Крашеная

 
        Люся расположилась прямо на голом полу рядом с двухдверным холодильником и осторожно открыла правую дверцу. Её окатило резкими запахами моркови и сливочного масла.
        – Крышки надо заказывать, – вздохнула она, глядя на одну из полочек в дверце, – эти сгорают уже.
        На полочке стояли две непрозрачные баночки синего цвета с белыми пластиковыми крышками – они всегда напоминали Люсе гуашь. Размер баночек был слишком мал: они болтались и беспорядочно перемещались, когда кто-то открывал холодильник. Люся постоянно боялась, что баночки перевернутся, краска прольётся и прожжёт полки холодильника и ламинат.
        Крышки были слишком ненадёжны. За ними пришлось рыскать по маркетам и покупать отдельно. Мамины, которых хватало на полгода-год, давно закончились. Эти растворялись за неделю.
        Люся достала баночку с искорёженной и дырявой крышкой, открыла и заглянула внутрь. Должно хватить на обе ноги – на руки не хватит. Придётся надеть высокие гольфы, водолазку с длинным рукавом, покрасить только до колена ноги, и останется на кисти рук. Вот как можно было сжечь последние джинсы? Сегодня как-то бы до магазина дойти.
        Она подняла глаза на часы над холодильником: 10.30. На покраску есть полчаса. Люся дотянулась до большого кухонного полотенца, стащила его с крючка, тщательно свернув вчетверо, подложила под согнутые колени. Банку с краской поставила рядом с собой на полотенце. Достала две перламутровые кисти с короткими ручками – широкую и тонкую – из металлического ящика под плитой. Широкую обмакнула в синюю баночку и провела по внешней стороне бедра.
        Мазок, ещё мазок. Синие вены, красные сосуды, тёмно-малиновые пучки мышечных волокон, белые вкрапления исчезали под полосами краски бежевого цвета – оттенок айвори. Кожа на ногах приобретала фарфоровую матовость.  Капля краски упала на полотенце, на нём тут же появилась дырка с рваными синими краями. Люся не стала отвлекаться. Лишь бы не до пола – и ладно. Некогда сейчас, ещё обсохнуть надо. Жалко – баллончик сломался.
        Покраска ног от хлопковых трусов до уровня, который должны скрыть гольфы, заняла пятнадцать минут, на кисти рук ушло минут пять. Ещё минут семь она стояла у открытого балкона под холодящими струями позднесентябрьского ветра. Потом за минуту натянула серые шорты, серые гольфы и розовую водолазку с высоким воротом. Успела.
        Раздался звонок. Люся открыла дверь. В прихожую ворвался высокий молодой человек с тёмным бобриком на голове. Глаза его были широко распахнуты. Люсе не к месту вспомнилась геометрия: металлические прямоугольники оправы очков, в них белые овалы глаз, очерченные чёрными пушистыми ресницами. В центре белых овалов два больших чёрных круглых зрачка в тонком ореоле светло-карих радужек. Сложные фигуры глаз и встревоженное лицо.
        – Гер, что случилось? Отчего такая срочность? От тебя пахнет травяным одеколоном, бумагой и голодом. И ещё какой-то дрянью.
        Гера попытался раздеться, но его руки едва заметно дрожали. Люся забрала у него куртку и повесила на вешалку.
        – Ох и нюх у тебя, – проворчал он, – как у собаки. И в кого ты такая? Соскучился я.
        – Рецепторы обострены. Особенность такая... А у тебя от соскучинья по мне руки дрожат и глаза навыпучку? Прямо так соскучился? – пошутила Люся, но вышло как-то грустно и напряжённо.
        – Что я соскучиться по тебе не могу? Торопился просто.
        – А почему именно в одиннадцать?
        – Да просто работу рано сегодня закончил и примерно прикинул, через сколько буду у тебя? А ты почему так и не работаешь?
