Ручной велосипед

- Драсси! — так может кричать только маленький Митко. Ну, не такой уж он и маленький теперь, пусть и невысокий. Плотный бритоголовый двадцатилетний парень. — Цо правишь? Начинаю объяснять с высоты нашего сада над дорогой и стремянки, что убираю лишние листья, чтобы соки шли гроздьям. Наш разговор, несмотря на мою глухоту и потому скудность болгарского языка и на Миткину не слишком членораздельную речь, получается плодотворным. Он понял. Вообще вникает во все наши сельские работы, недаром обязательно крутится около занятых делом. И односельчан, и приезжих ремонтников, в очередной раз штопающих водопровод. В таком случае он отставляет свой велосипед, который водит за рога, как упрямую козу. Иногда даже что-то дельное замечает, подсказывает гугняво.

Когда его дед, Митко-большой, пришел к нам с конем, чтобы вспахать огород, Митко-маленький вместе со своим братом Росеном успели поваляться на оставшейся от прежних хозяев люцерне, покувыркаться. Большой Митко их вообще баловал, мастерил качели на высоченном нашем яворе, на маленькой площади с пятью углами между нашими домами. Росен вырос, окончил школу, женился, ездит на большой «шкоде». А Митко-маленький только велосипеды меняет (думаю, дедова работа). Вот последний с фонарем и стоп-сигналом, я о таком тоже мечтал в детстве. Жаль (мне одному?), что ездить на них Митко не может, одна рука непослушная, как язык, хотя другой рукой, левой он рад поздороваться. Ноги тоже неловкие, ходит как-то боком, поэтому и велик под рукой выглядит довольно естественно.

Митко парень спокойный и общительный. С детства, хотя уже тогда была заметна его генетическая болезнь. Возрастные мутации не сделали его агрессивнее, карие глаза светят, кажется, как фонари его ручного велика. Просит его фотографировать, когда видит меня с аппаратом. Снимаю, пересылаем ему в фейсбук, он его сам ведет. Скорее всего, эта его бойница в большой мир значит для него больше, чем для обычных людей. Мне больно думать о его судьбе, знать не хочу о сроках жизни таких инвалидов, успокаивает пример его дяди, тоже ущербного Васко. Тому уже пятый десяток, надеюсь, и Митко продержится, он ведь, кроме прочего, и пива не пьет, в отличие от Васко. Наверно, старшие учли опыт…

Не отчаялся, не обозлился.  Довольствуется малым — красивым великом. Невеликой красотой. Хотя откуда я знаю, что он чувствует, что он думает, что он не приучен говорить. Разницу своей жизни и жизни других явно замечает. А может и вообще понимает что-то больше нашего, его доброта не выглядит вымученной.

О понимании. Когда-то давно зашли мы с Иваном в Пушкинский музей на привезенную из Прадо выставку Веласкеса. Поразили — в прямом смысле слова, как внезапный удар в лицо — не инфанта, не прочие значительные особы, а портреты шутов. Королевских карликов. Сколько трагической мудрости в их изуродованных генными заскоками телах и лицах! Казалось, они понимали несправедливую механику мира и втолковывали ее нам своими короткими ножками и горящими глазами. Я почти рыдал, чего до и после не было никогда, видя запечатленный столетия назад конфликт биологического бездушия и личного сознания. Иван успокаивал, помогла соседняя выставка: во флигеле давали японскую графику, чужую культуру. Хокусаи, понимаешь, все такое объективное, ясное, бесстрашное, волны и горы, условные театральные гримасы…

В больницах, разговаривая с теми, кто все понимал про свои перспективы, я никогда не спрашивал, что они чувствуют, даже близких друзей, попавших, допустим, в психушку. Только однажды попытался завести разговор типа этого. В огромной палате гнойной хирургии скакал меж кроватей пока лежачих безногий ловкий парень, как гиббон орудуя сильными верхними конечностями, мог и утку подать, вытащив из под кровати. Он знал, что зараза перешла уже и на культи, что по тогдашней, лет сорок пять назад, медицине означало приговор…

- Что ж мне теперь, не жить, света не видеть? — и его такие же прозрачные, как у Митки-маленького, глаза засмеялись. Только они были голубые...