Великое Расплетение - 6

Здание аппарата Координационного совета по глобальной стабильности встретило Павла Аркадьевича Грекова привычным гулом систем кондиционирования и чуть приглушённым светом коридорных ламп. Он вошёл через служебный вход, где за последние две недели установили дополнительные биометрические сканеры. Охранник, молодой парень с нашивками внутренней службы, молча кивнул, когда мужчина приложил ладонь к сканеру. Никто не произносил лишних слов. Спрашивать о чём-либо здесь было не принято, да и незачем. Все и так понимали, что происходит.

В лифте Греков столкнулся с Сергеем Ильичом из отдела транспортной логистики. Они обменялись короткими кивками, и каждый уставился в свой телефон, хотя связи в лифте почти не было, но это никого не смущало. Главное — не встречаться взглядами. Не стоило также задавать вопросов, на которые у обоих не было ответов.

Сергей Ильич пах сигаретами. Крепкими, не особо качественными, из тех, что продаются в ларьках и от которых воротят нос даже курильщики со стажем. Раньше он не курил, Греков это знал точно, потому что три месяца назад они вместе ходили на обязательное медобследование, и Сергей Ильич гордо отметил в анкете «не курю». Теперь от него несло табаком так, что в лифте становилось дурно. Люди ломаются по-разному. Кто-то начинает курить. Кто-то перестаёт спать. Кто-то грызёт заусенцы до крови, как делал сам Греков.

Кабинет чиновника располагался на пятом этаже, окнами во внутренний двор. Комнатушка была небольшой, но он ценил её именно за это. Меньше пространства — меньше беспорядка. Меньше посетителей. На столе, заваленном распечатками и отчётами, стоял терминал с двумя мониторами. Левый был подключён к закрытой сети, правый — к внешним коммуникациям. На подоконнике, рядом с графином воды, темнел засохший фикус. Греков заметил его краем глаза, и в голове мелькнула мысль, что надо бы полить. Но не сейчас. Сейчас есть дела поважнее.

Этот цветок подарила ему Ирина Васильевна. В первый его рабочий день в этом кабинете, три месяца назад, когда он только перевёлся из другого ведомства и ещё не знал, чем именно будет заниматься. Она зашла без стука, поставила горшок на подоконник и сказала: «В кабинете без живого зелёного сойдёшь с ума за неделю». Он тогда поблагодарил и подумал, что женщина преувеличивает. Через три месяца, глядя на мёртвое растение, он подумал, что она преуменьшала. Фикус сдох не потому, что его забыли полить. Фикус сдох, потому что у человека, который решает, кому жить, а кому умереть, не остаётся времени на то, чтобы жить самому. Даже в таких мелочах, как стакан воды для растения.

Он сел за стол и включил терминал. Система «Реестр» загружалась медленно, как всегда. Интерфейс её был сырым, собранным наспех, и Греков каждый раз раздражался, глядя на неудобные выпадающие списки и криво свёрстанные формы. Но другой системы не было. Пока ждал загрузки, он сделал первый глоток из пластикового стаканчика. Кофе в автомате на третьем этаже был отвратительным, горьким и водянистым одновременно, но за последние недели Греков привык к нему так же, как привык ко многому другому. Человек вообще ко многому привыкает, если у него нет выбора.

Система наконец загрузилась, и мужчина ввёл пароль. Сам пароль он менял каждые три дня, по регламенту. Текущий состоял из четырнадцати символов, и Греков набирал его вслепую, не задумываясь, как набирают PIN-код банковской карты. Пальцы помнили сами. Правая рука привычно ложилась на клавиатуру, и большой палец, тот самый, ободранный, нажимал Enter с той долей секунды задержки, которая возникала из-за саднящей кожи. Маленькая боль. Ничтожная по сравнению с тем, что он делал за этим столом, но почему-то именно она каждое утро напоминала ему, что он ещё живой. Что пальцы болят. Что кофе горчит. Что за окном идёт дождь. Мелочи, за которые цепляется сознание, когда всё крупное перестаёт умещаться в голове.

«Реестр» представлял собой базу данных кандидатов на размещение в ковчегах. Сотни тысяч анкет, и каждая — чья-то жизнь. Или чья-то смерть. Смотря с какой стороны посмотреть.

В первый месяц работы с «Реестром» Греков пытался запоминать лица. Открывал фотографию кандидата, смотрел секунду, две, пытался увидеть за пикселями человека. Потом перестал. Не от чёрствости. От самосохранения. Потому что лица начали приходить к нему ночами, и он лежал в темноте рядом со спящей Олесей и видел их, сотни лиц, молодых и немолодых, мужских и женских, улыбающихся на фото для документов той стандартной, ничего не значащей улыбкой, и каждое лицо задавало один и тот же вопрос, на который у него не существовало ответа. Теперь он работал с данными. Только с данными. Возраст, профессия, код, отметка. Никаких лиц. Никаких фотографий. Фотографии открывал, только если система требовала визуальной верификации.

Первым делом он, как обычно, открыл сводку за предыдущий день. Это вошло у него в привычку с самого начала работы над проектом, и привычку эту он не нарушал даже в самые загруженные дни. Сводка представляла собой сухой перечень цифр и фактов, и с каждым днём цифры становились всё мрачнее.

За две недели, прошедшие после симпозиума и инцидента на стройплощадке в Сибири, о котором Капустин рассказывал лично, количество аномалий выросло почти вдвое. Обменов стало больше. География расширилась. Теперь сообщения приходили не только из Аргентины, но и из Канады, где под Монреалем исчез целый складской комплекс, а на его месте возникла плешь зеленоватого, сочащегося паром грунта. Из Индонезии, где рыбацкая деревня на Сулавеси в одно мгновение оказалась погребённой под слоем неизвестной породы, напоминающей спёкшееся стекло. Вчера пришло сообщение о первом случае в Подмосковье, пока не подтверждённом, но Греков знал, что такие сообщения всегда подтверждаются. Всегда.

Подмосковье. Он посмотрел на координаты в сводке. Серпуховский район. Сто километров от дома. Сто километров от Олеси, от Егора, от Аси. Он прикинул в уме расстояние, как прикидывают расстояние до грозового фронта, считая секунды между вспышкой и громом. Раньше аномалии были далеко. Аргентина, Индонезия, Канада. Можно смотреть в сводках, как смотрят новости о землетрясении на другом конце планеты, с сочувствием, но без телесного ужаса. Теперь расстояние между «там» и «здесь» сократилось до ста километров. И продолжало сокращаться.

Мысль о переезде семьи мелькала уже не первый день. Отправить Олесю с детьми к её матери в Калугу? Бессмысленно. Калуга не безопаснее Москвы. Ни один город не безопаснее другого. Аномалиям плевать на географию. Они возникали где угодно, когда угодно, и единственный надёжный способ защиты от них находился в Сибири, за двумя блокпостами и шестьюдесятью километрами тайги. И попасть туда можно только по списку. По тому самому списку, который Греков составлял каждый день и в который собственную фамилию так и не вписал.

Он не был физиком. Он не понимал, что такое «расслоение метрики» и «квантовая деламинация вакуума». А на совещании месяц назад кто-то из научной группы, кажется, тот француз с прищуром, попытался объяснить ему суть происходящего на пальцах. «Представьте, что реальность, это ткань. Прочная, плотная. Теперь представьте, что нити, из которых она соткана, начинают расползаться. Не рваться, а расползаться. Каждая нить отдельно цела, но вместе они перестают держать форму. И в дырки между нитями лезет всякое». Греков тогда кивнул и спросил: «Это можно остановить?» Француз помолчал и ответил: «Мы пытаемся не остановить, а спрятаться в клубок ниток, который ещё не распустился». Красивая метафора. Бесполезная, как и все метафоры, когда нужно решить, кого пустить в этот клубок, а кого оставить среди расползающихся нитей.

Но мужчина прекрасно понимал другое. Графики. Проценты. Сроки. Если текущий темп сохранится, к декабрю аномалии станут глобальными. К этому моменту из четырёх строящихся ковчегов будет готов только один — российский, в Сибири. Китайский приближался к завершению, но работы ещё велись. Американский и индийский объекты отставали от графика на два-три месяца. Британский проект в Шотландии даже не вышел из стадии котлована.

Это означало одно. Поток кандидатов придётся ужимать. Или ускорять строительство. Или делать и то, и другое одновременно.

Греков открыл файл с текущими критериями отбора. Документ занимал семь страниц, был утверждён три дня назад и с тех пор успел дважды подвергнуться правкам. В основном, правки касались пункта о дополнительных критериях. Того самого, который позволял совету вносить в списки людей без объяснения причин. Мужчина знал документ почти наизусть и мог бы процитировать любой пункт, даже если бы его разбудили посреди ночи.

Пункт первый. Возраст. От восемнадцати до сорока пяти лет. Верхняя планка жёсткая, нижняя — с оговоркой: несовершеннолетние в сопровождении родителей допускаются по решению комиссии. Греков мысленно отметил, что это лазейка. Через неё уже пытаются провести детей чиновников, которые сами по возрасту не проходят. Он видел такие заявки. Три штуки за последнюю неделю.

Пункт второй. Физическое здоровье. Полное медицинское обследование. Хронические заболевания — отвод, кроме случаев, когда кандидат является уникальным специалистом. Список допустимых исключений прилагался. Павел Аркадьевич знал, что список уже дважды корректировали в сторону расширения. Диабет? Раньше был отвод, теперь — допуск при наличии инсулиновой помпы. Гипертония? Раньше отвод, теперь — условный допуск. Каждое такое расширение сокращало места для здоровых кандидатов. Но наверху, похоже, об этом не думали.

Пункт третий. Психологическая устойчивость. Тесты, собеседование, стресс-проба. Самый спорный пункт. Психологи спорили о методиках, и единого стандарта до сих пор не существовало. Греков считал этот пункт самым уязвимым для манипуляций, так как нужного человека можно натаскать перед тестами, а неугодного завалить. Он знал, что такие случаи уже были.