        Люся прошла с ним в комнату, дождалась, когда он утонет в мягком чёрном меху широкого маминого кресла, сама села на диван, закуталась в розовый клетчатый плед и только тогда ответила:
        – Зачем? Мама оставила немного денег, мне хватает не умереть с голоду. Да и что там делать? Это же надо краситься каждый день, одеваться неудобно.
        – Зачем тебе краситься? – Гера удивлённо всмотрелся в её лицо. – У тебя же всё своё. Вроде светленькая, а брови с ресницами чёрные, как у меня. Глаза хоть и странно серые, но красивые, как на фотках в журналах. Кожа ровная, светлая, пудры не надо даже.
        Люся натянула улыбку, встала с дивана и, тщательно замотавшись в плед от пят до подбородка, подошла к зеркалу на дверце шкафа:
        – Ну как это зачем краситься? Надо… Кожа на лице и шее, конечно, хорошая, – она нахмурилась, но снова через силу улыбнулась. – Смотри, скулы широкие, их надо затемнять, а то луноликая какая-то. И губы тонковаты. Либо красить чем-то, чтобы визуально их увеличить, либо уколы.
        – Скулы как скулы. Придумываешь себе только. Хорошо у тебя всё. А губы дай мне – укушу, чтобы не выдумывала лишнего.
        Быстрым движением он схватил её за край пледа, дёрнул к себе и посадил на колени. Не вытаскивая рук из пледа, Люся на удивление быстро и ловко вырвалась. Ворча что-то под нос, она встряхнулась, расправляя задранный уголок, открывший гольфы.
        – Да сколько ж тебя ловить-то можно? Полгода встречаемся, а ты прикоснуться к себе не даёшь. Поцелуй хоть.
        В её глазах снова мелькнуло что-то такое, чего он никак не мог разгадать. Это притягивало к ней очень сильно. Люся поправила под пледом гольфы, натянула их повыше.
        – Люблю аккуратность.
        Подошла к нему, наклонилась и, сбив лбом в сторону его очки, быстро поцеловала в губы. Вкусные. Но как только его руки потянулись её обхватить, она опять отскочила назад.
        – Купи мне джинсы, пожалуйста. Я денег дам.
        – Что? – не понял он. – У тебя что, джинсов нету?
        – Сожгла вчера последние.
        – Чем это ты?
        – Да так. На кухне… Как-то так вышло.
        – Ясно, газом. Так сходи и купи, магазин у тебя в соседнем доме.
        Ага, сходи! В чем? В пледе? Или в одних гольфах? Люся представила, как идёт в коротких шортах и высоких гольфах по улице, а все вокруг смотрят на неё, как на сумасшедшую, и поглубже зарываются в куртки и шарфы. Как ему сказать, что за последний месяц сожгла вообще все штаны в доме?
        – Нога болит. Гер, ну сходи. Я пока поесть сооружу. Что будешь?
        – Что хочешь, то и готовь. Не могу я идти сейчас.
        – Почему? – тревога в его голосе заставила её внимательно посмотреть на него. – Что случилось?
        Гера сжал губы, с минуту помолчал. Потом рывком встал с кресла, от чего электрически затрещало меховое покрывало, и направился в прихожую. Оттуда вынес на ладони какую-то маленькую штуку и снова плюхнулся в черный мех, держа ладонь открытой.
        Люся вгляделась, но не могла понять, что это. Ни круглая, ни овальная, синяя с зелёными полосочками. Похожа на сине-зелёную пчелу, но без головы и крыльев.
        – Что это за фигня?
        – За это меня убьют.
        – Когда?
        Гера изумлённо на неё уставился, потом истерично расхохотался.
        – Может быть, когда пойду тебе за джинсами.
        – Гер, ты серьёзно?
        – Серьёзнее некуда. – Он спрятал «пчелу» в ладони и упёрся локтями в колени, зажав голову кулаками. – Я сам не знаю, зачем взял. Здесь штука одна. Проект медицинский. Знаешь ведь, чем наша контора занимается? Зачем он мне, обычному манагеру?
        Люся не понимала. Она никогда в жизни ничего не украла. Хотя нет, однажды маленькая спёрла красивую закладку у одноклассницы, но позорно выронила её при всех и попалась. Того стыда забыть не могла до сих пор. Ему стыдно что ли?
        – И что теперь делать? Сходи отдай, да и всё, раз эта штука тебе не нужна.
        – Не могу отдать. И да, вроде не нужна. Куда я с этим?
        – Почему не можешь? Пришёл и положил на место. Что тут сложного?
        Но она помнила, как это сложно. Может, поэтому не может? Ну ладно, это она понимает.
        – Давай придумаем, как по-тихому отдать. Чтобы ты не попался.
        Люся села рядышком на подлокотник, придерживая нижний край пледа. Гера обнял её за талию, плед сполз с плеч, воротник водолазки оттянулся, и над его краем показалась синевато кровавая полоска.
        – Это что?! – Глаза Геры стали больше, чем они были, когда он вошёл в квартиру.
        Люся вырвалась и отпрыгнула назад.
        – Ничего, всё нормально. Повеситься хотела, – завела он подготовленную для этого случая историю, сама при этом судорожно поправляла воротник, успевая поддерживать плед.
        Гера вскочил с кресла и навис над ней. Она опять видела геометрию его глаз: квадраты очков, овалы белков, круги зрачков в радужках. Его рука непроизвольно потянулась к её шее пощупать.
        – С ума сошла! Когда? Сегодня?
        – Гер, нет… И не вчера. Не переживай, пожалуйста. Маму вспомнила на днях, вот и накрыло. Не трогай, – она отодвинула его руку, – мне всё ещё больно.
        – Маму? А где она? Никогда не спрашивал почему-то.
        – Нету.
        Люся сжала губы, и Гера понял, что отвечать она не будет. Парню стало как-то неловко – он не знал, куда себя деть. Горя в жизни он не испытывал никогда. Разве что родители развелись, но он был ещё маленьким и не помнит этого. Отец на севере, мать с отчимом. Жили нормально. Чужое горе с непривычки переварить оказалось трудно. Захотелось пожалеть её, но это будет не по-настоящему. Натянуто. Он вспомнил про «пчелу», раскрыл ладонь и протянул к Люсе.
        – Она лежала на столе у начальника моего, а я зашёл и взял.
        – Пахнет бумагами, виски и дикостью. Зачем взял?
        – Не знаю. Она словно манила. Я занёс отчёт, а она лежит. Синенькая и зелёненькая. Будто говорит мне, возьми меня с собой. Унёс к себе, сижу у компа…
        Он замолчал.
        – И? – помогла Люся.
        – Что и? Вдруг тебя тоже убьют. Не буду рассказывать. Покорми меня лучше. Что там пожевать?
        Он положил пчелу в карман и направился на кухню. Пока он не видит, Люся сняла плед, бросила на диван, подтянула повыше гольфы, осмотрела себя с ног до головы и пошла за ним. Гера уже схватился за правую дверцу холодильника.
        – Стой!
        – Что? – не понял он, не отпуская ручку дверцы.
        – Здесь после разморозки полуфабрикаты, не надо открывать. Только положила. В левой остатки рассольника и гречка с курицей. Сядь вон к столу, я разогрею.
        Она тихонько толкнула парня в маленькое уютное креслице. Когда он поудобнее в нём уселся, принялась доставать кастрюлю с рассольником и сотейник с гречкой.
        – О! Ещё ж манника кусочек лежит пару дней, будешь?
        – Всё давай. Голодный я.
        Люся разогрела еду в микроволновке и красиво расставила перед ним на столе в тарелках из маминого розового сервиза.
        – Ешь.
