Двое без иллюзий

Сцена в рюмочной.

За стоячим столиком, уткнувшись локтями в липкую столешницу, сидели двое. Бутылка водки уже заметно опустела, рядом на салфетке желтел тонкими ломтиками сыр. Алексей и Герман знали друг друга вечность — ещё с тех пор, когда жизнь казалась бесконечной и беззаботной.

Сначала разговор шел привычно: о работе, про общих знакомых, вспомнились какие-то нелепые истории. Но после нескольких рюмок между ними возникла тишина, пауза. Алексей смотрел в витрину — за стеклом прохожие бесшумно сменяли друг друга: кто-то шёл, кто-то стоял, кто-то курил. Мелькнула девушка — быстро, почти неразличимо, только силуэт, только шаг, только мгновение, и растворилась в вечернем воздухе. Он проводил её глазами, и вдруг, будто очнувшись, выдохнул:

— Вот встретились бы… щас… она б на меня глянула… и я б ей зашёл. Мы бы могли счастливо прожить эту жизнь…

Герман насторожился, отодвинул рюмку.

— Ты про что сейчас, Алексей?

Но Алексей не ответил. Он повернулся к другу и, щурясь от перепада резкого света, спросил в упор:

— Герман Константинович, ты же был два раза женат и столько же разведён. Зачем?

Вопрос прозвучал так неожиданно, так вразрез с только что обсуждаемыми пустяками, что Герман даже опешил.

— Что — зачем? — переспросил он с тенью раздражения.

— Зачем ты женился? Зачем разводился? Ответь мне, — настаивал Алексей, не сводя глаз.

Герман пожал плечами, взял рюмку, но пить не стал.

— Ну… Казалось, любил. Наверное, любил, — он поморщился, будто пытаясь вспомнить про чужую жизнь. — Не помню. А зачем тебе это?

Алексей усмехнулся горько, с каким-то даже презрением.

— Нет, Константиныч. Ты им никогда прямо в глаза не смотрел, а они — в твою сторону. Мы с тобой — потребители. Наша потребность безгранична. И начинали мы с безобидных «хочу», а потом пошли шмотки, украшения, рестораны, машины. Дальше — зависть, она разогнала нас ещё быстрее. Нам было мало. В этом алчном марафоне мы не заметили, как дошли до того, что стали прожигать чужие судьбы. Мы отдалялись от друзей, называя их неудачниками. Кидали партнёров, потому что считали: оказанная услуга ничего не стоит. Меняли женщин лишь потому, что где-то находилась красивее, и величали это возвышенно — «тайный роман». А на поверку вся наша романтика сводилась к алкоголю, сексу, подлости и деньгам. Мы возгордились своей вседозволенностью! Скажем честно: так живя, мы никого никогда не любили, нам было на всех наплевать. Но и нам платили той же монетой — подобное притягивает подобное. И мы в конце-концов просто охуели, Гера.

Герман нахмурился. Ему явно не нравился этот поворот. Он залпом опрокинул рюмку, подвинулся ближе к Алексею и, понизив голос до угрожающего шёпота, спросил:

— Алексей, ты меня сюда зачем позвал? Я не понимаю чего ты добиваешься?

— Герман, нам с тобой уже под пятьдесят. — Алексей горько усмехнулся и потёр переносицу. — Я тебе не говорил, а ты и не интересовался моими делами. Я уже шесть месяцев как банкрот. Моя компания не выстояла в этом кризисе. Всё, что делало меня независимым, рухнуло. Счета арестованы, имущество опечатано, а сам я прохожу по уголовному делу о неуплате налогов. Меня могут даже посадить.

Он перевёл дух, взял в руки салфетку и начал нервно скручивать её в жгут.

— Я ездил в Дивеево. Стоял у икон, в храмах Арзамаса. И знаешь, что? Я ничего не почувствовал. Бог, братец, занят важными делами — он помогает тем, кто действительно нуждается. А нас, Герочка… там нас уже не спасут.

Герман молчал, только поджал губы и снова налил себе водки. Он не перебивал, но в глазах его мелькнула настороженность.

