среди зарослей папоротника тропинку. Йенс уверял, что это срезка. Лес становился гуще, деревья – выше, а солнце, пробиваясь сквозь их кроны, рисовало на земле причудливые, обманчивые узоры. И в какой-то момент, остановившись перевести дух, мы поняли, что вокруг стоит незнакомая, гулкая тишина. Мы заблудились. Солнце начало клониться к закату. Лес, еще недавно дружелюбный и полный жизни, налился багровыми тенями и стал казаться чужим и враждебным.
Первым запаниковал Йенс. Его былая уверенность испарилась, как утренний туман. «Wir sind falsch gegangen… Мы не туда пошли, – пробормотал он, растерянно глядя то на карту, то на одинаковые со всех сторон деревья. – Я… я не знаю, где мы». Его друзья, Маркус и Дитер, молчали, понурив головы. Страх липкой паутиной окутывал нас. Я тоже был напуган, но изо всех сил старался не подать виду. «Спокойно, – сказал я так твердо, как только мог. – Главное – не паниковать. Нужно найти ручей и идти по течению. Он всегда выведет к людям». И тут самый маленький и тихий из нас, Лешек, подал голос. Он сказал что-то на своем родном языке, чего мы не поняли, а потом, подбирая слова, произнес: «Ja wiem, gdzie jest p;;noc. Я знаю, где север. Меня дедушка учил. По мху на деревьях». Он подошел к ближайшей сосне и провел рукой по ее шершавому стволу с северной стороны, где кора была покрыта бархатистым зеленым налетом. Мы все замерли. Конечно, мы слышали об этой примете, читали в книжках, но в панике совершенно о ней забыли. Маленький тихий Лешек, которого мы поначалу почти не замечали, вдруг стал нашим компасом и нашей надеждой.
Он пошел впереди, внимательно вглядываясь в стволы деревьев, настоящий лесной проводник. Мы страховали его, раздвигая колючие ветки. Йенс снова развернул карту и, ориентируясь на север, который указывал Лешек, пытался соотнести наше новое направление с нарисованными на бумаге тропами. Мы больше не спорили, не пытались доказать, кто прав. Мы действовали как одна команда. Язык перестал быть преградой – нам хватало простых слов «туда», «здесь», «смотри» и понятных без перевода жестов. Общая беда сплотила нас крепче любой игры.
Когда уже почти стемнело, и лес погрузился в синие сумерки, мы услышали далекий, протяжный гудок. Это был сигнал, который подавали вожатые, собирая заблудившихся игроков. Мы закричали в ответ, что было сил, и быстро пошли на звук. Вскоре мы вышли на широкую просеку, где нас уже ждали взволнованные взрослые.
Нас не ругали. Наоборот, хвалили за то, что  держались дружно и вместе. А герр Эберхард  даже  подошел к Йенсу и по-отечески потрепал его по плечу. В тот вечер у костра мы сидели своей командой, плечом к плечу. Огонь выхватывал из темноты наши лица, и мы, переглядываясь, улыбались друг другу. Сокровищ старого рудокопа мы так и не нашли. Но в этом лесу, у подножия древних Рудных гор, мы обрели нечто гораздо более ценное. Мы поняли простую истину, которую так часто забывают взрослые: чтобы найти общий язык, не всегда нужны слова. Иногда достаточно просто заблудиться вместе.

«Четыре танкиста и собака»