        – Как в детстве. – Гера с наслаждением втянул носом пар от супа и взял ложку. А Люся села на табуретку и откинулась на холодильник, как на спинку стула.
        – Что делать теперь будешь? – спросила Люся, когда он засовывал в рот кусок манника, стараясь держать его над пустыми тарелками, чтобы не крошить на колени.
        – Не знаю, – промычал он. – Дай доесть.
        Люся отстала.
        – Я правда не знаю, что делать. – Гера дожевал, осмотрел штаны и неохотно заговорил. – Но назад не понесу. Ноги не идут туда больше. Не выйду я живым оттуда.
        Он потянулся к  графину с водой.
        – Нет, – остановила его Люся, – это моя, сильно солёная – тебе невкусно будет. Сейчас из крана налью. Тогда уезжать тебе надо. – Произнести это Люсе оказалось тяжело, как поднять большую гирю.
        – И куда же? С тобой только если. Без тебя не хочу.
        Её щеки тут же покрылись лёгким румянцем, но в глазах Гера успел увидеть непонятный страх. Люся поняла, что он заметил. Она не дала ему время разобраться в этом или задать лишние вопросы.
        – Куда ты можешь сейчас уехать? Что у тебя есть? Какие варианты?
        Гера задумался.
        – К матери не пойду, пусть живут с отчимом. Хороший он мужик, меня не обижал никогда. Отец есть на севере, но я его видел последний раз в мои лет тринадцать.
        – Езжай к нему сегодня же. Паспорт с собой?
        Гера прижал руку к внутреннему карману синего трикотажного жакета и кивнул.
        – Что у него делать-то?
        – А чем он занимается?
        – У него ресторан. А я готовить терпеть не могу. Люблю, когда ты меня кормишь. Так что толку от меня там не будет.
        – А что любишь делать? Ну кроме этой работы.
        Гера усмехнулся.
        – Как можно любить мою работу. Помню, в школе я анатомию любил. Думал, врачом стану. Мама мне журналы всякие интересные покупала. Когда поступил в училище на разраба, вместо этого читал книжки по медицине. У парня одного в общаге брал. Не знаю, откуда они у него были. Он наркоманом был. Рассказывал, где в организме оседает героин. Интересно заливал, заслушаешься.
        – Ну и хорошо же! Поступишь в мед!
        – Да какой из меня «мед» в двадцать шесть лет? – отмахнулся он.
        – Нормальный! Гер, правда, если нравится! Уедешь к отцу на север, там и поступишь!
        – Не хочу на север, – упрямо помотал он головой.
        – Тогда не на север. Точнее, поезжай к отцу, там пересидишь, успокоишься, причешешь мысли. Поищешь, где ещё можно учиться, туда и уедешь!
        – Да меня везде достанут. Ты не знаешь моего начальника. И лучше тебе не знать, – он закрыл глаза и вздохнул.
        – Гер, подожди! Ты же не думаешь вот так сейчас…
        – Что сейчас? – не понял он.
        – Ну не поверю я, что всё вот... Неужели за какую-то сине-зелёную козявочку могут убить? Что там за проект такой? Даже если и серьёзный... Не поверю, что нет выхода!
        Люся заходила по кухне взад и вперёд, забыв о гольфах и воротнике.
        – Уехать к отцу, там паспорт сменить… Не знаю… Да хоть пластику сделать, как в кино показывают… Не должен ты пропасть, не должен! У нас окраина города, аэропорт в пятнадцати минутах. Ты сейчас ловишь такси, покупаешь билет хоть куда, там делаешь пересадку и к отцу. Или пока петляешь по городам. Найдёшь место, где сможешь остаться и собраться с мыслями. У меня есть деньги! Если тебе не хватит, я дам!
        Румянец на её фарфоровых щеках стал ярче. Мысли Люси было уже не остановить: на дне супницы из сервиза лежала сумма до конца года – отдам, а там что-нибудь придумаю. Гера залюбовался ей – с застывшим где-то в себе взглядом и румяными щёчками она стала похожа на куколку из магазина.
