Стреноженный

               
               
    

                1

   Ещё недавно Сергей Сотников приветствовал солнце с ребячьей восторженностью: «Ура! Солнышко выглянуло!» Теперь он называл светило «балдой» и при его появлении с раздражением задёргивал шторы. Эта, казалось бы, пустяковая деталь очень точно выражала суть произошедшей с ним метаморфозы.

   Первые признаки когнитивных неполадок Сотников обнаружил, проснувшись в загородном доме своей матери. Приблизительно через минуту после пробуждения он вдруг осознал, что почти ничего не помнит из вчерашнего дня. В голове крутилось что-то вроде короткого бессодержательного видео: стена, обитая вагонкой, вытянутое по горизонтали оконце, за ним — дерево, потом сумеречная дорога в свете фар и туман. Мысль о какой-то спонтанной пьянке он отбросил сразу: такого за ним не водилось. Сотников схватился за телефон: навигатор подскажет, где его носило. Телефон оставался тёмен и глух — он был разряжен.

   Сергей спустился на первый этаж. Пусто, тихо: мать с отчимом уходили рано. Он поставил телефон на зарядку, заварил кофе. Потом бродил по дому, прислушивался к себе: странное состояние — ощущение физической ущербности, словно он оглох или потерял обоняние, — затенялось предчувствием чего-то волнующего, чрезвычайно важного, о чём он забыл, но вот-вот вспомнит.
Пора было собираться на работу. Мысль о том, что сейчас ему придётся сесть за руль, почему-то вызвала у Сотникова сильнейшее неприятие. Он заказал такси и вышел за ворота, даже не взглянув на свой «Фольксваген».
Он опаздывал, однако его это не заботило — голова была занята ревизией взаимоотношений с подчинёнными. Распустились овечки, расслабились, но ничего, он, как добрый пастырь, вернёт их на путь истинный. Смакуя эту мысль, Сергей улыбался. Что-то негромко напевавший таксист увидел в зеркальце улыбку пассажира и замолчал, спина его напряглась.

    Сотников возглавлял один из отделов крупной рекламной фирмы. Народ в коллективе подобрался молодой, дисциплина хромала — междусобойчики с перебрасыванием бумажек, хихиканьем и прочими вольностями были в порядке вещей. Непринуждённой обстановке способствовал и сам Сотников, предпочитавший демократический стиль руководства. Он охотно отзывался на «Сотника» — как нередко к нему обращались мужчины, — ну а на женское «Серенький» откликался с удовольствием. Грубости вроде «отстань» или «эй, подойди-ка» его не смущали: он искренне считал это проявлением дружеского доверия. Короче говоря, о простодушного начальника отдела вытирали ноги.
Теперь Сотников объяснял такое положение дел наваждением, своим временным помешательством. Он заходил в офис со свирепой решимостью устроить показательную порку, перебирая в уме наиболее подходящих кандидатов. Однако отвести душу ему не удалось: придраться было не к чему — в отделе царила рабочая атмосфера. То ли просто день такой выдался, то ли источаемые Сотниковым «ядовитые флюиды» давали о себе знать.

     После обеда в офис нагрянул Орлов, генеральный директор — красивый двадцатипятилетний брюнет с повадками капризного барчука. С хмурым видом он прошёлся по отделу и скрылся в кабинете Виктора Михайловича, своего зама. Вскоре Сотникова вызвали. Когда он зашёл в кабинет, Виктор Михайлович с потерянным видом смотрел в монитор компьютера. Орлов стоял лицом к окну, сложив за спиной руки.
— Вызывали? — не здороваясь, спросил Сергей.
Виктор Михайлович покивал и, метнув опасливый взгляд на спину генерального, зачем-то полез в стол. Орлов развернулся и после хорошо выверенной паузы заговорил:
— Сотников, скажи на милость, ты чем занимаешься? Не надоело ворон ловить? Ты случайно не помнишь, сколько договоров твой отдел в прошлом месяце заключил, а сколько в этом? — Орлов замолчал, приготовляясь к взрыву: крылья носа мелко задёргались, грудь начала неуклонное движение вверх, челюсть — вперёд.
— Так что ж ты делаешь?! — закричал он. — Ты специально вредишь?! Ты нас погубить хочешь, по миру пустить?!

