Настенька и волшебное зеркало

«По мотивам Оскара Уайльда»

«Ремейк с женским лицом»


В деревне Князево, где по утрам туман стелился по овсяному полю, словно кисель, а по вечерам колокольный звон разносился над крышами, жила Настенька. Было ей восемнадцать, и была она свежа, как первый снег, и румяна, как спелая земляника. Но мать её, глядя в окно на чужие свадебные платья, сокрушалась, что её дочь обходит стороной счастье.
 
«Полгода, — говорила мать, стуча костяшками пальцев по столу, — и если не возьмут тебя в жёны, пропадёшь навеки в девках, словно засохшая ветвь».
 
От этих слов в душе Настеньки поселился холодный страх. И она, нарушив все запреты, побежала в сосновый бор, где ветви сплетались в непроглядную чащу, искать избушку на курьих ножках, что стояла у самого страшного болота. Там жила Мануйлиха — старуха-ведьма, чьи глаза видели то, что скрыто от мирских.
 
Мануйлиха долго не отпиралась. Она подала Настеньке зеркальце с рукояткой, отполированной до блеска, размером с ладонь, и зашептала слова, от которых кровь стынет в жилах, а время сворачивается в кольцо внутри зеркала.
 
«Смотри, девица, — прошелестел её голос, как шуршание сухой листвы. — Стареть теперь будет лишь твое отражение в стекле. Ты же останешься вечной, как утренняя заря. Но помни: зеркало — это твоя жизнь отныне».
 
Настенька вгляделась в тёмную гладь и увидела там своё лицо — точь-в-точь, только чуть бледнее.
 
Через полгода она вышла замуж за работящего мужика, через год родила сына. Муж, поначалу дивясь, что жена молодеет день ото дня, пока соседки сохнут, привык и радовался. Дом их полнился смехом и достатком.
 
Но вот сыну исполнилось шестнадцать. Вечерами, когда за окном горел закат, разливая по небу расплавленное золото, друзья сына, юные и горячие, стали поглядывать на мать своего товарища, которая выглядела ровесницей. Они звали её в поле, на сеновал, шептали нежные глупости. Муж, глядя на это, начал хмуриться. А когда минуло ещё пять лет, и Настенька оставалась всё той же юной кровью с молоком, в его глазах зажглась не любовь, а животный ужас.
 
«Что за черт?» — шептал он, крестясь по ночам, и тень его страха росла, как сорняк.
 
Поняла Настя — дни её семейного счастья сочтены. Собрала узелок, сунула за пазуху волшебное зеркальце и уехала в Москву, в этот каменный лес, где люди не видят друг друга, где можно затеряться среди миллионов огней.
 
Сняла она комнатушку в переулке, где пахло пылью и кофе. Достала зеркальце, взглянула — и сердце её дрогнуло. В магическом стекле на неё глядела уже не юная красавица, а женщина с сетью морщин у глаз и первой сединой в волосах. Она испуганно метнулась к простому трюмо — и оттуда смотрела прежняя Настенька, восемнадцатилетняя, невинная.
 
Тогда она поняла всю силу и цену своего проклятия-дара.
 
В Москве она нашла богатого торговца, ходившего в дорогих сюртуках. Он, как и первый муж, не мог надышаться на свою «вечную весну». Родилась дочь. И время потекло рекой, закручиваясь в водовороты. Дочь росла, и когда ей стукнуло восемнадцать, мать и дочь стали походить на сестёр-близнецов. Молодой человек, одноклассник дочери, стал приходить к их подъезду не к ней, а к матери, протягивая ей букеты.
 
Старый муж злился, его лицо покрывалось старческими пятнами, а душа наполнялась желчью. Чтобы не рушить жизнь дочери, чтобы не отбивать женихов, Настя снова ушла. Сняла новую квартиру, открыла заветное зеркальце — и ахнула. Там, в глубине, сидела скрюченная карга с крючковатым носом и бородавками, похожая на ведьму из детских страхов.
 
Но в простом стекле по-прежнему цвела неувядающая юность.
 
И тогда Настя перестала искать любовь. Она стала менять богатых любовников, как перчатки. Они дарили ей бриллианты и квартиры, они восхищались её фарфоровой кожей, не зная, что внутри неё, в магическом отражении, доживает свой век заколдованное чудовище. Она жила в роскоши, но её жизнь стала походить на бег по кругу: век за веком, мужчина за мужчиной. Все они старели, умирали, а она всё шла вперёд, хрустальная и пустая.
 
Так наступил 2008 год — век электричества и цифрового шума. Настенька (а ей был
 
о уже за двести лет, хотя на вид — вечные восемнадцать) зашла в модный ресторан. Там она увидела Его. Красивого, молодого, дерзкого. Его глаза блестели, как у того самого парня, что когда-то звал её в поле на закат.
 
Она привела его к себе.
 
Ночь прошла в полумраке, в шелках и вине. А утром парень проснулся раньше. Взгляд его упал на странное зеркальце с рукояткой, валявшееся на прикроватном столике. Ему стало любопытно. Он взял его в руки, рассматривая своё отражение, свой торс, свою счастливую улыбку.
 
Потом он нечаянно повернул стекло чуть выше.
 
И закричал.
 
В зеркале он увидел не ту нежную девушку, с которой провёл ночь. Рядом с ним, смятая подушка и шёлк простыней, лежала сгорбленная старуха. Её кожа висела складками, как старая пергаментная бумага, глаза были мутными, а волосы — белыми, как первый снег в Князево. Она была древней, как мир.
 
От ужаса зеркальце выскользнуло из его дрожащих пальцев, звякнуло о паркет и разбилось на сотню острых осколков, разлетевшихся по комнате, как звёздная пыль.
 
Настенька проснулась от этого звона.
 
Она хотела сказать: «Что же ты наделал?» — но из горла вырвался лишь старческий хрип. Она поднесла руку к лицу и увидела не нежную кисть, а узловатые пальцы, покрытые пигментными пятнами. Время, которое она обманывала два века, настигло её. Оно рухнуло на неё всей своей тяжестью — все пропущенные морщины, вся усталость, все ушедшие любимые и все разбитые надежды.
 
Она умерла мгновенно, в одночасье превратившись в прах, оставив на подушке лишь вмятину и влажный след от поцелуя, которого не было.
 
А молодой человек сидел на полу, среди осколков зеркала, и в каждом из них видел своё собственное лицо. И ему казалось, что это он сейчас состарится и исчезнет, поглощённый эхом её последнего, полного боли, вздоха.


 Источник: