Бесстихийница. Глава 4. Незримое

Тело человека — это не просто кости и мышцы, это материальное продолжение его сознания и сил Стихий. Когда мы лечим тело через боль, мы боремся с симптомом. Истинное исцеление начинается там, где сознание прикасается к Незримому.

Глава 4. Незримое.

Мой день рождения выпал на пятницу. Утро было морозным и солнечным. Похолодало как-то резко и по-сибирски. Я приехала в студию первой. Не спеша переоделась и вошла в зал с тренажерами, где обычно проходят тренировки. Открыла жалюзи и впустила солнечных зайчиков.

Было так непривычно тихо, словно я оказалась на необитаемом острове среди зимы. Затяжные зимние каникулы — город ещё дремал вместе с жителями. В помещении было тепло, батареи тихо шипели, словно закипающий чайник на плите.

Вдоль стен, ловя косые лучи январского солнца, замерла гордость студии — целый ряд оборудования в благородном молочном цвете, с теплыми деревянными основаниями и металлическими, хищно поблескивающими стойками. Стул, бочка, реформер и кадиллак, напоминающий по форме кровать. Они стояли неподвижно, словно фантастические скульптуры, готовые в любой момент подчиниться движению человеческого тела.



Свои первые тренажеры гениальный Джозеф Пилатес сконструировал из настоящих больничных коек. Это было в период с 1915 по 1919 год, когда в разгар Первой мировой войны он оказался в британском лагере Нокалоэ на острове Мэн. Будучи интернированным немцем, Джозеф работал в лагерном госпитале и помогал раненым солдатам. Чтобы лежачие больные могли восстанавливаться, он снимал пружины от матрасов, крепил их к изголовьям железных кроватей для сопротивления и использовал обычные ремни для создания тяги.

Зажужжал домофон. Я нажала на кнопку и открыла дверь. Паша ввалился в прихожую, словно большой добрый медведь: с покрасневшими от мороза щеками и улыбкой на лице. Его глаза искрились. Было видно, что он выспался.

Мы обменялись пожеланиями доброго утра. Через пару минут Паша вошел в зал, потирая поясницу.
— Спина болит? Рассказывай, как себя чувствуешь? — спросила я.
— Ну, по ощущениям, как будто таз перекосило. Я делал МФР, зарядку. Немного отпустило. Но дискомфорт есть, — ответил он.
— Давай я тебя немного подвигаю. Если результата не будет — поправлю руками на кушетке. Хорошо? — сказала я.
— Хорошо, — согласился Паша.

Я осмотрела его, протестировала в движении и решила всё-таки сделать массаж. Мы перешли в соседний кабинет. Там пахло кокосовым маслом, а приглушенный мягкий свет и легкая фоновая музыка создавали ощущение безопасного кокона.

Паша устроился на кушетке. Я укрыла его простыней и вязаным белым пледом с косами. Открытой осталась только спина. Осматривая спину, я увидела следы проколов вдоль позвоночника. Коснулась их и спросила:
— Это следы после процедуры у доктора?
— Да, — ответил он.
— Это больно?
— Ну да, больно и неприятно. Я как мазохист ходил туда. Больше не пойду. Я понял, что результативнее всего оказались твои тренировки.

От его слов я поёжилась, словно эти иглы вонзились прямо в меня. Моя суперэмпатия — редкий зеркально-тактильный феномен, при котором я физически, кожей и мышцами, пропускаю чужую боль сквозь себя. Но на практике механизм тоньше. На языке науки это называется корегуляцией вегетативной нервной системы и лимбическим резонансом.

Когда я удерживаю внутри себя абсолютную тишину и покой, нервная система человека неосознанно считывает этот сигнал безопасности и начинает под него подстраиваться. Своим присутствием я заземляю чужой хаос.

Перегруженный стрессом организм расслабляется и переключается из режима выживания в режим восстановления. В этот момент и запускаются естественные процессы самоисцеления — бережно, глубоко и без насилия над телом. К сожалению, наше общество вообще привыкло лечить через боль.