        – Люсь, какая пластика? Я тебе девочка что ли? – Он засмеялся. – И не надо мне твоих денег, сам разберусь.
        Она остановилась и внимательно посмотрела на него. Из его глаз лилась нежность. Люся сжала губы и осторожно села ему на колени, придерживая воротник водолазки. Гера понял её жест по-своему.
        – Да не буду я трогать, не бойся, – улыбнулся он, – даже руки назад уберу. Смотри. Может, ты и права. Говорят, желание повеситься – это тоже патология. Поехали со мной, вместе поступим в мед, выучимся и тебя подлечим. А? Без тебя я никуда не полечу. Джинсы купим по дороге. Паспорт только возьми.
        – Без меня не полетишь? – Люся вспомнила вдруг о маме. – Меня не вылечить, Гер. Лети один. Мне ничего не сделают.
        – Люсь, не дури..
        С грохотом распахнулась дверь в квартиру, и в комнату ввалились два мужика в масках и в чёрном. Один высокий, другой низкий и коренастый. У высокого в руках был короткий автомат.
        – На пол! – сухо скомандовал высокий, махнув автоматом.
        Люся вскочила с коленей Геры и отшатнулась к окошку. Не в состоянии что-либо произнести, она широко распахнутыми глазами смотрела, как Геру кидают на пол лицом вниз и прижимают дуло к затылку.
Коренастый мужик вошёл в кухню, как в свою.
        – Эту тоже забираем.
        Он схватил её за руку, водолазка задралась, оголив выше запястья голое красное мясо. Мужик в ужасе отшатнулся.
        – Это ещё что за хрень!
        – Что там? – вытянул шею высокий, ослабляя давление на автомат.
        Гера попытался посмотреть, что они там увидели.
        – Лежать!.. Покажи. Мать твою…, – чертыхнулся высокий, разглядев Люсину голую руку. – Пошли отсюда, нам про неё ничего не говорили. Подыхает походу. Может, вообще заразная.
        Коренастый смотрел на руку девушки с суеверным ужасом. Он потянулся ко второму рукаву, как за окном что-то хлопнуло. Он вздрогнул и перекрестился.
        – Пошли отсюда. А ты, – коренастый нахмурился и пристально посмотрел в испуганные глаза Люси, – только попробуй кому-нибудь позвонить или вякнуть, я его пришью сразу же.
        Люся застывшим взглядом смотрела, как Геру грубо волокут к выходу. Мысли исчезли. Только смесь запахов висела в воздухе: запах свежих пломб, анестезии, мяты, резкий запах злой мужской кожи… Звук закрывшейся двери вывел Люсю из оцепенения.
        – Гера! – дёрнулась она к окошку. Возле подъезда мужики уже без масок заталкивали Геру в тёмно-синий фольксваген. Люся видела только их коротко стриженные затылки.
        – Что я наделала!
        Она хотела побежать в прихожую, но ступни словно примагнитились к полу. Люся попыталась сделать шаг к выходу, но не могла, и тут заметила на полу сине-зелёную «пчелу». Эта штука лежала возле ножки шкафа для мойки и беззвучно манила. Люсина рука будто сама потянулась к ней. Люся наклонилась, взяла «пчелу».
        За окном послышался звук отъезжающей машины. В этот же миг Люся ощутила запах одеколона Геры так, будто он сам сейчас стоял с ней рядом. Будто запах самого Геры, оттенённый лёгкими нотками травы и лайма, окутал её с ног до головы. К нему примешивались запахи рассольника, гречи с курицей и манника.
        Люся выглянула в окно. С третьего этажа было видно только очертания двух голов, сидящих на заднем сидении удаляющегося тёмно-синего Фольксвагена.
