12. Цудзигири или грабеж средь беда дня

12. ЦУДЗИГИРИ ИЛИ ГРАБЁЖ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ. Четыре столетия тому назад существовал в Японии такой феномен, как цудзигири - “рубка на перекрестке”. Самурай, желавший испытать свой клинок в деле, выбирал себе беззащитную жертву, случайного прохожего, и без всякого предупреждения наносил удар. Это, разумеется, было строжайше запрещено законом, но наказывали за такое редко. Зимой 1557-1558 годов нечто подобное сотворили и с Ливонией, правда, её о возможном ударе предупредили заранее.

В ноябре 1557 года из Москвы в Ригу пришло грозное объявление войны, которое сохранилось лишь в изложении ливонских историков. Обращаясь к магистру Ордена, архиепископу Рижскому, епископу Дерптскому и всей Ливонии, Иоанн напоминал об условиях договора, об обязательствах рыцарей платить дань, не сноситься с поляками, восстановить православные церкви; ссылался на крестное целование, на неоднократные увещевания, которые ливонцам делались из милосердия и нежелания лить христианскую кровь. В заключение Иоанн написал: «И так как вы Божественный закон и всякую истину оставили, не помышляете о крестном целовании и презираете нашу милость и милосердие, то мы рассудили, при помощи Божией, ради нашей правды и вашей неправды, оказанной к великому кресту, мстить вам и наказать вас за ваши беззакония. Мы, христианский государь, не радуемся о пролитии невинной крови — ни христианской, ни неверной. Познайте вашу неправду. Мы извещаем вас о нашей великой и могущественной силе сею грамотою нашею, которою объявляем вам войну».

В Ливонии тут же поднялась суматоха, местами доходившая до легкой паники. Магистр срочно созвал сейм в Вендене. Всем стало понятно, что дипломатия закончилась, и теперь им придется или платить или воевать. Воевать, однако, как это чаще всего и бывает, не захотелось никому. Зимой в Москву отправилось новое посольство с изъявлением готовности выплатить дань, но не «с головы», а определенную сумму. Бояре согласились на это предложение, потребовав за прежние недоимки 45 000 талеров и впредь с Дерптского епископства по тысяче венгерских золотых ежегодно. Они уж было полезли за ключами от сундуков, дабы ссыпать туда привезенное золото, но тут вдруг выяснилось, что послы не привезли с собой ни гроша. Бояре возмутились, сурово насупили брови и в довольно резкой форме заявили послам, что царю, видно придется всё же самому пойти и собрать свою дань, раз ливонцы с этим не хотят торопиться. Посольство оказалось в глухом тупике, откуда теперь была только одна дорога - назад, не солоно хлебавши, к родным городам и весям, которые скоро станут пепелищем. Дошло, даже, до того, что русские купцы, не хотевшие, чтобы война порушила им выгодную торговлю с Ливонией, согласились дать послам взаймы для первого взноса дани. Однако царь, который уже вынес свой окончательный приговор Ордену, под страхом смерти запретил своим торговым людям давать деньги ливонцам, да и вообще ездить с товарами в Ливонию. В отчаянии послы просили даже оставить их заложниками до прибытия денег, но им было отказано и в том. На прощальном обеде этим бедолагам подали пустые блюда — за то, что они приехали с пустыми руками. Они отправились в Дерпт с печальным известием, что следом за ними идет московская рать.

Для могущественного некогда Ливонского Ордена всё рухнуло в одночасье. Как нельзя “кстати” и весьма символично в том же 1557 году на небе появилась огромная комета с длинным хвостом, которую все ливонские хронисты приняли за предсказание Божьей кары. Тогда же неведомо откуда пришел в Ливонию странный человек по имени Юрген. В трескучий мороз он ходил босой, без штанов, в одной блузе, и под ними таял снег. Не принимая ни от кого ни подаяния, ни одежды, ни обуви, он охотно соглашался работать за немудреную кормежку и за день делал столько, как другие за четыре дня. Во время работы он обязательно припадал на час к земле для молитвы, а потом снова брался за дело, приговаривая: “Меня Бог послал возвестить ливонцам наказание за их подлость, роскошь и праздность”. В начале 1558 года, он исчез так же внезапно, как и появился. А 22 января 40-тысячное московское войско вторглось в Ливонию и пошло “гулять” по всем направлениям, собирая государеву дань. Опустошение вражеской территории - первый этап в любой военной кампании, тем более, когда кампания карательная.

В состав российского ополчения вошли 212 русских, татарских и черкесских князей и ханов. Вместе с ними пришло: 9200 дворян московских, 1109 новгородских и юрьевских ополченцев, 6461 татар и мордвы, 2000 стрельцов московских, 13119 казаков и стрельцов из других областей и 7580 крестьянских ополченцев.