Один из самых известных сериалов моего детства – польский фильм «Четыре танкиста и собака». Да что там моего! Моя мама смотрела его в своем детстве, а ее рассказы об этом фильме были частью моих сказок на ночь. Сейчас в ходу сериалы про Мухтара и Рекса, а про Шарика современные дети и не слышали. А в мое время история об интернациональном экипаже танка «Рудый» и замечательном члене этого экипажа, овчарке по кличке Шарик, была известна всем.
Фильм был черно-белым, но в нашем воображении он расцветал всеми красками. Мы видели огненно-рыжий танк, названный в честь прекрасной русской девушки Маруси по прозвищу «Огонек». Мы чувствовали запах пороха и горячего металла. Мы слышали не только лязг гусениц, но и веселый лай Шарика, который всегда оказывался в нужном месте в нужное время. Он был не просто собакой, он был пятым членом экипажа, полноправным бойцом. Он носил донесения, находил мины, спасал своих друзей из плена. Он был символом верности и ума, доказательством того, что даже в самом пекле войны есть место для дружбы, которая не знает ни языковых, ни видовых барьеров.
В этом и был секрет фильма. Он был не столько о войне, сколько о людях на ней. О поляках,  грузинах, русских, литовцах. Они были разными, говорили с акцентом, но понимали друг друга, потому что их объединяла общая цель и настоящая мужская дружба. Они шутили, влюблялись, пели песни под гармошку и всегда, всегда стояли друг за друга горой.
Может быть, поэтому в летнем лагере для детей работников немецкого завода, расположенного в Рудных горах на границе с Чехией, произошла эта маленькая, но удивительная история.
Расписание дня в нашем лагере было совсем не похоже на то, к чему я привык в советских пионерских лагерях. Во-первых, очень ранний подъем. Потом физзарядка. Не формальная – руки врозь, ноги на ширину плеч, а 45 минутная пробежка, отвертеться от которой не было никакой возможности.  Главным отличием, поразившим меня до глубины души, было отсутствие «тихого часа». Это священное, нерушимое правило любого пионерлагеря, когда после обеда все отряды должны были лежать в своих кроватях, здесь просто не существовало. Все основные организационные мероприятия – линейки, собрания, походы – проходили после завтрака. А после сытного обеда наступало личное время. Целых два часа нас никто не трогал. Можно было читать, гулять по ухоженной территории, играть в шашки и шахматы или смотреть телевизор.
Именно телевизор стал центром нашей вселенной. Он стоял в просторном холле спального корпуса. Холл был огромный, гулкий, а вот мебели в нем было кот наплакал:  диван да пара длинных спортивных лавочек. Я до сих пор уверен, что здесь не обошлось без  мистики - по DFF 2, ровно в это послеобеденное время, показывали фильм «Четыре танкиста и собака»!
Обед превращался в настоящую гонку. Чтобы успеть занять хорошее место перед экраном, нужно было есть с молниеносной скоростью. Проглотив последнюю ложку, я срывался с места. Сначала – в свою комнату, схватить стул, потому что на диван и лавочки могли рассчитывать только самые удачливые. А потом – бегом в холл, расталкивая таких же спринтеров, чтобы примостить свой стул поближе к заветному экрану. Народа набивалось немерено. Казалось, весь лагерь собирался в этом холле.
Но вот раздавались первые аккорды знакомой музыкальной заставки, и гулкий холл мгновенно затихал. На диване, на стульях, на лавочках и просто на полу, поджав под себя ноги, сидели все вместе: немцы, русские и поляки. И во все глаза смотрели фильм, в котором русские вместе с поляками воевали против немцев. Вернее, не так. Против фашистов.
Это было удивительное, почти волшебное единение. Никто не делил героев по национальностям. Мы все, в едином порыве, затаив дыхание, переживали за Шарика, когда он брал след. Мы подбадривали одобрительными возгласами смелого Янека, хохотали до слёз над проделками добродушного Густлика и восхищались выдержкой грузина Григория. И как же мы радовались, когда очередной вражеский танк вспыхивал факелом, а фашисты разбегались в панике! В эти моменты не было ни русских, ни поляков, ни немцев. Были только мы – мальчишки, которые сидели плечом к плечу и болели за «наших». За отважный экипаж «Рыжего» и их верного пса. И когда на экране появлялись титры, мы еще несколько минут сидели в тишине, объединенные общими эмоциями. А потом расходились, возбужденно обсуждая на смеси русского, немецкого и польского языков подвиги героев. И в эти мгновения казалось, что нет в мире ничего важнее простой человеческой дружбы и ничего глупее войны. Именно в такие моменты, после просмотра очередной серии, стирались последние языковые барьеры, а обычная игра в «войнушку» приобретала совершенно новый смысл. Никто больше не хотел быть «немцем», то есть фашистом.
Однажды один из воспитателей, немец по имени герр Франц, застал нас за таким «сражением». Он долго стоял в стороне, молча наблюдая, как интернациональная ватага с криками «За Родину! Za Polsk;!» штурмует старую беседку, которую мы назначили вражеским бункером. Я немного сжался, ожидая, что нас сейчас начнут ругать за излишний шум и милитаристские игры. Но герр Франц подошел, и в его глазах не было ни капли осуждения. Он посмотрел на нас, улыбнулся и сказал на удивление чистом русском языке: «Хороший фильм. Правильный. Я его тоже в детстве смотрел».
Эта фраза произвела на нас эффект разорвавшейся бомбы. Оказывается, он, взрослый немец, тоже был на нашей стороне! Он тоже болел за экипаж «Рыжего». В тот день мы поняли что-то очень важное, что не всегда объяснишь словами. Что история – это не просто строчки в учебнике, а живые судьбы. И что люди, даже те, чьи отцы и деды могли быть по разные стороны фронта, могут одинаково ненавидеть зло и одинаково радоваться победе добра.


Чемпионат

Лето в летнем лагере «Sachsenring Trabant», раскинувшемся в живописном саксонском лесу, было похоже на плавильный котел. Здесь смешивались языки, культуры и характеры, но настоящим огнем, который закалял дружбу и разжигал страсти, был футбол. Все остальное — походы в горы, вечерние костры, соревнования и конкурсы — было лишь прелюдией к главному событию: чемпионату лагеря по футболу.

Сетка турнира выглядела интригующе. Пять команд, игра на вылет. ГДР, как принимающая сторона, выставила целых три сборных.  Им противостояли две команды: польская  и советская. Польская команда «Згожелец» называлась по имени города из которого приехали мальчишки. Они все были детдомовские и почему-то почти все носили одинаковые имена – Лешек. Между собой мы их звали Лешек Большой, Лешек Маленький, Лешек Конопатый  и т.д.
Наша команда традиционно называлась «Дружба». Немецкие команды назывались незатейливо – «Мюльзен», «Шлунциг» и «Кроссен» по названию районов из которых приехали ребята.

Первый раунд свел «Мюльзен», и «Кроссен». Это было настоящее немецкое дерби. К удивлению многих, при примерном равенстве сил победили «Мюльзенцы» со счетом 3:0. Они оказались быстрее. «Кроссен» отправился на скамейку болельщиков, а остальные команды поняли, что «Мюльзен», — это серьезная угроза.

Следующий матч был битвой характеров: «Шлунциг» против «Згожелеца». Немецкие игроки, с их пасами и комбинациями, столкнулись с польской стеной. Лешек Большой и его команда бились за каждый мяч, не жалея ни себя, ни соперника. Весь матч счет был 0:0. Казалось, дело идет к серии пенальти, но на последней минуте долговязый нападающий «Шлунцига» по имени Клаус все-таки замкнул навес головой. Поляки пали, но пали как герои, под аплодисменты всего лагеря.

«Дружба» по жребию прошла в полуфинал без игры, что вызвало ухмылки у немцев. «Повезло русским, — шептались они, — но их везение скоро закончится». Полуфиналы обещали быть жаркими. В первом сошлись две немецких команды — «Мюльзен»,  и «Шлунциг». Это был красивый футбол, но  «Шлунциг» оказался сильнее. Клаус снова забил решающий гол, и его команда вышла в финал.

Второй полуфинал: «Дружба» против «Мюльзена»,, который только что проиграл, но по правилам турнира получал второй шанс в матче за выход в финал. Немцы вышли на поле уставшими, но рассчитывали на легкую победу. И поначалу все шло по их плану. Они забили быстрый гол и контролировали мяч. Но мы не сдавались. Петя носился по всему полю, выцарапывая мячи, а наш вратарь, Игорь, творил в воротах чудеса.
Во втором тайме произошло то, чего никто не ожидал. После затяжной атаки мяч отскочил к нашему защитнику Ване, который отродясь не бил по воротам. Он зажмурился и изо всех сил пнул мяч. Тот, срезавшись с ноги, по невероятной дуге залетел за шиворот опешившему немецкому вратарю. 1:1! «Мюльзенцы»  бросились в атаку, но мы стояли насмерть. Игра перешла в серию пенальти. Нервы у всех были на пределе. И здесь снова блеснул Игорь. Он отбил два удара, а я и Петя были точны. «Дружба» — в финале! Весь лагерь гудел. Никто не мог в это поверить.

Финал. «Шлунциг» против «Дружбы». Немцы против русских! Перед игрой Клаус, подошел ко мне и, снисходительно улыбаясь, сказал: «Вы молодцы, что дошли до финала. Но сказка скоро закончится». Я лишь пожал плечами и улыбнулся в ответ.
Игра началась. «Шлунциг» ожидаемо взял мяч под контроль. Они играли очень хорошо. «Дружба»  оборонялась — самоотверженно и порой отчаянно. Игорь в воротах снова был стеной. Первый тайм закончился со счетом 0:0. Во втором тайме немцы усилили давление. Казалось, гол — лишь вопрос времени. И он случился. После углового Клаус, возвышаясь над всеми, вколотил мяч головой в сетку. 1:0. Немцы радовались так, будто уже выиграли чемпионат.
До конца матча оставалось всего десять минут. «Дружба» выглядела измотанной. И не только выглядела – мы реально устали.  Я собрал своих игроков в круг. Честно говоря, не помню, что я им говорил и что они мне отвечали, но на поле мы вернулись с иным выражением лиц. Ребята бросились вперед, забыв про защиту. Это был уже не футбол, а штурм. Мяч метался по штрафной площадке немцев. И вот, за две минуты до конца, после суматохи у ворот, я получил пас от Пети и мне удалось протолкнуть мяч через частокол ног в сетку. 1:1! Невероятно!