Пункт четвёртый. Профессиональная востребованность. Список из ста двадцати семи специальностей, разделённых на три категории. Категория А — критически важные: врачи-реаниматологи, инженеры-энергетики, агрономы замкнутых систем, генетики, техники-ядерщики. Категория B — важные: программисты, строители, микробиологи, повара. Категория C — желательные: педагоги, психологи, архивариусы. Эту последнюю категорию, как подозревал Греков, ввели под давлением гуманитариев. Сам он считал, что педагог в ковчеге — не приоритет. Сначала надо выжить, а учить можно и потом. Если это «потом» вообще наступит.

Пункт пятый. Репродуктивный потенциал. Обязательное обследование фертильности. Бесплодие — отвод. Мужчина помнил, как на совещании одна из сотрудниц пыталась возразить, назвав это «евгеникой». Её не уволили, а просто вывели из состава комиссии и перевели в другой отдел. С тех пор возражений не поступало.

Пункт шестой. Генетическое разнообразие. Квоты по этническим группам, рассчитанные для поддержания генофонда. Этот пункт Павел Аркадьевич считал самым взрывоопасным. Он знал, что квоты неизбежно будут нарушаться. Что «свои» всегда будут ближе, чем «чужие». И что когда дело дойдёт до окончательного утверждения списков, то генетическое разнообразие превратится в фикцию, прикрывающую обычную кумовскую квоту.

Пункт седьмой. Отсутствие судимостей и связей с экстремистскими организациями. Проверка ФСБ. По этому пункту уже отсеяли полторы тысячи кандидатов. Греков знал, что среди них были люди с судимостями за уклонение от налогов или за драку в баре двадцатилетней давности. Система не делала различий.

Пункт восьмой. Дополнительные критерии Координационного совета. Самый короткий и самый туманный пункт. Он позволял совету вносить в списки людей без объяснения причин. Именно через этот пункт Капустин проводил «административный персонал». Своих людей. Греков не спорил с этим. Он был реалистом. Система всегда оставляла лазейку для тех, кто её создавал.

Он закрыл файл с критериями и открыл текущий список кандидатов по Сибирскому федеральному округу. На сегодня у него стояла задача верифицировать двести анкет. Рутина. Он занимался этим уже три месяца и мог выполнять работу почти механически. Но сегодня механически не получалось.

Первая же анкета заставила его замереть. Женщина. Тридцать четыре года. Врач-реаниматолог из Новосибирска. Категория А. Все тесты пройдены на отлично. Здоровье идеальное. Психологическая устойчивость высокая. Павел Аркадьевич уже потянулся поставить отметку «Рекомендован», но краем глаза заметил примечание, набранное мелким шрифтом в нижней части анкеты.

«От предложения размещения без детей отказалась».

Он остановился. Дети. Двое. Семь и девять лет. Они не проходили в ковчег, только мать. Греков перечитал примечание ещё раз, потом посмотрел на фотографию. Женщина улыбалась. На заднем плане, размытые, виднелись силуэты детей. Мальчик и девочка, судя по всему.

Он сидел неподвижно несколько секунд. Потом открыл выпадающий список, нашёл нужную строку и выбрал: «Код 4Б. Риск дестабилизации персонала из-за семейных привязанностей. Аннулировано». Система пискнула, подтверждая операцию, и перешла к следующей анкете. Лицо Грекова не изменилось.

Следующий кандидат. Мужчина, сорок один год. Хабаровск. Инженер-ядерщик. Категория А. Идеальный кандидат по всем параметрам, кроме одного. В графе психологического соответствия стояла отметка о неполном соответствии. Павел Аркадьевич открыл файл с результатами тестов.

«Склонность к депрессивным состояниям. Эпизод клинической депрессии в анамнезе. Рекомендовано дополнительное собеседование».

Он поставил отметку «Условно рекомендован» и переслал анкету на дополнительную проверку, понимая, что, скорее всего, кандидат отсеется. Психологи не любили такие случаи. Им проще было забраковать сомнительного кандидата, чем брать на себя ответственность.

Ещё одна анкета, которая вызвала лёгкое удивление у человека в кабинете. Мужчина, сорок шесть лет. Бывший сослуживец Грекова по аппарату Правительства. Они вместе начинали когда-то, в другом ведомстве, в другой жизни. Теперь этот человек не проходил по возрасту, но анкета его каким-то образом оказалась в системе. Греков посмотрел на отметку: «Рекомендован по дополнительным критериям». Видимо, Капустин уже поработал.

Бывший сослуживец. Борис Петрович. Они вместе курили когда-то на лестнице у чёрного хода старого здания на Новом Арбате, когда Греков ещё курил, а Борис Петрович ещё не был никем. Теперь Борис Петрович занимал кабинет двумя этажами выше Грекова и не здоровался при встрече, потому что люди двумя этажами выше здороваются только с теми, кто ещё выше. А его анкета лежала в «Реестре» с пометкой «дополнительные критерии», и мужчина знал, что стоит за этой пометкой. Звонок. Просьба. Услуга. Ты мне, я тебе. Механизм, работавший столетиями и не собиравшийся ломаться даже перед лицом конца света.

Павел Аркадьевич грыз заусенец на мизинце, не замечая этого, и думал о том, что Борис Петрович не являлся ни врачом, ни инженером, ни агрономом. Он был заместителем руководителя департамента надзора за чем-то, название которого Греков уже забыл. Навык, который стоил нечто в мире бюрократии и стоил ноль в мире замкнутого пространства, рециркулированного воздуха и гидропонных ферм. Но его анкета лежала в системе, и Греков её не тронул. Потому что трогать анкеты, проведённые через пункт восемь, означало вступать в игру с людьми, которые играют не по правилам и никогда не проигрывают.

Он закрыл анкету, не ставя своей отметки. Пусть идёт как есть. Не его дело.

Терминал пискнул, оповещая о входящем звонке. На экране высветилось имя: Капустин А. И.

Он вздохнул, потому что звонки от шефа никогда не приносили хороших новостей. Хороших новостей вообще не осталось, но Капустин обладал особым талантом упаковывать плохие новости в бодрый тон и деловитые формулировки, от которых у Грекова сводило зубы. Как будто конец мира можно оформить протоколом и подшить в папку.

— Павел Аркадьевич, доброе утро!

Голос Капустина звучал бодро, почти весело. После инцидента на стройке он взял себя в руки на удивление быстро. То ли успокоительные помогли, то ли природная чиновничья живучесть.

— Как у тебя дела?

— Работаю, — коротко ответил Греков.

Короткий ответ. Одно слово. Греков давно научился экономить слова в разговорах с начальником. Чем меньше скажешь, тем меньше зацепок. Капустин принадлежал к той породе людей, которые слушают не для того, чтобы понять, а для того, чтобы использовать. Каждая лишняя фраза могла стать рычагом, каждая интонация, уликой. Поэтому Греков говорил с ним, как раньше писали телеграммы. Сухо. Коротко. Без окон и дверей.

— Это хорошо. Слушай, у меня новости. Из Штатов пришли обновлённые критерии. Они хотят унифицировать систему отбора.

Мужчина молчал. Он знал, что это означает.

— Это значит, что квоты будут пересчитаны, — продолжил Капустин, подтверждая его мысли. — И мы потеряем часть мест.

— Насколько?

— Процентов на пятнадцать.

Греков прикинул в уме. Пятнадцать процентов — это примерно триста человек из российской квоты. Триста жизней, которые нужно будет вычеркнуть.

— Подготовь аналитику, как мы можем компенсировать потери, — приказал Капустин. — К вечеру. Вводные любые. Хоть пересмотр критериев, хоть сокращение административной квоты.

Последнее прозвучало как шутка, но Павел Аркадьевич знал, что это не шутка. Сокращать будут не административную квоту. Сокращать будут обычных кандидатов. Врачей, инженеров, агрономов. Тех, кто проходит по категории А, но не имеет покровителей наверху.

Триста человек. Греков мысленно представил себе автобус. В стандартный междугородний автобус помещается пятьдесят пассажиров. Шесть автобусов. Шесть автобусов, полных людей, которых нужно вычеркнуть. Врач-реаниматолог, который мог бы спасать жизни внутри ковчега. Инженер-энергетик, без которого реактор станет гробом. Агроном, который знает, как вырастить пшеницу под лампами. Вычеркнуть, потому что место этого врача займёт чей-нибудь Борис Петрович, заместитель руководителя департамента надзора за тем, чего через год не будет существовать.

— Я понял. К вечеру будет готово.

— Вот и славно. Жду.

Экран погас. Греков ещё несколько секунд смотрел на тёмный монитор, потом откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. Глаза уже начинали уставать, хотя рабочий день только начинался.

Он открыл внешний монитор, на котором тихо крутилась новостная лента без звука. Заголовки сменяли друг друга, и каждый был хуже предыдущего. «В Москве введены карточки на бензин». «Роспотребнадзор рекомендует не употреблять воду из-под крана в связи с участившимися случаями изменения её химического состава». «Очередной Обмен в Южной Америке. Исчез жилой квартал в пригороде Сантьяго». «Марсианский ровер зафиксировал повторный пылевой вихрь, втрое превышающий по высоте предыдущий».

Павел Аркадьевич выключил ленту. Ему нужно было сосредоточиться. Работы предстояло много, и не только сегодня, но и завтра и послезавтра…

***

За утро он верифицировал сто сорок две анкеты. Шестьдесят три рекомендованы, сорок одна аннулирована, тридцать восемь отправлены на дополнительную проверку. Числа. Чистые, точные, безупречные числа. За каждым числом стоял человек, но Греков не думал о людях. Он думал о числах. Это было единственным способом продолжать. Превратить анкеты в строчки, строчки в коды, коды в статистику. Обезличить. Обезвредить. Сделать работу терпимой.

Желудок заныл.

Обед застал его по-прежнему за работой. Он спустился в столовую — закрытое помещение для сотрудников аппарата, куда посторонних не пускали. Взял поднос с супом и салатом и сел за дальний столик у окна. А за окном моросил мелкий сентябрьский дождь, барабаня по стеклу, и от этого в столовой казалось особенно тихо и пусто.

Суп оказался рассольник, и Греков поморщился. Он не любил рассольник с детства, с тех пор, как бабушка в Туле варила его каждое воскресенье, густой, мутный, с перловкой, которая застревала в зубах. Бабушка умерла, когда ему было четырнадцать, а нелюбовь к рассольнику осталась, как те мелкие детские травмы, которые цепляются к человеку, будто репейник, и не отпускают всю жизнь. Он пододвинул тарелку и начал есть, потому что суп был горячим, а тело нуждалось в калориях, и рассольник это или борщ, не имело ни малейшего значения.

Через несколько минут к нему подсела Ирина Васильевна из отдела логистики. Она поставила поднос рядом, не спрашивая разрешения. Так обычно делают люди, которые уже прошли ту стадию формальности, когда нужно уточнять, свободно ли место.

Они не были друзьями, но часто пересекались в столовой и иногда разговаривали. Точнее, говорила в основном она, а Павел Аркадьевич слушал. Сегодня женщина выглядела более усталой, чем обычно. Её аккуратно уложенные волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались седые пряди.

— Как сегодня обед?

— Да нормально.

Она села и принялась за еду. Несколько минут оба молчали. Греков ел механически, не чувствуя вкуса. Ирина Васильевна ковыряла вилкой салат, явно не испытывая аппетита. Потом отложила прибор и уставилась в окно.

— Знаете, что мне сегодня сказали? — поинтересовалась она негромко.

— Что?

— Сказали пересчитать транспортные коридоры. Снова. В третий раз за месяц.

Она невесело усмехнулась, смахивая со лба выбившуюся прядь.

— Я как будто пытаюсь начертить схему метро в горящем доме. Карты аномалий меняются каждую неделю. Сегодня здесь безопасно, а завтра уже зона Обмена. Как я могу спланировать эвакуацию, если не знаю, что будет через три дня?

— Никто не знает, — откликнулся мужчина.

— Вот именно.

Она снова взялась за вилку, но есть не стала, а просто водила ею по тарелке, оставляя бороздки в салатной заправке.

— Вчера пришла сводка по Канаде, — заговорила она вновь. — Там под Монреалем целый складской комплекс исчез. Просто взял и исчез. А на его месте — плешь какая-то, грунт чужой, пар сочится. Я смотрю на эти сводки и думаю: вот здесь у меня был маршрут эвакуации. Здесь — запасной коридор. А теперь здесь — плешь. И всё заново.

Павел Аркадьевич молча кивнул.

— А вы как? — спросила она, поднимая на него глаза. — Справляетесь?

— В каком смысле?

— Да вообще. С этой работой.

— Нормально. Работаем.

Ирина Васильевна хмыкнула, и в этом хмыканье ему послышалось что-то похожее на иронию.

— Вы всегда так говорите. «Работаем». А о чём думаете — никогда не говорите.

— А что тут говорить? — пожал плечами собеседник. — У каждого своя работа.

Она помолчала, потом отодвинула тарелку в сторону и оперлась локтями о стол. Жест был неформальным, почти домашним, и Греков вдруг подумал, что она, наверное, так же сидит у себя на кухне, когда приходит с работы, и смотрит в одну точку.

— Знаете, Павел Аркадьевич, — проронила она, — я ведь двадцать лет в транспортной логистике. Начинала ещё в тридцатых годах, когда пошли первые беспилотные грузовые платформы, и все думали, что профессия исчезнет. А она не исчезла. Просто стала другой. Тогда тоже кризисы случались, и авралы, и неразбериха. Но я всегда понимала, что делаю. Понимала — зачем. А теперь…

Она замолчала, подбирая слова.

— А теперь я считаю коридоры, по которым люди должны будут доехать до ковчегов. Только я не знаю, кто эти люди. Я не знаю, поедут ли они вообще. Я не знаю, будут ли целы дороги через неделю. Я не знаю, существуют ли ещё города, из которых мы планируем эвакуацию. Я не знаю ничего.

Она смотрела на него пристально, почти требовательно.

— А вы знаете? Вы же списками занимаетесь. Вы хоть понимаете, кого мы спасаем?

Греков отложил ложку. Вопрос был из тех, на которые у него не имелось готового ответа.

— Понимаю, — выдавил он медленно. — Но не вполне.

— Что это значит?

— Это значит, что я вижу анкеты. Вижу фамилии, профессии, медицинские карты. Я знаю, кто проходит по критериям, а кто нет. Но я не вижу людей. Только данные.

— И вас это устраивает?

Мужчина помолчал.

— Не знаю.

Ирина Васильевна отвела взгляд. Что-то в её лице изменилось, будто она приняла какое-то решение.

— У меня дочь, — призналась она тихо. — В Нижнем Новгороде. Двадцать шесть лет. Инженер-строитель. По вашим критериям она, наверное, проходит. А я — нет. Мне пятьдесят четыре. И я сижу здесь и черчу маршруты, по которым она, возможно, доедет до ковчега, в который я никогда не попаду.

Она произнесла это без дрожи в голосе, без лишнего пафоса, буднично, как произносят что-нибудь вроде «моя дочь работает в Нижнем, хорошая девочка». Но Греков услышал другое. Он услышал, как проседает голос на слове «дочь», совсем немного, на четверть тона, как будто связки на секунду забывают, что нужно держать ровно.