Несмотря на неоднократные угрозы и прямое объявление войны, ливонские власти к появлению врага в их землях оказались не готовы: нашествие вообще застало их всех на шумной свадьбе какого-то знатного ревельского чиновника.

Ливонцы нигде не давали отпора, и московская рать делала всё, что хотела — жгла, грабила, убивала. Укрепленных городов, правда, в этот раз не трогали, ограничиваясь тем, что разоряли села и посады. Князья Барбашин, Репнин, Данило Федорович Адашев разгромили южную Ливонию, предав всё огню на протяжении 200 вёрст, выжгли и разграбили посады Нейгауза, Ниремне, Мариенбурга, Курслава, Ульцена. Так воевали девять дней, после чего соединились с главным войском под командованием воевод Михаила Глинского, Данилы Романовича Захарьина, Ивана Шереметева, князя Серебряного и князя Андрея Курбского, взявшим к тому времени Алтентурн, и все вместе двинулись на Дерпт. Вышедший было из города им навстречу отряд в 500 человек россияне смахнули почти не глядя, как одинокую муху с обеденного стола. Ливонские города заполнили толпы напуганных людей, искавших спасения за крепкими стенами. В Дерпте беглецов скопилось такое множество, что город уже не мог вместить всех желающих, и те вынуждены были ютиться в городском рву, страдая от голода и холода. Этим несчастным повезло меньше других: подступившие к Дерпту россияне перебили их всех. Дерптские жители, которым повезло оказаться внутри городских укреплений, оказать помощь погибающим соотечественникам не отважились, лишь стреляли в неприятеля с безопасной высоты стен. Простояв под Дерптом три дня и опустошив всю округу, московские полки снова разошлись в разные стороны: часть войска пошла по рижской дороге, часть по ревельской. По пути московские рати разбили еще два ливонских отряда, выжгли посады Фалькенау, Конготы, Лапса и Пиркеля и, не дойдя 50 верст до Риги и 30 до Ревеля, вернулись в Ивангород, отягощенные огромной добычей.

Потери русских в том походе были ничтожны: «Дал Бог, везде немцев побивали, а государевых людей побили… пять сынов боярских, да стрельцов десять человек, да трех татаринов, да боярских людей человек с пятнадцать, а иные люди дал Бог все здоровы, а немецкую землю повоевали и выжгли и людей побили во многих местах, полону и богатства множество поймали». Больше всего пострадал Дерптский округ, где дань взимали с особым усердием. Села и посады сжигали дотла, вместе с хлебом в скирдах и амбарах и скотом в загонах. Не щадили и людей: детей младше десяти лет прокалывали копьями и насаживали на колья плетней; взрослых терзали лютыми муками: связав, насыпали под бока порох или обмазывали смолой и поджигали; беременным вырезали из утробы младенцев; красивых женщин насиловали, а затем продавали либо мучили до смерти: отрезав сосцы, подвешивали на деревьях и расстреливали из луков. В плен в тот раз брали только подростков 10—12 лет. Летописи утверждают, что лютовали тогда в основном люди Шигалея, где кроме всех прочих степных народов было и много казанцев, для которых, особенно после недавних кровавых событий в их собственных землях, абсолютно все христиане были врагами, а уж православные они или католики - сие пусть разбирает тот, кому это важно. Впрочем, если учесть тот факт, что коренное население Ливонии, которое традиционно относилось к русским доброжелательно, а к Москве лояльно, пострадало от войны значительно меньше, нежели “немецкие” обитатели пригородов и посадов, стоит предположить, что некие пределы во всём этом форменном беспределе все же были установлены, причем, установлены они были изначально и на самом высоком уровне. 

Русских воевод от подобных неоправданных зверств вроде как коробило. Так, всё тот же любитель эпистолярного жанра Курбский позднее жаловался царю на «измаильтян», грабивших ливонцев «без нашего ведома». Многих ливонских пленников, которых казанцы большими толпами гнали через всю Московию к себе на родину, россияне выкупали по дороге между Тверью и Москвой и отпускали домой. Русские ратники к местным христианам проявили больше сострадания - никого не убивали и не мучили, хоть и грабили всех немилосердно. Только псковские и новгородские охотники, то есть добровольцы, ведущие войну на свой страх и риск и исключительно ради добычи, не отставали от степной конницы в жестокости. В том же, что касается добычи, все действовали одинаково - тащили всё, что можно было продать или использовать в хозяйстве. Сами воеводы показывали пример в грабеже. Боярин Иван Петрович Яковлев, опустошавший окрестности Ревеля, отправил домой около двух тысяч саней с добычей. Не забыл прибарахлиться и Михаил Глинский, возглавлявший всю операцию, и под шумок разграбивший даже псковские области, надеясь, что это сойдет ему с рук из-за родства с государем; однако верховный мародер ошибся: Иван в гневе велел взыскать с него все, что было добыто в походе беззаконным образом.