        Фольксваген медленно подъехал к выезду из двора, притормозил, пропуская газель с водой, и резко набирая скорость, скрылся за поворотом. Тут же запах Геры стал угасать.
        Ненормальная мысль закралась в Люсину голову. Она зажала «пчелу» в ладони, подошла к шкафу, открыла и достала из маминой супницы пакетик с деньгами. Потом прошла в прихожую, вшагнула в розовые резиновые сапожки и накинула тёплую свободную розовую курточку с капюшоном. Замерла на мгновенье. Прямо в сапогах прошла на кухню, достала баночку краски, на всякий случай кисть. Замотала всё это целлофановым пакетом и аккуратно засунула в карман. Убедившись, что баночка в кармане стоит вертикально, направилась к выходу. Дверь за собой закрыла на четыре оборота. На лестнице никого.
        Улица встретила её холодным ветром, который остервенело таскал по двору рваные кучи жёлто-коричневых листьев. Двор был странно пуст, детская площадка тоже. Люся принюхалась. Лайм, летняя трава и рассольник тут же перекрыли запах прелой листвы. Она направилась к выезду из двора.
        У крыльца магазина «Джинсы для всех» она встала. Надо купить штаны, а то сейчас с фарфоровой кожей лица, с реющими на холодном ветру светлыми волосами, в розовой куртке, серых шортах и гольфах и розовых сапожках она будет привлекать к себе ненужное внимание. Только она взялась за ручку двери, как запах стал угасать. Она испуганно отпустила дверь.
        – Ладно, как-нибудь не замёрзну. Лишь бы дождь не пошёл.
Люся шла на запах мимо новых высоток, потом старых хрущёвок, потом мимо двухэтажных гаражей, дальше пошли старые заводские цеха на окраине района. Люся шла и шла. Она поняла, что запах ведёт её куда-то за город.
        Люди, которые ей встречались, с удивлением глядели на сумасшедшую светловолосую девочку, которая с её странной детской одеждой не по сезону казалась инородной в этом мрачном голоствольном ландшафте. Как будто кто-то вырезал героиню из японского мультика и перенёс в тоскливые осенние будни унылого окраинного района. Реагировали по-разному: кто-то выпучивал глаза от удивления, кто-то отводил взгляд, делая вид, что не заметил чокнутую, кто-то зарывался в воротник и ворчал что-то на гулком внутришарфовом языке.
        Покрапал мелкий редкий дождик. Одна капля упала на кожу прямо над резинкой гольф. Под каплей тут же проявилась ярко-багровая родинка. Люся накинула капюшон, наклонила голову вперёд, засунула руки в карманы и растопырила широкую куртку в разные стороны как палатку, чтобы закрыть ноги от капель.
        Наконец показались первые лысые стволы березняка за окраиной района. Запах усилился. Люся уверенно вступила на собачью тропу, ведущую к оврагу. За оврагом, дно которого устилали торчки лысеющих папоротников, Люся услышала первые звуки. Мужские приглушённые голоса доносились откуда-то справа, где белые лысеющие берёзы разбавлялись серыми осинами.
       Люся не приглушала шаги. Не пыталась подкрадываться. Она вышла на маленькую полянку бесшумно, но открыто. Будто к чужому костерку погреться.
        Коренастый мужик держал Геру, стоящего на коленях у ствола толстой осины. Услышав шаги, он обернулся.
        – А-а, это ты. Ну и до тебя доберёмся, раз сама пришла. Насчёт тебя указаний не было. Но нас нашла, выписала себе приговор. Хотели ж по-быстрому, – цыкнул он раздосадовано.
        Высокий мужик приматывал верёвкой Геру к стволу. Гера с кляпом во рту сморщился, когда очередной виток больно передавил ему живот. Потом он увидел Люсю. Радость на лице быстро сменилась яростью. Гера попытался вырваться, но был уже плотно прижат несколькими рядами верёвки.