Судья добавил всего одну минуту. Ошеломленные игроки «Шлунцига», пытались организовать последнюю атаку, но потеряли мяч в центре поля. Его подхватил Петя. Он протащил его метров тридцать, уходя от подкатов, и когда перед ним остался лишь последний защитник и вратарь, он не ударил сам, а отдал пас направо, на того самого Ваню, героя полуфинала. Ваня снова бил почти с закрытыми глазами, но на этот раз удар получился хлестким и точным. Мяч вонзился в дальний нижний угол. Финальный свисток прозвучал одновременно с криком восторга нашей команды. Мы победили. Мы, аутсайдеры, прошли через все и стали чемпионами лагеря!.
Вечером у костра Клаус подошел ко мне. Он уже не улыбался снисходительно. Он протянул руку и сказал: «Это была отличная игра. Вы заслужили эту победу». И я крепко пожал его руку. В тот вечер никто не вспоминал, кто из какой страны. Были просто ребята, которые любили футбол. А кубок чемпионата, скромный, вырезанный из дерева, стоял на столе у нашей команды  и сиял в отблесках костра ярче любого золота, потому что он был символом не просто победы, а маленького летнего чуда.


На следующее утро мы уезжали из лагеря. Воздух, еще ночной, прохладный и пахнущий сосновой смолой, казался густым и тяжелым, словно не хотел нас отпускать. Было такое чувство, что за прошедшие 10 дней, мы прожили там целую жизнь. В то последнее утро мы обменивались адресами, неуклюже выводя на клочках бумаги латинские буквы и кириллицу. Почтовые индексы, улицы Карла Маркса в моем родном городе  и Ленина в Цвиккау Мы клялись писать друг другу. И обещали встретиться, чтобы сыграть матч-реванш.  Мы обнимались, хлопали друг друга по плечам, и даже самые стойкие из нас украдкой смахивали слезы. Мы верили, что это не конец, а только начало. Мы никогда не говорили о политике. Мы говорили о музыке, о футболе, о том, кем станем, когда вырастем. Йенс, например хотел стать инженером, как его отец, и делать автомобили,  маленький Лешек хотел стать ветеринаром и лечить собак, а я мечтал быть летчиком. Нам казалось, что весь мир открыт для нас, и наша дружба – это и есть тот самый мост между нашими странами, который не сломать.
Но все пошло не по плану. Сначала письма приходили исправно. Я получал открытки с видами ГДР и Польской Народной Республики (ПНР).  А потом, через два года, с карты мира исчезла страна ГДР и адрес  на улице Ленина перестал существовать, потому что перестала существовать сама улица Ленина. Еще через год прекратил свое существование и мой мир – Советский Союз. Началось безвременье. Старые адреса, города и даже страны теряли смысл. Наша жизнь превратилась в борьбу за выживание, и детские клятвы, данные у пионерского костра, казались наивными и далекими, как сны. Прошли десятилетия. Мир изменился до неузнаваемости. Я не стал летчиком. Не знаю, сконструировал ли Йенс свои автомобили и стал ли Лешек ветеринаром. Иногда я пытался найти их в социальных сетях, но безрезультатно - слишком обычные имена, слишком много времени прошло.


Я сидел на пыльном чердачном полу, держал в руках  пожелтевший от времени блокнот и чувствовал, как что-то теплое и немного горькое разливается в груди. Это был тот самый запах сосен, елей и дыма от догорающего костра. Я вдруг увидел улыбки Дитера и Йенса и распахнутые глаза Лешека. И понял, что отчаянно скучаю по времени моего детства. По тому времени, где мир был простым и понятным, где немецкий мальчик не был врагом, а польский – недругом, где мы были просто детьми, которые гоняли мяч под летним солнцем и верили, что наша дружба сильнее любых границ. Я скучаю по тому времени, когда нам было хорошо вместе.