Я нанесла масло и начала разогревать ткани, растирая поверхность мягкими, плавными движениями. Мои ладони бережно обходили свежие следы от уколов, а я думала о том, что мне нужны новые инструменты, чтобы помочь ему. Рецидивы случались всё реже, но я стремилась к стабильному результату. Хотелось понять, что именно упускаю. В прошлом году я закончила два курса по массажу и прослушала девять вебинаров по биомеханике движения. Мне казалось, что этого недостаточно.



С массажем вообще получилась необычная история. Люди в студии часто просили меня размять им спину, а я лишь отшучивалась:
— Ну нет. Я не изучала массаж. В моём исполнении он будет похож на предварительные ласки.

Но мысль уже засела в голове, и я начала просматривать объявления о курсах. И вот в ноябре пью кофе в терминале аэропорта, ожидая свой рейс в Сочи. Как вдруг вижу стремительно надвигающуюся на меня мужскую фигуру. Не успела я среагировать, как меня обхватили чьи-то руки и буквально сгребли в охапку.


— Олечка, как я рад тебя видеть! Ты как здесь?
— Ванечка, привет! Я в Сочи лечу, а ты?
— Я с друзьями в Новосиб. Хотим отдохнуть в СПА центре и погулять по городу.

Это оказался мой давний знакомый, мы когда-то работали вместе. Разговорились, и выяснилось, что он преподает классический массаж в обучающем центре. В феврале как раз новый набор. Я решила, что это знак, и записалась. Училась целый месяц. Наша группа была такой душевной, что расставаться в конце было по-настоящему грустно. Теперь в моей коллекции сертификатов хранится красивый диплом специалиста по массажу.



Мой перфекционизм когда-то привел меня в Polestar Pilates — американскую школу, основанную на доказательной медицине. Там я погрузилась в биомеханику. Изучала метод Моше Фельденкрайза, где через микродвижения нервная система стирает травматические паттерны. Впитывала идеи Иды Рольф и Томаса Майерса о миофасции — непрерывной трёхмерной паутине, окутывающей каждую мышцу и орган.



Фасция оказалась главным хранителем памяти тела. Именно по этим меридианам, как по высоковольтным проводам, передаётся напряжение. В ней, а не в костях, застревает каждый наш страх, каждая невыплаканная слеза и эмоциональная травма. Уколы доктора в Пашину спину были лишь попыткой заглушить симптом там, где нужно было распутывать весь узел целиком.



В те же годы я открыла для себя метод Эрика Франклина. Его идеокинезис научно доказал: если тело невозможно расслабить физически, нужно дать мозгу точный визуальный образ — и всё произойдет само, без боли.

Но парадокс в том, что моим самым первым курсом, задолго до всех этих дипломов, была «Анатомия хатха-йоги». Западная наука через Майерса, Франклина и пилатес доказала силу ментального фокуса. Но древний Восток знал это тысячелетиями. Там, где Франклин просил представить образ для центрирования сустава, йога направляла прану — чистую энергию жизни.

Для меня здесь не было противоречия. Я просто смотрела на мир объемнее, допуская, что человечество изучило ещё далеко не всё. Ведь совсем недавно электричество или беспроводная связь казались чистой магией, а сегодня они в порядке вещей. Мой подход к телу — это такая же технология, просто опережающая свое время.



Я замедлила движения рук, чувствуя, как под пальцами наконец размягчается плотная ткань. Настало время включить те самые невидимые процессы, которые со стороны могли показаться волшебством.
— Паша, — тихо произнесла я, касаясь его крестца и лопаток. — Сейчас мы пойдем в обход боли. Закрой глаза и просто дыши.

Мои пальцы медленно скользили по его спине, а в голове вдруг ярко всплыло воспоминание.


Первые числа апреля 2014 года. Я стою на крыльце регистрационной палаты. В руке зажат заработанный гонорар — двадцать пять тысяч рублей наличными. Несмотря на то что профессия риелтора приносила хороший доход, я смотрю на эти купюры и отчётливо понимаю, что больше не могу и не хочу так жить.



Всё во мне бунтует. С тех пор как я начала практиковать йогу, я часто представляла себя в роли учителя. В тот же день я занялась поиском преподавательского курса, который начинался бы в самые ближайшие дни.



