Двое без иллюзий

Двое без иллюзий

Сцена в рюмочной.

За стоячим столиком, уткнувшись локтями в липкую столешницу, сидели двое. Бутылка водки уже заметно опустела. Рядом на салфетке желтели тонкие ломтики сыра.

Алексей и Герман знали друг друга вечность — ещё с тех времён, когда жизнь казалась бесконечной и беззаботной.

Сначала разговор шёл привычно: о работе, общих знакомых, каких-то нелепых историях. Но после нескольких рюмок между ними возникла тишина.

Алексей смотрел в витрину. За стеклом прохожие бесшумно сменяли друг друга: кто-то шёл, кто-то стоял, кто-то курил. Мелькнула девушка — быстро, почти неразличимо: только силуэт, шаг, мгновение. И растворилась в вечернем воздухе.

Он проводил её глазами и вдруг, будто очнувшись, выдохнул:

— Вот встретились бы… щас… Она бы на меня глянула… и я бы ей зашёл. Мы бы могли счастливо прожить эту жизнь…

Герман насторожился и отодвинул рюмку.

— Ты про что сейчас, Алексей?

Но Алексей не ответил. Повернулся к другу и, щурясь от резкого перепада света, спросил в упор:

— Герман Константинович, ты же был два раза женат и столько же разведён. Зачем?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, так вразрез с только что обсуждаемыми пустяками, что Герман даже опешил.

— Что — зачем? — переспросил он с тенью раздражения.

— Зачем ты женился? Зачем разводился? Ответь мне.

Герман пожал плечами, взял рюмку, но пить не стал.

— Ну… Казалось, любил. Наверное, любил, — он поморщился, будто пытался вспомнить чужую жизнь. — Не помню. А зачем тебе это?

Алексей усмехнулся — горько, почти презрительно.

— Нет, Константиныч. Ты им никогда прямо в глаза не смотрел, а они — в твою сторону. Мы с тобой — потребители. Наша потребность безгранична. Начинали с безобидного «хочу», а потом пошли шмотки, украшения, рестораны, машины. Дальше — зависть. Она разогнала нас ещё быстрее. Нам было мало.

Он помолчал.

— В этом алчном марафоне мы не заметили, как дошли до того, что стали прожигать чужие судьбы. Отдалялись от друзей, называя их неудачниками. Кидали партнёров, потому что считали: оказанная услуга ничего не стоит. Меняли женщин лишь потому, что где-то находилась красивее, и называли это возвышенно — «тайный роман».

Алексей усмехнулся.

— А на поверку вся наша романтика сводилась к алкоголю, сексу, подлости и деньгам. Мы возгордились своей вседозволенностью. Скажем честно: так живя, мы никого никогда не любили. Нам было на всех наплевать. Но и нам платили той же монетой. Подобное притягивает подобное.

Он посмотрел Герману прямо в глаза.

— И мы в конце концов просто охуели, Гера.

Герман нахмурился. Ему явно не нравился этот поворот. Он залпом опрокинул рюмку, подвинулся ближе к Алексею и, понизив голос до угрожающего шёпота, спросил:

— Алексей, ты меня сюда зачем позвал? Я не понимаю, чего ты добиваешься?

— Герман, нам с тобой уже под пятьдесят.

Алексей горько усмехнулся и потёр переносицу.

— Я тебе не говорил, а ты и не интересовался моими делами. Я уже шесть месяцев как банкрот. Моя компания не выстояла в этом кризисе. Всё, что делало меня независимым, рухнуло. Счета арестованы, имущество опечатано, а сам я прохожу по уголовному делу о неуплате налогов. Меня могут даже посадить.

Он перевёл дух, взял салфетку и начал нервно скручивать её в жгут.

— Я ездил в Дивеево. Стоял у икон, был в храмах Арзамаса. И знаешь, что? Ничего не почувствовал. Бог, братец, занят важными делами — помогает тем, кто действительно нуждается. А нас, Герочка… нас уже там не спасут.

Герман молчал. Только поджал губы и снова налил себе водки.

— Гера, я просыпаюсь, а «доброе утро» мне говорят только потолки.

Алексей судорожно вздохнул.

— Помнишь, с Машей я развёлся десять лет назад? Она и дочка больше со мной не общаются. Тогда я сорвался — алкоголь, женщины и даже наркотики. И я радовался, что больше не нужно врать семье, оправдываться за очередную измену с какой-нибудь пьяной красавицей из бара.

Он усмехнулся.