Ливония меж тем пребывала в шоке от пережитого ужаса. Вместо зимних пирушек, говорит ливонский историк, «настало такое горе, что и дети наших детей будут вспоминать о нем с содроганием». Ни магистр, ни дерптский епископ не шевельнули и пальцем, чтобы организовать хоть какое-то сопротивление нашествию. Курбский пишет, что он воевал Ливонию тогда целый месяц и нигде не пришлось ему биться с немцами, объясняя причину пассивности ливонцев их полным моральном разложением. Только перед Великим постом в Вендене собрался, наконец, чрезвычайный сейм. Спорили до хрипоты, но в небе всё ещё блистала комета, наводя страх продолговатой метлой и зловещими мертвящими лучами, и мнение в пользу мира взяло в итоге верх. Рига, Ревель и Дерпт в складчину набрали сорок или шестьдесят тысяч талеров, ливонские власти снеслись с Москвой и получили ответ, что их послам «путь чист». На этот раз ливонские послы ехали к Иоанну не с пустыми руками.

В ожидании ливонского посольства царь отдал воеводам строжайший приказ соблюдать перемирие до окончания Великого поста. Послушные воеводы мирно сидели в Ивангороде, отделенном рекой от Нарвы, в которой находился немецкий гарнизон. Наступил Великий пост. В один из дней немцы со стен и башен увидели в Ивангороде толпу русских людей, идущих в церковь. Немецкая солдатня, как и все ливонские лютеране не любившая постов и богослужений, в этот день гуляла и веселилась. С пьяных глаз, забавы ради, они пустили в Ивангород несколько ядер и зарядов картечи, убив и покалечив многих русских, не ожидавших от соседей в такой день ничего подобного. Воеводы Куракин и Бутурлин, памятуя о строгом царском указе, приказали не отвечать на выстрелы и ограничились лишь тем, что послали гонца в Москву с извещением о нарушении перемирия, а в Нарву отправили парламентеров за разъяснениями. Городской совет отговорился тем, что-де стреляли солдаты коменданта, а горожане не могли унять их, и просил у русских извинения. Но когда парламентеры воротились в Ивангород, из Нарвы раздалось еще несколько залпов. Тем не менее, до особых распоряжений из Москвы воеводы терпеливо не отвечали. В конце Вербной недели пришла наконец грамота от царя дозволявшая стрелять по Нарве из всего огнестрельного наряду, но земли на той стороне не воевать — поскольку Нарва одна нарушила мир, пусть одна и отвечает. Крайне обрадованные россияне немедленно принялись усердно метать в Нарву калёные ядра, а воевода-князь Темкин из Изборска все же сходил со своими ратными к Вагне, разорив там всю округу и захватив 4 пушки. Через две недели в Нарве, медленно, но верно превращавшейся в руины, вспыхнули пожары, а затем поднялся мятеж. Народ, на чём свет стоит, материл коменданта и рыцарей, выражая готовность отдаться под власть московского государя. 9 апреля, в Великую субботу, горожане отправили в Ивангород депутацию с предложением начать переговоры о мире. Стрельба сразу прекратилась. Послы от горожан сказали воеводам, что Нарва готова присягнуть царю, и попросили, чтобы им разрешили проехать в Москву. Воеводы их, разумеется, тут же пропустили, взяв ради порядка двух нарвских чиновников в заложники до окончания переговоров.

1 мая нарвские послы Крумгаузен и Деден приехали в Москву. Адашев и Висковатый были уже оповещены о цели их посольства. От послов они потребовали выдать коменданта и сдать Нарву, обещая за это не трогать домов нарвских жителей, сохранить все их вольности и старинные обычаи и во всем править Нарвой так, как это было при магистре. Послы от имени всех жителей Нарвы согласились присягнуть московскому государю. На приеме у царя они прямо и ясно били челом о переходе Нарвы под государеву руку и получили жалованную грамоту, подтверждавшую сохранение прежних прав и вольностей.

А в самой Нарве, как принято теперь говорить, было не всё так однозначно: когда русские перестали стрелять, взятые обязательства показались тамошним обывателям слишком тяжелыми, и они начали думать, как бы им вывернуться из той тяжкой беды, какую они сами на себя накликали, — московского подданства. В конечном итоге решили обратиться за помощью к коадъютору Ордена, командору Феллина, Готгарду Кетлеру. Кетлер, не раздумывая, собрав семь сотен ополченцев из Риги и Ревеля и 1000 рыцарей, поспешил на выручку. 30 апреля кнехты заняли Нарву, а рыцари Кетлера разбили лагерь в четырех верстах от города. Воеводам русским было  заявлено, что Нарва больше не хочет присягать царю. Последовала короткая стычка у реки: немцы взяли в плен сотню русских, русские — тридцать немцев. Артиллерийская дуэль немедленно возобновилась. В начале мая ревельские кнехты, у которых были дела и дома, решили, что они уже достаточно пособили соотечественникам, и, собрав вещички, ушли в родной город. А 11 мая, в Нарве вдруг вспыхнул большой пожар. Загорелось у цирюльника, который варил пиво. Налетевший внезапно ветер разнес огонь по всему городу, большинство домов в котором были деревянными. Пожар был настолько внезапным, что горожан охватила паника. Вместо того чтобы тушить огонь, они хватали пожитки и бежали во внутренний замок, который вскоре оказался переполнен людьми; его ворота закрыли, и тем, кто не успел попасть внутрь, пришлось укрываться от пламени во рву. Русские, увидев пожар, через реку устремились в Нарву на грабеж — кто в лодке, кто на бревне, иные снимали ворота со своих дворов и пускались вплавь на них, как на плотах; а со стен Ивангорода в Нарву полетели ядра. Нарва почти не отвечала на обстрел: большинство пушек остались брошенными на стенах, а в замке имелось только восемь орудий, да и то одно из них от выстрела разорвало, а другое сорвало с лафета. Начался стихийный штурм города. Воеводам Алексею Басманову, Даниилу Адашеву и Ивану Бутурлину пришлось поддержать его свежими силами. Высадив железные ворота, русские сразу с двух сторон толпами посыпались в Нарву. На городских улицах началась резня. Горожане, не успевшие укрыться в замке, молили о пощаде. Видя, что в крепости сражаться не с кем, атакующие кинулись тушить пожар. Стоявшие неподалеку рыцари, к которым наровчане еще раньше послали за помощью против огня, увидав теперь, что пожар кончается, не двинулись с места: они и не подозревали, что в городе уже орудует враг. Тем временем россияне начали ломиться в замок: подтащив пушки, они принялись методично разбивать стены цитадели. Рижские кнехты какое-то время стойко держались, в надежде на помощь Кетлера, но к вечеру 12 мая сдали цитадель и, будучи пропущены россиянами, вместе с толпой беженцев ушли в лагерь рыцарей. Опомнившийся Кетлер схватился за волосы, но поправить уже было ничего нельзя — ему пришлось отступать. А воеводы, ободренные нежданным успехом, послав за помощью в Новгород и Псков, 25 мая осадили Нейшлот. 5 июня к ним прибыл отряд новгородцев с пушками, и уже на следующий день после начавшегося артобстрела  осажденный гарнизон, выговорив себе право выйти из города с оружием и имуществом, сдал крепость. Город Везенберг московские войска застали и вовсе пустым: гарнизон и жители ушли из него, не дожидаясь осады. Чухна со всего околотка толпами приходила в русский лагерь и просилась под государеву руку. Вся Ливонская Земля от Чудского озера и до моря присягнула Москве.

Нежданную победу в Москве праздновали торжественно: Иоанн приказал в столице и по всему царству петь благодарственные молебны с колокольным звоном. Несмотря на изменившиеся обстоятельства, государь милостиво подтвердил жалованную грамоту, выданную ранее Крумгаузену и фон Дедену, и велел освободить нарвских пленников. Архиепископ Новгородский и воеводы получили приказ очистить от “латинской и Лютеровой прелести” взятые ливонские города, строить в них православные храмы и ставить гарнизоны из стрельцов и детей боярских. В Везенберге на городские укрепления разобрали все окрестные католические монастыри. С жителями царь обязывал воевод обходиться ласково и возвращать имущество тем беженцам, которые захотят вернуться на свои прежние места.

При таких вновь открывшихся обстоятельствах приезд на Москву послов от магистра и дерптского епископа оказался совсем не ко времени, тем более что они, вместо того чтобы безоговорочно выплатить ранее оговоренную дань, завели старую песню об отсрочке платежа. Но и на этот раз с ливонскими послами никто деликатничать не стал - от них без всяких обиняков потребовали уступить Москве все, только что нежданно-негаданно ею завоеванное. Требования московитов были неслыханными, и послы заявили лишь о готовности дать 60 000 талеров в счет задолженности Дерптского епископства за прежние годы, но их уже никто не слушал. «Великий князь Лифляндский» Иоанн IV поверил в свою звезду и намеревался как можно скорее исправить досадное несоответствие в своем титуле с реальным положением вещей, тем самым превратив карательную экспедицию в захватническую войну.