Грин, я Ч2 Гл8 Родители отца

Грин,я и Бегущая по волнам.
Часть вторая.
Глава восьмая.
Родители отца.


Я родился в Мариуполе. Потом судьба помыкала меня вместе со своими родителями по Новороссийску, Одессе, Ильичевску и Фрунзе,чтобы почти через  8 лет снова вернуть меня  в родной город – только  не к отцу и матери, а к родителям отца.
Так начался для меня мариупольский период моей жизни, который ввиду близости к Бердянску, где я пошел в третий класс и закончил школу, оказал на меня влияние куда больше одесского, когда я учился в институте.
Конечно, я немного утрирую, когда сравниваю влияние на меня двух приморских городов.
Суть не в городах, а в том, что родители отца были куда ближе мне, чем родители матери.
Особенное родство по духу я испытывал к своей мариупольской бабушке Александре Ивановне.
Но вспоминая ее, не забуду и своего дедушку
Семена Андреевича, на долю которого выпало испытаний не меньше, чем на долю бабушки.
Начну с семейной легенды, которая и в детстве, и сейчас кажется мне не просто легендой, а историей с большой долей   правды.
Жили-были когда-то в Харьковской губернии два весьма многочисленных  семейства, главы которых занимались отхожим промыслом, изготавливая по  различным заказам красивую мебель или строя изумительные дома и рестораны.
Во времена столыпинской реформы они вместе переехали  в Читу, где поселились рядом и их дружеские и деловые связи только окрепли. 
Эти краснодеревщики пользовались в городе большим уважением и популярностью.
Их сыновья и дочери разъезжали по своим коммерческим и личным делам по Забайкалью, Дальнему Востоку и Сибири, иногда посещая даже и Китай.
Этот налаженный прочный быт поломали сначала две русские революции 1917 года, а потом и кровавая гражданская война, в тех российских краях по жестокости не уступавшая войне в европейской части Российской империи.
Моего дедушку Алексея Степановича эта всероссийская заваруха застала студентом Томского технологического института, не дав получить образование горного инженера.
Я не знаю ничего о жизни  деда в годы гражданской войны, кроме двух-трех очень интересных фактов из его биографии того времени, рассказанном  им самим лично в минуту откровенности.
Он лично хорошо знал героя Читы, Хабаровска и Владивостока Сергея Лазо.
Другой факт не менее примечателен.  Точнее их было даже два, только  я не знаю какой произошел раньше:
когда в Чите была власть “красная”, дед прятал друга из “белых”, а когда была власть “белая”, то прятал  друга из “красных”,  я до сих пор не имею понятия, как ему удалось выжить, наверное, он повторил судьбу Максимилиана Волошина, который вел себя в Крыму так же, как дед в Чите.
Война закончилась, и дед во Владивостоке закончил агрономический факультет Дальневосточного Госуниверситета, получив образование зоотехника.
Через несколько лет он навестил свою оставшуюся в живых после всех катаклизмов родню в Чите и неожиданно увидел, что в соседнем семействе расцвела  очень красивая девушка, которую он знал совсем маленькой. Эта девушка и была Александра Ивановна, ставшая  моей бабушкой в конце пятидесятых.
На момент встречи Саше было 19 лет, а Алексею уже 30.
У деда в то время был с роман с очень привлекательной и образованной женщиной в Благовещенске, и моя бабушка в тайне от него отправила ей телеграмму от его имени, что он женится. Так вспыхнувшая подобно  молнии любовь моментально навеки связала моего деда и бабку.
Еще через год или два молодые вернулись в Украину, осели в Сталинской области.
Там же у них за 10 лет появилось 5 детей, мой отец был старшим, за ним моложе на 2 года брат, а потом 3 девочки, самая младшая родилась в год начала Великой Отечественной войны.
В 1941 году осенью война пришла и на Донбасс, жители многих и сел и городов эвакуироваться не успели, а советские части попали в окружение и были разгромлены. Сам Мариуполь немцами был захвачен с ходу одним полком, хотя в городе находилось несколько советских дивизий.
Когда  колонны беженцев, где находилась и семья деда,  подошли к переправе через какую-то реку, выяснилось, что на том берегу уже хозяйничают немецкие  танки.
Пришлось возвращаться в село, где жила семья дедушки.
К деду пришли немцы и под угрозой расстрела его и всей семьи заставили работать на немецкую армию, обеспечивая поставки мяса и молока.
В 1943 году вернулась Красная Армия и СМЕРШ арестовал деда, причем не первой, а  только второй волной. Первые смершевцы деда отпустили, вторые – завели дело и деду потом дали 10 лет лагерей на Северном Урале, причем он мне рассказал эпизод, когда смершевцы из второй волны его чуть не расстреляли прямо на крыльце дома, где жила его семья.
Так семья дедушки не только осталась без кормильца, а стала семьей прокаженных, которую в любой момент тоже могли арестовать.
Бабушке повезло, что ночью накануне ареста ей постучали в окно соседи и предупредили об угрозе.
Она сумела бежать в Мариуполь, захватив всех пятерых детей, где скрывалась и меняла адреса.
В 1946 году в Украине разразился страшный голод, некоторые источники говорят, что он был не случаен.
В Мариуполе тела умерших от голода лежали на улицах целыми днями и их никто не убирал.
Бабушка, спасая детей, стала мешочницей, но однажды на вокзале в Одессе, ей помогли залезть на крышу товарняка, но мешок с картофелем специально не передали. Поезд уже тронулся, и бабушка осталась ни с чем.
Вернувшись в Мариуполь, она поняла, что так детей она не спасет и она решилась на долгую и опасную дорогу в Западную Украину, где добралась до Самбора на Львовщине.
Там она нашла полуразрушенный дом, поселившись в его развалинах, где чудом держались остатки кровли, которые в один “прекрасный” день рухнули чудом не убив самую младшую пятилетнюю девочку. Рядом с бабушкой стоял цыганский табор, и никогда ни один человек  из этого табора за все  годы, проведенные в Самборе, бабушку и ее семью не обидел и не тронул.
Надо было на что-то жить, и бабушка, а ей было 35 лет, выведала и подсмотрела как варить мыло, а это был страшный секрет, и научилась его варить, возможно, не с первой попытки.
Так, добывая щелочь и другие составляющие, бабушка  день и ночь стирала, несмотря на руки, которые опухали и краснели, и на одышку, и на слезящиеся глаза.
Всех детей она выходила, всех спасла, никто не умер.
Дети выросли, получили образование, работу, создали семьи, кто удачно, кто нет, но это уже другая история.
Бабушка с  несовершеннолетними детьми вернулась в Мариуполь и стала путевым обходчиком  на железной дороге, где и проработала много лет до самой пенсии.
Отец  же после школы в Самборе поехал в Киев, но в институт международных отношений его не взяли из-за деда,  тогда он поступил в иняз и закончил его, но всю жизнь переживал, что дедушка испортил ему карьеру, а он так хотел стать журналистом-международником, но не сбылось.
Когда умер Сталин, отец рыдал, но вернувшийся после десятилетней отсидки откуда-то из подберезовских лагерей дед сказал ему, сейчас дословно не помню, что надо радоваться, а не плакать, ведь такой тиран умер.
Еще мне вспоминается фраза дедушки, которую он услышал в начале тридцатых лично от Власа Чубаря.
Тот сказал, что Сталин – это повар, который готовит только острые блюда.
Я не знаю, где и на каких работах после лагерей работал в Мариуполе мой дед, и заработал  ли он вообще себе что-нибудь на пенсию. Тогда во втором классе такие вопросы мне в голову не приходили, а то, что я сейчас вспоминаю, это было из более позднего времени, когда я уже закончил институт.
Помню, как вечерами дедушка тихонько настраивал радиоприемник  и слушал разные “вражеские голоса”.
Тогда мне это казалось одновременно и странным, и таинственным, и опасным,  и даже ( это во втором классе) вызывало внутри чувство протеста, я ведь был советским школьником и до мозга костей пропитан  советской идеологией.
Уже в середине  семидесятых я сам  с удовольствием мог послушать  иногда “Голос Америки”, “Немецкую волну” или Би-Би-Си с Севой Новгородцевым.
Особенно мне нравились музыкальные композиции американских и западных рок-групп.
Дедушка, по моим предположениям, не просто вернулся из лагеря скрытым антисоветчиком. Возможно, он был  им уже после окончания гражданской  войны на Дальнем Востоке, а может быть, даже во время ее. Просто, наверное, не было условий для своевременной эмиграции из красной России.Одним это удалось, как, например, Александру Куприну и Ивану Бунину, другим – нет, как Валентину Катаеву и Михаилу Булгакову.
Я все же не утверждаю это, а только предполагаю, что с начала двадцатых мой дед находился в скрытой оппозиции к большевикам и Советской власти.
И я его за это не осуждаю.
Я сам из ярого ленинца, хотя коммунистом никогда не был, со временем  превратился в оголтелого антикоммуниста.
Мой отец  в девяностых, когда деда уже не стало, сказал как-то раздумчиво, что все-таки дед виноват, я промолчал, но подумал, что в этой ситуации никто не знает, где настоящая правда,  и все мое естество восстало против вердикта отца.
Но я не сказал ни слова.
Может потому, что он мой отец?
А завтра я вспомню дядю Витю,  младшего брата отца и его семью.