— Но потом эти красотки стали появляться всё реже. Я потолстел, разгульная жизнь взяла своё, и я превратился в дерьмо. А ты, Герман, всё это время бесстыдно врал мне, что я выгляжу «охуенно». Сегодня ты даже не заметил, что я похудел на двадцать пять килограммов.

Он замолчал, сжал салфетку в кулаке и продолжил, глядя другу в лицо:

— А всё потому, Герман Константинович, что ты не смотришь людям в глаза. Ты — конченый потребитель. Думаешь только о себе и своём комфорте.

Алексей сделал паузу.

— Когда у меня начались финансовые проблемы, я хотел тебе позвонить. Попросить помощи. Но потом понял: мы всегда созванивались только ради того, чтобы кайфануть. Как только я отказался от твоих пьянок и оргий, ты только посмеялся и сказал: «Перезвони, если передумаешь».

Он посмотрел на Германа.

— И больше не звонил. Ты не видел меня больше полугода. А сегодня пришёл, как ни в чём не бывало, и даже не спросил, как у меня дела.

Алексей глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу и заговорил уже тише:

— До начала зимы я помогал одному бездомному. Он стоял возле магазина. Потом я часто видел его там и всегда давал деньги или продукты. Из разговоров узнал, что его зовут Максим. Мне показалось, он из простых мужиков, на вид лет шестидесяти.

Алексей замолчал на секунду.

— С приходом зимы Макс стал появляться реже. Жил он на скамейке у кладбища для животных. Не удивляйся, я сам раньше не знал о таком месте.

Он опустил взгляд.

— И вот спустя долгое время я снова заметил его. Грустного, с бородой и, кажется, пьяного. Я спросил: «Как дела?» Он курил и ждал очередной подачки. Я повторил вопрос, подойдя ближе.

Голос Алексея стал тише.

— Макс узнал меня, поднял штанины и что-то невнятно выругался. Я увидел его ноги — тёмно-багровые. Он сказал, что отморозил их, когда уснул в снегу, и жаловался на боль.

Алексей сглотнул.

— Я остолбенел. Тут же попросил его не уходить, побежал домой за тёплыми вещами и стал искать в интернете, кто помогает бездомным в таких случаях. Нашёл информацию, сложил в рюкзак свитер и ватные штаны, которые были у меня для дачи, и побежал обратно к Максу.

Он сжал рюмку.

— Надеялся организовать ему госпитализацию.

Пауза.

— Но на прежнем месте его уже не было.

Алексей опустил голову.

— А через две недели я случайно услышал в очереди в магазине, что тот самый бомж с обмороженными ногами умер от гангрены.

Он посмотрел на Германа.

— Это был мой друг Макс.

В рюмочной снова стало тихо.

— Впервые за все мои годы, Герман, я тогда заплакал. Я взвыл от боли и страха. Всё перевернулось в моей башке: справедливость, добро, зло — я ничего не понимал.

Он провёл ладонью по лицу.

— Мне стало ещё больше стыдно за себя. За прожитые годы. За утраченную любовь семьи. За Макса, которого я не успел спасти.

Алексей замолчал.

— Я шёл и рыдал. Меня рвало на части. Я не знал, что дальше делать.

Он судорожно глотнул водки.

— Я тебя, Герман, позвал, чтобы проститься.

Герман поднял глаза.

— Я подписал контракт с Минобороны. Послезавтра отправка. Я точно знаю: оттуда не вернусь.

Алексей усмехнулся, но в этой усмешке уже не было ничего весёлого.

— Я еду туда, чтобы не вернуться. Понимаешь? Мне надо кое-что решить.

Он посмотрел в окно.

— Хочу встретиться с Богом и спросить: почему такие, как мы с тобой, живут, а такие, как Макс, умирают — замерзая зимой?

Они выпили ещё водки.

Снова воцарилась тягучая тишина, нарушаемая только редкими звуками из приглушённого зала.

В этот момент зазвонил телефон.

Мобильный Германа.

Он взглянул на экран, коротко ответил, закивал, а через минуту уже застёгивал куртку.

— Извини, Алексей. Работа. Не жди.

И, не обернувшись, вышел, хлопнув дверью.

Алексей остался один.

Перед ним стояла недопитая бутылка водки, тарелка с нарезанным сыром и чужая рюмка с недопитым остатком.

Он тупо смотрел в запотевшее окно, где отражалась его собственная фигура.

Потом медленно поднял свою рюмку — за того, кого уже не было рядом.

За Макса.

За себя.

За всё, что не успел сказать.