Двадцать шесть. Инженер-строитель. Категория Б. Здоровая, наверное. Фертильная, наверное. Психологически устойчивая? Скорее всего. Дочь женщины, которая двадцать лет чертила транспортные маршруты и не сломалась. Генетика. Греков подумал о том, что если бы эта девушка сейчас сидела перед ним в виде анкеты на экране, он бы поставил отметку «Рекомендован» не задумываясь. И не узнал бы, что её мать сидит напротив него в столовой.

Павел Аркадьевич не нашёлся, что ответить, одновременно разозлившись на свои мысли.

— Вы понимаете, каково это? — спросила она.

Он хотел сказать что-то дежурное, что-то про долг и про работу, но слова застряли, не желая выходить наружу. Он посмотрел на Ирину Васильевну и вдруг увидел не усталую сотрудницу из смежного отдела, а немолодую женщину, которая каждый день приходит на работу и делает то, что должна, хотя знает, что её самой в этом будущем нет.

— Понимаю, — выговорил он наконец.

И это было почти правдой.

Она кивнула, будто этот короткий ответ что-то для неё прояснил. Потом выпрямилась, взяла вилку и снова принялась за еду. Несколько минут оба ели молча, но молчание это было уже другим — менее напряжённым, почти доверительным.

— У вас есть семья? — полюбопытствовала Ирина Васильевна.

— Жена, двое детей.

— Знают, чем вы занимаетесь?

— Нет. И не должны.

— Правильно, — согласилась она. — Моя тоже не знает. Думает, я в министерстве транспорта работаю, какие-то новые магистрали проектирую. Я себе так сказала, когда началось. Не хочу, чтобы она знала. Пусть живёт, пока живётся.

Женщина отодвинула пустую тарелку.

— Знаете, что самое страшное? — проговорила она. — Самое страшное — не аномалии. Не Обмены. Не то, что Луна исчезла. Самое страшное — что мы к этому привыкаем. Привыкаем составлять списки, чертить маршруты, считать квоты. Как будто это нормально. Как будто так и должно быть. А это не нормально, Павел Аркадьевич. Это конец всего. А мы сидим и работаем.

— А что нам ещё делать? — спросил он.

— Не знаю, — отозвалась она. — Наверное, ничего. Наверное, это и есть единственный способ не сойти с ума. Работать. Делать вид, что всё идёт по плану.

Она встала и взяла поднос.

— Спасибо, что выслушали.

— Не за что.

Она уже сделала шаг к выходу, но остановилась и обернулась.

— Павел Аркадьевич, а вы сами… проходите?

Он вновь отложил ложку и поднял на неё глаза.

— Не знаю. Я не смотрел.

Он не смотрел. Это правда. Но не вся. Он не смотрел не потому, что не думал об этом, а потому, что боялся. Боялся открыть базу, вбить своё имя и увидеть результат. Увидеть, что система, которую он сам помогал строить, оценит его как «категория С, рекомендовано при наличии мест, приоритет низкий». Или, что ещё хуже, «административная квота, ожидает подтверждения», и это подтверждение зависит от Капустина, от того, сочтёт ли Капустин нужным сохранить ему место или отдаст его очередному Борису Петровичу, который два раза в жизни оказал кому-то услугу и теперь собирает дивиденды.

Проверить означало узнать. Узнать означало принять решение. А решение, любое решение, привело бы его к следующему шагу, который он не готов сделать.

Ирина Васильевна кивнула — медленно, понимающе — и больше не спрашивала. Она пошла к выходу, невысокая, усталая женщина с седыми прядями, и Павел Аркадьевич вдруг подумал, что она, возможно, один из самых мужественных людей, которых он встречал. Не потому, что не боялась. А потому, что боялась — и всё равно продолжала работать.

***

Вернувшись в кабинет, Греков сел за отчёт для Капустина. Работа была монотонной и требовала полной концентрации, а он ценил это. Сводные таблицы, демографические выкладки, расчёт пропорций. Цифры не врали. Цифры не спорили. Цифры просто показывали то, что есть.

На третьем часу работы над отчётом зазвонил личный телефон. Егор. Экран показал его фотографию, ту самую, с прошлогодней поездки на дачу, где он стоит по колено в реке с удочкой и щурится от солнца. Греков снял трубку, не включая видео.

— Пап, ты купишь мне новый визор? — спросил сын, даже не поздоровавшись. — Старый глючит.

— Какой визор?

— Ну, для игр. Я тебе скидывал ссылку.

Мужчина не помнил ссылку. Он не помнил половину из того, что ему скидывал сын, потому что сообщения от Егора приходили в тот же мессенджер, в который приходили рабочие файлы, и он научился скользить по ним взглядом, выхватывая ключевые слова: «срочно», «к утру», «квота». Визоры, ссылки и прочие мелочи подростковой жизни проскакивали мимо, как мусор в водосточной трубе.

— Посмотрю вечером, — ответил он, привычно соврав.

— Ты вчера тоже так сказал.

— Посмотрю же, сказал.

— Ну ладно тогда.

К семнадцати часам черновик был готов. Выводы Павел Аркадьевич формулировал сухо, без эмоций, так, как его учили когда-то в юридической академии. Только факты, только цифры, никакой отсебятины. При сокращении квоты на пятнадцать процентов первыми вылетят кандидаты категории C, педагоги, психологи, архивариусы. Они не критичны для выживания. Затем, кандидаты предпенсионного возраста, от сорока до сорока пяти лет. Здесь уже сложнее, так как среди них много специалистов категории А. Административная квота при таком сценарии почти не пострадает. Она защищена пунктом восемь.

Греков перечитал написанное и на секунду задумался. Он мог бы добавить рекомендацию сократить административную квоту. Это было бы логично. Это было бы справедливо. Но он знал, что Капустин не оценит. И он убрал лишнее. А потом отчёт ушёл по защищённому каналу.

Курсор мигал на пустой строке после последнего абзаца. Греков смотрел на него и думал о том, что мог бы написать одно предложение. Одно. «Рекомендую пересмотреть административную квоту в сторону сокращения на 30% с перераспределением мест в пользу кандидатов категории А». Двадцать четыре слова. Он мог бы их набрать за десять секунд. И эти двадцать четыре слова спасли бы около девяноста человек, врачей, инженеров, агрономов, которые завтра вылетят из списка.

Он не набрал их. Не потому что не хотел. А потому что знал, что произойдёт дальше. Капустин прочитает и позвонит. Не разозлится, нет. Капустин никогда не злился открыто. Он просто спросит, тем самым бодрым, деловитым тоном: «Павел Аркадьевич, я правильно понимаю, что вы предлагаете урезать квоту совета?» И в этом вопросе будет скрыт другой, настоящий: «Ты хочешь, чтобы твоя фамилия исчезла из системы вместе с административной квотой, или ты хочешь, чтобы твоя семья имела шанс?» И Греков не сможет ответить. Потому что ответ «да, урежьте квоту» означает «да, вычеркните меня». А он не готов вычеркнуть себя. Не ради себя. Ради Аси, которая не умеет завязывать шнурки. Ради Егора, которому нужен визор. Ради Олеси, которая собирается в Египет и не знает, что Египет, возможно, уже не существует.

Трусость. Обычная, банальная, человеческая трусость. Не того масштаба, о которой пишут в книгах. Не предательство на поле боя. Не бегство с тонущего корабля. Просто палец, который не нажимает клавишу. Просто строчка, которая не написана. Просто девяносто человек, которые завтра перестанут существовать в системе, потому что один человек на пятом этаже не смог написать двадцать четыре слова.

Он откинулся на спинку кресла и позволил себе минуту отдыха. Потом коснулся сенсора на терминале, вызывая видеосвязь с домашним номером.

Экран ожил. Олеся сидела в гостиной, на диване с высокой спинкой, обитой светлой тканью. Фон был размыт, но Греков разглядел край голографической панели, висящей на стене, и угол стеклянного журнального столика. Жена выглядела свежо, волосы уложены, лёгкий макияж. На ней был домашний костюм. Не растянутый халат, а что-то шёлковое, с блеском, переливающееся при движении.

— Привет, — произнесла она, поправляя прядь волос.

— Привет.

На заднем плане послышались голоса детей. Старший и младшая спорили о чём-то, и Греков разобрал слова «виртуальная комната» и «моя очередь». Олеся обернулась, бросила короткое «потише там» и снова посмотрела в камеру.

— Ты сегодня придёшь? — спросила она.

— Не знаю. Скорее всего, буду поздно. Ложись без меня.

— Хорошо.

Она произнесла это без упрёка, без раздражения. Просто приняла к сведению. Привыкла за последнее время.

— Кстати, я завтра записалась на коррекцию груди, — продолжила она, меняя позу и откидываясь на спинку дивана. — Хочу успеть до Египта. Подтянуть, подправить. Чтобы бикини сидел на мне идеально. Ты не против?

Коррекция груди. Греков ощутил, как что-то скручивается внутри, не злость и не раздражение, а нечто более сложное, для чего у него не находилось слова. Олеся говорила об операции тем же тоном, каким обсуждала покупку штор или замену фильтра в кондиционере. Бытовая задача. Пункт в списке дел на неделю. Между «записать Асю на танцы» и «оплатить коммуналку». Она не знала, что через несколько месяцев, может раньше, никаких клиник, никаких бикини, никакого Египта может не остаться. Она жила в мире, который он выстроил для неё, как декорацию. Красивую, тёплую, уютную декорацию, за которой стояла пустота. И он каждый день подкрашивал эту декорацию, подправлял трещины, менял лампочки, потому что если декорация рухнет, то Олеся увидит то, что за ней, и это убьёт её быстрее любой аномалии.

Павел Аркадьевич моргнул. Египет. Он совсем забыл. Они планировали эту поездку ещё в начале года, когда аномалии казались чем-то далёким, почти нереальным. Потом планы отменились сами собой, но Олеся, судя по всему, отменять их не собиралась.

— Мы летим на следующей неделе? — спросил он.

— Ну да. Ты же сам бронировал.

Греков молчал. Он действительно бронировал. Полгода назад. Сейчас же этот жест казался ему абсурдным, как билет на поезд, который уже сошёл с рельсов. Но Олеся не знала. Она жила в мире, где ещё существовали курорты, пластические операции и споры детей из-за виртуальных комнат. И он не мог её в этом винить. Он сам создал для неё этот мир, старательно огораживая от того, чем занимался каждый день.