    Генеральный изощрялся как мог, перемежая кособокие силлогизмы словечками из вокабулярия привокзальных гопников. Сотников не слушал: вниманием его завладели белые, ухоженные руки начальника. Эти холёные пятерни казались ему олицетворением всей гадостности натуры их хозяина — недалёкого, чванливого пустозвона. Сергею хотелось напасть на гнусные щупальца, искусать их, изгрызть до костей; горло свело судорогой, он шумно, с причмокиванием, втянул воздух, зубы его клацнули. Вероятно, что-то почувствовав, генеральный закончил на мажорной ноте: «В общем-то, Сергей, оснований для паники нет, но нужно поднажать». На прощание он дружелюбно Сотникову улыбнулся.
 
    «Как я мог такое стерпеть?! Как?! Этот пустоголовый хлыщ орал на меня, а я стоял и слушал?!» — вспыхивало в голове Сергея, когда, покинув офис, он шагал по улице. Постепенно взрывоопасное состояние сменилось вялым равнодушием. Он зашёл в магазин, купил банку пива, которое, в общем, не слишком жаловал, и сел на первую подвернувшуюся скамейку. Тонкий слой снега, дома, прохожие — всё было в тон февральскому блекло-серому небу. Сотников пил горьковатое пиво и думал о своём приступе бешенства. От осознания того, насколько он был близок к тому, чтобы сотворить немыслимое — убить человека, — у него холодело сердце.

    Он заглянул в телефон: два звонка от Юли, гражданской жены, один — с номера не сохранённого. Навигатор вчерашних передвижений не сохранил, значит, телефон не работал больше суток. Сотников позвонил матери, чтобы узнать в какое время он вчера приехал. «Точно не знаю, мы ведь спали уже. Ну, если приблизительно, часов в одиннадцать, — ответила мать. — А ты чего спрашиваешь? Ничего не случилось?» Он заверил её, что у него всё в порядке, просто, мол, хотел кое-что уточнить.

    В подземном переходе внимание Сотникова привлёк кликушествующий нищий в инвалидном кресле. Сергей всмотрелся: лицо слабоумного, на котором, однако, суетились глаза ловчилы. Перехватив его взгляд, инвалид — будто только того и ждал — возликовал:
— Разбудил лихо, дядя, разбудил! Чуешь лихо-то?! Ничё, скоро почуешь!
Сотников остановился. С трудом убаюканное раздражение, точно потревоженная рыба фугу, моментально раздулось.
— Дай, дай, а то лихо сожрёт, дай… — гугнил попрошайка, протягивая руку с увечной, трёхпалой ладонью.
— Сгинь ты, падаль! — прошипел Сотников. Прошипел так прочувствованно, что нищий, отпрянув, зашипел в ответ.
Чуть не бегом Сотников заскочил в метро, и только на многолюдном перроне, стал приходить в себя. «Да что со мной такое, а? — стонал он мысленно. — С ума я, что ли схожу? И урод этот как назло именно сегодня, именно ко мне привязался…»

    В квартиру он заходил, непроизвольно морщась: Юля приступит с вопросами, а оправдываться он был не намерен. На счастье, разговор получился коротким:
— Где ты был?
— У матери.
— А чего трубку не брал?
— Спать рано лёг, голова болела.
Тут Юле позвонили, она вышла. Сергей перекусил и лёг, снова прокручивая в голове запомнившиеся фрагменты вчерашнего дня. Под набором случайных, сохранённых памятью отрывков, под их обыденностью скрывалось нечто тревожащее. Сотников это явственно чувствовал. Он поднялся, походил по комнате, потом снова принялся за телефон: он ведь у кого-то был, что-то делал, следовательно, должны остаться следы в «Телеграм», «Ватсап», «ВКонтакте». Не нашёл ничего.
Перед сном заглянула Юля:
— Пупсик, ты чего это спрятался?
— Голова ещё не прошла.
— Хм, это ж вроде женской отмазкой считается.
— Я серьёзно.
— Ну ладно, спи тогда.