Я перебирала города: Москва, Новосибирск, Питер… Всё не то, везде нужно долго ждать. И вдруг среди сотен ссылок натыкаюсь на рекламу Аштанга-Школы Алексея Константинова. Обучение стартует буквально на днях, и — невероятно — прямо здесь, в Красноярске. Я сразу набрала номер.

— Здравствуйте, Алексей, — приветствую я, когда на том конце снимают трубку.

— Здравствуйте, — отвечает приятный мужской голос.

— Алексей, я хочу присоединиться к курсу по Анатомии хатха-йоги. Ещё есть место в группе?

— В целом набор уже закончен, — берет паузу он. — Но мы вас возьмем. Только вы обратили внимание, что стоимость сейчас выше? На сайте была цена раннего бронирования.

Без ложной скромности я выдыхаю в трубку всю свою честность:

— Алексей, я очень хочу у вас учиться. Но могу заплатить только двадцать тысяч. Сегодня получила гонорар за сделку, у меня на руках всего двадцать пять. Но если мы будем всю неделю учиться, я не смогу работать, и у меня просто не останется денег на жизнь. Сбережений сейчас нет совсем.

— Мне надо посоветоваться с партнером, — отвечает он после недолгого молчания. — Вам перезвонить на этот номер?

— Да!


Он перезвонил всего через пару минут — я даже не успела погрустить или разочароваться. Они согласились. На следующий день рано утром, забыв обо всех финансовых страхах, я уже бежала в студию на свое первое судьбоносное обучение.


Начало восьмого. Стояла почти майская погода, воздух прогревался до плюс тринадцати. Я шла с легким волнением. Практиковать йогу я начала еще три года назад, но курс для преподавателей — это совсем другой уровень.



Я проходила мимо исторических домов, по тем самым улицам, где когда-то, в апреле 1881 года, бушевал самый разрушительный пожар в истории Красноярска. Времена странно рифмовались: на дворе стояло такое же начало апреля, но уже 2014-го.



За одну бесконечную ночь стихия стерла с лица земли сорок семь каменных, пятьсот сорок два деревянных дома и около тысячи нежилых построек. В этом огненном аду чудом уцелели лишь усадьбы золотопромышленников Кузнецовых и пара храмов, вроде Покровской церкви, которую до последнего отчаянно защищал ее смотритель.



Беда была настолько огромной, что помощь пострадавшим собирали всей империей — деньги и вещи слали из самых разных городов, от обычных людей до царской семьи. Столица Сибири выжила благодаря великодушию и чужой доброте.



Эта катастрофа навсегда изменила облик Красноярска. Чтобы возродиться, он вернулся к своему регулярному плану линейной застройки петербургского типа, изначально утвержденному еще в 1770-х годах и пересмотренному в 1828-м. Хаотичное деревянное строительство в центре окончательно запретили, и город начал молча расти вверх, обретая свои новые, строгие каменные очертания.



Студия Аштанга-йоги расположилась на первом этаже дома номер пять по улице Горького. Она встретила меня аскетичной атмосферой, солнечным светом и запахом индийских благовоний. Я переоделась в раздевалке и вошла в просторный класс. Возле стены стоял стеллаж с ровными рядами ковриков, мячей и блоков. Фоном звучала легкая ритмичная музыка.

Постепенно зал заполнился людьми, мы расположились на полу. Нам раздали красивые методички, и ровно в восемь часов всё началось. Вошел Константинов, включил проектор и погрузил нас в мир анатомии. Внешне он напомнил мне актера Олега Меньшикова: собранный, красивый, очень серьезный учитель с обаятельной улыбкой.

Мы учились целую неделю. В обеденный перерыв иногда ходили вместе в пиццерию, иногда заказывали вегетарианскую еду прямо в студию. Я чувствовала себя героиней фильма. Из риелторской среды и бесконечных сделок я в один миг погрузилась в мир с абсолютно другими правилами.

Постепенно мы все перезнакомились. В перерывах пили чай и делились опытом. Я рассказала, как после операции сильно набрала в весе и пыталась вернуть форму в тренажерном зале. Однажды, шагая по беговой дорожке, я увидела, как мимо проходят люди с ковриками под мышкой. Оказалось, они идут на класс йоги. Я пошла следом. До сих пор с улыбкой вспоминаю, как меня всю скрючило в позе Коровьей морды. Мне было сложно, но я пришла снова.

Потом начала заниматься дома по видеозаписям Майи Файнс, купила первые книги. А вскоре попала на свой первый ретрит к Алексею Меркулову, где познакомилась с компанией девчонок. Мы потом около года собирались по субботам в половине пятого утра и практиковали садхану. В семь завтракали и шли гулять. Одна из девочек была организатором ретритов и первая из нас поехала учиться в Москву на преподавательский курс.

Там она познакомилась с известной исполнительницей мантр и мастером кундалини-йоги из Англии — Джай Картар. Зимой в Красноярске прошел ее тренинг и приватный концерт в старинном особняке на Каратанова. Атмосфера была потрясающая. Джай была похожа на сказочного эльфа: хрупкая, изящная, маленького роста, с длинными рыжими кудрявыми волосами и лицом в веснушках. А голос — мощный и глубокий. С тем временем у меня связано много теплых воспоминаний.



Те двадцать тысяч рублей, отданные за первый шаг в «незримое», запустили лавину, которая сделала меня той, кто я есть сейчас.



Второй час сеанса подходил к концу. Паша успел задремать на кушетке под моими руками.

— Паша, просыпайся. Полежи немного и не спеша вставай. Я пойду приберусь в студии, — тихо сказала я.

— Что, уже всё? — промурчал он.

Пока он переодевался, я разложила по местам коврики, протерла оборудование и вышла его проводить.

— Как самочувствие? — спросила я.

— Слушай, ничего не болит! Спасибо тебе! — улыбаясь, ответил он.

— А у меня сегодня день рождения, — простодушно сказала я.

— Я не знал, поздравляю! Иди сюда, — он распахнул объятия.

Моя макушка едва достала до его подбородка. Это была последняя такая теплая встреча в стенах этой студии. Он вышел за дверь как обычно — спиной вперед. Улыбался и смотрел мне в глаза.

Я заперла студию и пошла домой пешком.



Под ногами похрустывал снег, мороз щипал щёки, но это не мешало мне чувствовать себя счастливой. Дома ждал сын. Мы пили чай с пирожными, которые я купила в кондитерской по пути, и разговаривали. Алекс подарил мне билет в вип-зал кинотеатра на «Холоп 2». Я сидела точно по центру экрана и смотрела фильм полулежа, вытянув ноги.



На следующий день заказала книги Ксении Меньшиковой. Одна из них — «Здоровье через силу стихий». Я была полна решимости изучить эти сакральные знания. Хотела, чтобы у дорогого мне человека больше никогда не болела спина. Чтобы он обрёл свободу движения.



Но круговорот событий перевернул всё. Через полгода он улетел покорять горы — просто вышел спиной за дверь, и мы перестали общаться. Словно никогда и не были знакомы. Так бывает. Вскоре закрылась и студия.


Я удалила его номер из всех мессенджеров, переписку и очистила галерею телефона от его фотографий, чтобы не триггерило. Только на расстоянии поняла, как крепко увязла в этих чувствах. Первое время тоска съедала весь мир вокруг. Я балансировала, как канатоходец на пике эмоций. Ум понимал, что так лучше и время вылечит, а душе это было не объяснить.

Каждое утро начиналось с одной и той же невидимой борьбы, где соперником становилась собственная память. Прошлое накатывало волнами, лишало сна, заставляя искать ответы на безмолвные вопросы. Это было похоже на медленное привыкание к нехватке воздуха. Как тогда, когда все мировые СМИ писали о Красноярске как о самом непригодном для жизни месте.

Время — странная субстанция. Сначала ты считаешь дни, потом недели, а затем обнаруживаешь, что пролетел целый год. Реальность кардинально изменилась, в ней больше не было места прежним триггерам. Вторники и четверги — дни наших бывших тренировок — больше не отзывались болью.



Я не знала, покорил ли он те горы, ради которых ушел, и обрел ли свободу движения, которую я пыталась ему подарить. Хотелось верить, что да.

Но у судьбы отличное чувство юмора. Случайное столкновение на пешеходном переходе проспекта Молокова — и год цифрового и ментального детокса испарился за секунду. У стоп-линии на светофоре я увидела Пашку.