— Гера, я просыпаюсь, а «доброе утро» мне говорят только потолки. — Алексей судорожно вздохнул. — Помнишь, с Машей я развёлся десять лет назад? Она и дочка больше не общаются со мной. Тогда я сорвался — алкоголь, женщины и даже наркотики. И я радовался, что не нужно больше врать семье, оправдываться за очередную мою измену с какой-то пьяной красавицей из бара. Но потом эти красотки стали появляться всё реже — я потолстел, разгульная жизнь взял своё, и я превратился в дерьмо! А ты, Герман, бесстыдно врал мне всё это время, что я выгляжу «охуенно». Сегодня ты даже не заметил, как я похудел на двадцать пять килограммов.

Он вдруг замолчал, сжал салфетку в кулаке и продолжил, глядя другу в лицо.

— А всё потому, Герман Константинович, что ты не смотришь людям в глаза. Ты — конченый потребитель, думаешь только о себе и своём комфорте. Когда у меня начались финансовые проблемы, я хотел тебе позвонить, попросить помощи. Но потом до меня дошло: мы всегда созванивались только ради того, чтобы кайфануть. Как только я отказался от твоих пьянок и оргий, ты только посмеялся и сказал: «Перезвони, если передумаешь». И больше не звонил. Ты не видел меня больше полугода. А сегодня пришёл, как ни в чём не бывало, и даже не спросил, как у меня дела.

Алексей глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу и заговорил снова — уже тише, почти спокойно.

— До начала зимы я помогал одному бездомному. Он стоял возле магазина. Потом я часто видел его там и всегда давал деньги или продукты. Из разговора с ним я узнал, что бедолагу зовут Максим. Мне показалось, он из простых мужиков, на вид лет шестидесяти. С приходом зимы Макс стал появляться реже — жил он на скамейке у кладбища для животных. Не удивляйся, я сам раньше не знал о таком месте. И вот спустя долгое время я снова заметил его — грустного, с бородой и, кажется, пьяного. Я спросил: «Как дела?» Он курил и ждал очередной подачки. Я повторил вопрос, подойдя ближе. Макс узнал меня, поднял штанины и выругался невнятно, матом. Я увидел его ноги — тёмно-багрового цвета. Он пояснил, что отморозил конечности, когда уснул в снегу, и жаловался на боли. Я остолбенел. Тут же попросил его не уходить, побежал домой за тёплыми вещами и быстро стал искать в интернете, кто помогает бездомным в таких случаях. Нашёл информацию, сложил в рюкзак свитер и ватные штаны, которые у меня были для дачи, и побежал обратно к Максу — надеялся организовать его госпитализацию. Но на прежнем месте его уже не было. А через две недели случайно услышал в очереди в магазине, что тот самый бомж с обмороженными ногами умер от гангрены. Это был мой друг Макс. Впервые за все мои годы, Герман, я тогда заплакал. Я взвыл от боли и страха. Всё перевернулось в моей башке: справедливость, добро, зло — я ничего не понимал. Мне стало ещё больше стыдно за себя, за прожитые годы, за утраченную любовь семьи, за потерю Макса, которого я не успел спасти. Я шёл и рыдал, меня рвало на части. Я не знал, что дальше делать.

Алексей замолчал, судорожно глотнул водки и продолжил:

— Я тебя, Герман, позвал, чтобы проститься. Я подписал контракт с Минобороной. Послезавтра отправка на СВО. Я точно знаю: оттуда не вернусь. Я еду туда, чтобы не вернуться, понимаешь? Мне надо кое-что решить. Хочу встретиться с Богом и спросить: почему такие, как мы с тобой, живут, а такие, как Макс, умирают — замерзая зимой?

Они выпили еще водки. Снова воцарилась тягучая тишина, нарушаемая только редкими звуками из приглушённого зала. В этот момент зазвонил телефон — это был мобильный Германа. Он взглянул на экран, коротко ответил по мобильнику, закивал, а через минуту уже застегивал куртку.

— Извини, Алексей, работа. Не жди. — И, не обернувшись, вышел, хлопнув дверью.

Алексей остался один. Перед ним стояла недопитая бутылка водки, тарелка с нарезками сыра и чужая рюмка с недопитым остатком. Он тупо смотрел в запотевшее окно, где отражалась его собственная фигура, и медленно поднял свою рюмку за того, кого уже не было рядом, — за Макса, за себя, за всё, что не успел сказать.