    Юля ушла в их общую спальню, а Сотников подумал: «Не любит она меня и никогда не любила. Надо как-то её выпроваживать, нечего время на неё попусту тратить».
На следующий день он взял отгул и сделал томографию головного мозга. Никаких патологий обнаружено не было. К психиатру он обращаться не хотел принципиально: почему-то это казалось ему окончательным фиаско — потерей контроля над собственной жизнью. А контролировал он себя всё хуже и хуже: на работе едва не избил балагура и весельчака Егора Митрофанова. Тот выкрикнул на весь офис зарифмованную чепуху — что-то о Сотнике и эротичном подлокотнике. Сергей подозвал Митрофанова и отвёл его в туалетную комнату. Там он легонько подтолкнул стихотворца в угол и, пригнувшись к его лицу, сказал: «Больше так не шути, хорошо?» Бесстрастное выражение лица Сотникова в сочетании с бешеным, граничащим с безумием взглядом впечатлили парня: он вышел из туалетной комнаты с трясущимися губами.       

    Прошла неделя, ничего не менялось: Сотников продолжал балансировать на грани нервного срыва. Подчинённые это чувствовали и без особой нужды к нему не совались. «Сотник» с «Сереньким» остались в прошлом.
Он всегда был не прочь поболтать с женой, выслушивая разные женские пустячки, и редкий день обходился без милых нежностей. Теперь же, заслышав звук открываемой двери, Юля без промедления уходила в свою комнату. После одного случая, когда он накричал на неё, точнее сказать, нашептал (говорил он совсем тихо), она стала его бояться. Ей крепко запомнилось, какие у него тогда были глаза — бездумные, с искрой хищной энергии, — глаза зверя. Не в силах уразуметь, куда подевался тот добродушный, жизнерадостный весельчак, Юля всматривалась в лицо Сотникова, будто надеялась обнаружить в нём следы подмены.

    Прошёл месяц — стало хуже. Временами Сергей замечал неуловимо-стремительное движение на стенах, словно под обоями скользило нечто червеобразное. Плохо было со сном: стоило ему закрыть глаза, как под веками всплывали образы, от вида которых он вздрагивал, как от удара током, а потом маялся до утра. Пуще того его донимал периодически объявлявшийся в голове баритон. Суховато, с нейтральными интонациями голос произносил фразу и исчезал, фраза же оставалась, и избавиться от неё было непросто. Обычно словосочетания обладали смысловой законченностью, и Сотников переносил их прилипчивость без особого ущерба. А вот нелепицы, которые время от времени голос пускал в ход, доводили Сергея до скрежета зубовного. Например, утверждение баритона, что «лукошко огульное — крест и мука лягвы понтийской», изводило его трое суток. «Мука лягвы, мука лягвы, лягва муки… сука проклятая!» — изрыгал измученный Сотников, затворившись в комнате. На работе было сложнее: от постоянной концентрации у него возник нервный тик — дёргалась щека. Возвращаясь домой, Сергей закрывался в комнате, и иногда оттуда часами не доносилось ни звука. Юлю эта тишина настораживала, но, когда из-за двери доносилось сдавленное рычание, ей становилось по-настоящему страшно. Однажды в припадке истерической храбрости она распахнула дверь и — едва не завизжала: Сотников сидел перед монитором компьютера, оскалившись, словно киношный вервольф в момент трансформации. Заметив Юлю, он расслабился. Усмехнулся:
— Новости вот смотрю, оптимизмом заряжаюсь.
— Рычать-то зачем? Пугаешь ведь меня…
— А помнишь, ты меня мямлей, пёсиком-пустобрехом называла? — снова усмехнулся он. — Вроде с лаской, но чуть-чуть и с презрением. Так ведь? Теперь можешь гордиться: твой пёсик стал цепным псом. — И поворачиваясь к монитору, добавил уже про себя: — Только бы вот цепь не подвела…

    Через несколько дней Юля позвонила Наталье Андреевне, матери Сотникова, попросила приехать. Отношения матери и сына были в полном порядке, то есть тёплыми и доверительными. Правда, видеться им удавалось нечасто: Наталья Андреевна была женщиной занятой — должность ведущего аналитика консалтинговой компании времени оставляла мало. С отцом Сергея, человеком не без достоинств, но слишком уж романтичным («умирал» по девушкам с восточной внешностью), она рассталась, когда Сергею было двенадцать лет. Вскоре после того, как Сотников закончил Политех, Наталья Андреевна вторично вышла замуж. А когда у Сергея завязались серьёзные отношения с Юлей, она переехала, оставив им трёхкомнатную квартиру.