— Не против, — произнёс он. — Делай.

— Отлично, — улыбнулась она. — Тогда не буду тебя задерживать. Если освободишься раньше, то набери.

— Наберу.

Экран погас. Мужчина откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел в потолок. Египет. Коррекция груди. Виртуальная комната. Его семья жила обычной жизнью, и это было хорошо. Правильно. Так и должно было быть. Он работал, в том числе, ради этого. Чтобы они могли жить обычной жизнью как можно дольше. Чтобы не знали. Чтобы спорили из-за виртуальных игрушек и планировали отпуск на Красном море. И когда всё закончится, они, возможно, так и не узнают. Это был бы лучший вариант.

Он повернулся к терминалу и снова открыл «Реестр».

Экран загорелся. Список кандидатов, прерванный обедом и разговором с Олесей, ждал его, застывший на сто сорок третьей анкете из двухсот. Осталось пятьдесят семь. Пятьдесят семь лиц, которые он не откроет. Пятьдесят семь строчек, в каждой из которых спрессована чья-то жизнь с датой рождения, группой крови, количеством детей, номером полиса и пометкой о наличии хронических заболеваний. Пятьдесят семь раз он нажмёт одну из трёх кнопок. «Рекомендован». «Аннулирован». «На проверку». Три варианта. Как в сказке. Направо пойдёшь, налево пойдёшь. Только в сказке герой выбирает за себя, а здесь Греков выбирал за других.

— Ну что же, будем работать дальше.

Мужчина думал о том, что по строгим критериям подростки проходят только как приложение к родителю категории А. А он, Греков Павел Аркадьевич, был юристом. Категория С. Или административная квота. Его шансы протащить семью через пункт восемь были минимальны. Капустин уже набил административную квоту своими людьми, и мест там почти не осталось. Павел Аркадьевич знал это. Знал, но продолжал работать. Потому что если остановиться, если начать думать об этом слишком много, то можно было просто лечь и больше не встать.

Вечер опустился на Москву незаметно. За окном стемнело, и внутренний двор осветился жёлтыми прямоугольниками окон напротив. Кто-то ещё работал. В этом здании вообще работали допоздна, потому что дел было больше, чем часов в сутках, и каждое дело было вопросом жизни и смерти. В прямом смысле.

В десять вечера здание начало пустеть. Греков слышал, как в коридоре стихают шаги, как хлопают двери, как гудит лифт, увозя последних сотрудников вниз, к выходу. Он остался. Ждал правок от Капустина.

В одиннадцатом часу пришло сообщение, что правки приняты, отчёт ушёл наверх. Начальник благодарил и добавлял: «Завтра продолжим». Греков прочитал сообщение дважды и выключил терминал.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что он слышал, как в вентиляционной шахте что-то поскрипывает, монотонно и убаюкивающе. Мужчина подошёл к окну и выглянул во двор. Тёмный провал, освещённый лишь тусклыми фонарями, и жёлтые окна напротив. В одном из них он разглядел силуэт человека, склонившегося над столом. Такого же, как он сам. Не спящего. Работающего.

Он вспомнил анкету женщины-реаниматолога из Новосибирска. Вспомнил её лицо на фотографии. Улыбающееся. И размытые силуэты детей за ней. Он не знал, осуждает её или восхищается. Она сделала выбор, который он сам, возможно, не смог бы сделать. Отказалась от места, потому что без детей это место не имело для неё смысла. Он понимал её. И понимал, что система не прощает таких отказов. Система просто присваивает им код и идёт дальше.

Перед уходом Павел Аркадьевич задержался у двери и бросил взгляд на подоконник. Засохший фикус стоял там же, где и всегда, скрюченный, с пожухлыми, пожелтевшими листьями, осыпавшимися на пластиковый поддон. Растение погибало медленно, неделя за неделей, и он всё это время смотрел на него и ничего не делал. Не потому, что был равнодушен, а просто руки не доходили.

Сейчас он вдруг вернулся к столу, взял графин с остатками воды и вылил её в горшок. Вода впиталась в сухую землю мгновенно, оставив на поверхности тёмное пятно. Фикусу это уже не поможет, Греков понимал. Но жест был важен.

Мужчина погасил свет и вышел в коридор. Завтра будет новый список. Завтра будут новые критерии. Завтра он снова будет открывать анкеты и ставить отметки, решая, кому жить, а кому нет. И где-то в этом бесконечном потоке фамилий и кодов затеряется его собственная фамилия. Он не знал, какое решение примут по ней, и старался не думать об этом. Но в тишине пустого кабинета, перед тем как закрыть дверь, он всё же подумал. И ничего хорошего в этих мыслях не было.

Он вышел из здания через служебный вход. Тот же охранник, тот же молчаливый кивок. Улица встретила его холодным сентябрьским воздухом и мелким дождём, который не прекращался с утра. Фонари горели ярче обычного, те самые дополнительные прожекторы, установленные после исчезновения Луны, и от их резкого белого света тени на асфальте казались вырезанными из чёрной бумаги.

Машина ждала на стоянке. Обычная служебная «Тойота», беспилотная, с тонированными стёклами. Греков сел, назвал адрес, и машина тронулась.