        – А привязывать-то зачем? – заинтересованно спросила Люся, глядя, как высокий мужик, не обращая на неё внимания, закрепляет верёвку позади ствола.
        – Чтобы не дёргался, пока спрашиваем, – довольно крякнул коренастый.
        – Попрощаться можно? – спросила Люся.
        Коренастый задумался, потом нехотя кивнул.
        – Давай, только быстро.
        Он вытащил у парня кляп.
        – Только заори! Я её грохну сразу. Хорошо, что она пришла. Орать не будешь при допросе.
        Гера молчал, выпучив глаза на Люсю. Высокий что-то зашептал, но коренастый оборвал его жестом. Краем глаза Люся заметила, что он опять быстро перекрестился.
        Люся подошла к дереву и поставила справа от него, совсем рядышком у руки, синюю непрозрачную баночку. Мужики заинтересованно наблюдали за ними.
        – Вот, Гер, когда я уйду, вылей это на верёвки.
        – Куда ты собралась? – он не смотрел на банку. – Хочешь меня здесь бросить?
        – Нет, Гер, мне просто теперь здесь не место. Ты сам не захочешь теперь ко мне приходить.
        – Люсь, – Гера нахмурился, – ты о чём?
        – Гера, я тебя не буду развязывать, – зашептала она, – рукой потом дотянешься. Вот, я удобно поставила. Главное держи крепко и не пролей. Только на верёвки, понял?
        Тут же на голову начали капать
        – Меня сейчас заберёт дождь. Ты только не пугайся, голова растает последней. Лучше не смотри. Мама так же уходила. Успела родить меня, – добавила она с сожалением. – Но я последняя, и это хорошо.
        – Люсь, если ты больна, я тебя вылечу… НЕ надо…
        – Нет. Гер. Нас не вылечить. Это какая-то генетическая поломка. Только у нас в роду. Мама иногда шутила, что нам в прошлой жизни отрубали головы, и в этой – тело ниже головы не совсем живое.
        Люся заулыбалась, будто рассказывала о забавном происшествии. Гера понял, что она не умеет чувствовать, как все люди. Не научил никто. Она начала снимать куртку, не обращая внимания на ошалевшие взгляды мужиков в чёрном.
        – Ты чо, тут стриптиз утроить решила напоследок? – задрал брови высокий, но когда девушка начала стягивать водолазку, он замолчал и в ужасе смотрел на нежданное шоу.
        Под водолазкой было багровое тело, будто совсем без кожи. Ровно от середины шеи. На шее шла чёткая граница белого и сейчас почти синего.
        Но кожа, похоже, была, потому что первые попавшие на неё капли скатывались. А вот следующие уже задерживались. Под ними стали образовываться провалы. Девушка начала таять. Она сняла шорты, скинула сапожки и осталась лишь в тонком белом белье. Белые кружева на голом мясе. Мужики от ужаса не могли сдвинуться с места.
        Над светлыми волосами девушки начала подниматься лёгкая дымка. Она распространялась вокруг неё, вытягивая тонкие нити в стороны, будто призрачные руки  ощупывали пространство. Дотянулись они и до мужиков. Те заорали и начали тереть глаза руками.
        – Это чо за херня! А-а-а! Глаза!!!
        Не обращая на внимания на них и застывшие глаза Геры, Люся улыбаясь продолжала.
        – Гер, ты потерпи. Тебе будет не так больно, потому что я тебя люблю.  А они, может быть, ослепнут. Сейчас меня растворит чистой водой. Хороший сегодня дождик. – Она развела в стороны истончающие руки и растянула губы в блаженной улыбке. – Только чистая вода нас растворяет. Быть может, мы становимся частью её. Мама говорила, что я все узнаю на той стороне.
        – Стой! Люся, не надо!
        Гера почувствовал, как глаза защипало. Он её уже не мог видеть чётко. Его вдруг охватило самое настоящее горе, о каком так много пишут.
        – Стой! Я тебя вылечу, Люсь! Не надо. Я поеду к отцу, правда. Ты подождёшь меня дома. Найду подходящий институт, буду учиться так, как никто и никогда не учился. Да хоть на севере останусь, но только надень куртку. Я найду способ тебя вылечить. Я найду, Люся. Надень куртку, пожалуйста.
       – Да нет мне здесь жизни, Гер. – Люся смотрела на него с нежностью, жаль, что он не видит. – Мы ведь и существуем для этого: одна крашеная для какого-то одного человека. Мы просто так решили сами. Прости меня, я не виновата в этом. Будь счастлив… Я больше не знаю, что ещё говорят в этих случаях. Только то, что в кино видела.
        Она развела руки, пожала плечами и виновато улыбнулась.
        – В школу никогда не ходила, училась дома, – зачем-то добавила она.
        – Стой! Ну пожалуйста! – он уже мутно видел её тающий силуэт.
        С таким лицом, с каким он плакал, иной раз смотрят на свой дом, зная, что никогда в него не вернутся: каменно, застывше, обречённо. Люся сразу поняла, что он плачет, хотя дождь подхватывал каждую слезу, едва она падала с ресниц, и безжалостно утаскивал в стаю круглых водяных солдатиков, у которых сейчас есть только одна команда: уничтожить.
       – Люся, пчела! – закричал он сквозь капли. – Я понял, зачем мне она. Это же проект… Люся, надень куртку! Он нас спасёт, я знаю! Надень!
       Судьба пожалела его. Глаза замутнились настолько, что сквозь серую пелену он только мог видеть, как тают на фоне голых стволов два перетекающих друг в друга пятна: фарфоровое и багровое. А потом она исчезла.
       Откинувшись на берёзу, он плакал. Не знал, как долго. Ещё было светло, когда глаза будто резко прозрели. Наверное, слезами промыло. А внутри него наоборот всё засадило чем-то мутным, грязным, тяжёлым. От чего хотелось убивать.
       Гера пошевелился. Туго, так не вылезть. Баночка. Рядом деньги и «пчела». Превозмогая боль от верёвок, Гера дотянулся до баночки и взял её очень осторожно. Крышка свалилась. Он смог пролить краску только на самый нижний виток с правой стороны и чуть не взвыл, когда краска прожгла верёвку и скатилась на штаны, оставив рваную дыру с синими краями на его чёрных джинсах и глубокую багровую борозду на ноге.
        Она и это предусмотрела, с горечью подумал он, поставила чётко там, где надо, иначе сжёг бы чего похуже.
        Гера с трудом стащил с себя верёвку, встал, расправил занемевшее тело. Огляделся.
        Парочка в чёрном валялась в паре метров. Коренастый, казалось, даже не дышал. Высокий слабо стонал и вяло шевелился. Гера подошёл и расстегнул воротник кожаной куртки коренастого. Дышит.
        На дорогу вышел быстро. Таски вызывать не пришлось. Его будто кто-то берёг. Едва он встал на обочине, остановилась серая машина.
        – Парень, с тобой всё хорошо? Подвезти?
        Водитель с тревогой смотрел на его выпученные глаза.
        – Да, спасибо вам. До аэропорта подкинете?
        Скорую вызвал из аэропорта от имени случайного прохожего. Даже не удивился тому, что какая-то бабуля безропотно дала свой телефон на просьбу позвонить.
        Потом набрал матери.
        – Мам, привет. Тут у меня дело одно есть. Командировка образовалась. Отвезти надо проект. Важный очень. Очень, мам, важный. Совпадение, что к отцу в город. Не переживай, к нему заеду.  Всё. Целую.
        Целую… В глазах встали розовые губы, фарфоровая кожа, румянец, серые странные глаза, багровое тело. Он со всей силы стиснул зубы и сжал в кармане «пчелу».