     Потолковав с Юлей, Наталья Андреевна приступила к Сергею. Несмотря на давно наступившие сумерки, он сидел на диване без света. Она включила светильник, присела рядом.
— Ну, насколько я понимаю, откровенничать со мной ты не станешь?
Сергей слабо улыбнулся:
— Мамуль, не буду врать, что всё у меня в порядке, но беспокоиться тебе особо не о чём.
— У тебя вон круги под глазами вылезли. Как же не беспокоиться? — Наталья Андреевна тронула его за плечо. — А ну-ка, глянь на меня.
Он послушно повернулся к матери лицом.
— Понятно, — с некоторым облегчением молвила она и, оглянувшись на дверь, шепнула: — Юля-то, похоже, не догадывается… бедная. Ну, Серёжка, не думала я. Хотя, что там: яблоко от яблони…
— Мам, ты о чём?
— Полно, сынок, ты знаешь о чём. — Поднявшись с дивана и снова взглянув на дверь, Наталья Андреевна прошептала: — Бросай свои шашни, понял? Когда мужики налево ходят, они цветут как гладиолусы — слепой только не увидит. А ты? В гроб краше кладут, прости господи. С кем же ты, дурачок, спутался, а? Беги от неё без оглядки. — Она пошептала ещё немного, ущипнула Сергея за ухо и вышла к Юле.

     Наталья Андреевна в своём предположении чуть-чуть забежала вперёд. В отделе Сотникова работала миниатюрная, довольно миловидная брюнетка Лидия Мазаева. В коллективе девушку не любили: её отличали высокомерное выражение лица и недобрый взгляд. Однако, когда поблизости оказывался начальник отдела, Лидия становилась похожа на кошку в период гона, только что не мурлыкала. О её сердечной склонности к Сотникову в офисе поговаривали, впрочем, без огонька: тема была пресной — дальше призывных голосовых модуляций да страстных взглядов девица не заходила. На самого Сергея эти деликатные поползновения никакого впечатления не производили. (Он не был сердцеедом, хотя женщинам нравился: высокий, ладно скроенный шатен с правильными чертами лица.)

     Через пару дней после разговора с матерью, проходя между столами, Сотников встретился с Лидией глазами — и его захлестнула волна острейшего вожделения. Этот обмен взглядами оказался чем-то вроде телепатического импульса, так что, когда Сотников и Лидия оказались в числе приглашённых на день рождения сослуживца, оба знали, чем для них окончится вечеринка. День выдался неярким, но тёплым; организовали пикник. Расположились в лесопарковой зоне. Спустя час после начала празднования, оставив компанию, Сотников с Лидией прогуливались по реденькому подлеску. Шли рядышком, изредка перекидываясь малозначащими фразами, не тяготясь паузами, точно пара с давно сложившимися отношениями.
Девушка остановилась и, глянув на Сергея с невнятной полуулыбкой, спросила, не хочет ли он послушать её стихи. Сотников с готовностью закивал. Интуиция его не подвела: вместо цветочно-кисейных переживаний о судьбе каких-нибудь «увядших гортензий» (актуальная тема для засидевшейся в невестах барышни) Сергей услышал нечто среднее между гимнами плотской любви и некромантическими псалмами. «Раздуй же шире ноздри, впитай благоуханье тлена и фимиам любовных испражнений… — декламировала Лидия и крылья её носа, раздуваясь, белели. — Взрасти в себе зверя, взлелей свою похоть, и залюби до пота ледяного, до всхрапа смертного…»

     Теперь уж не какие-то там модуляции — хмельные, в пылу броженья соки источал голос Лидии. Голос колол Сотникова китайскими иголочками, сначала играючи, гуляя по эпидермису, а потом проскользнул в заповедное — в позвоночный столб. И забыта была Юлия с тонкоструганной её красотой — и не истаявшим за четыре года благоверного сожительства ледком в глазах. Не дожидаясь окончания пикника, Сергей с самодеятельной поэтессой уехали к ней домой.

    Когда они вошли или, скорее, ворвались в её маленькую квартирку-студию с застоялым запахом масляной краски, на Сотникова вдруг накатило дежавю. Чувство, что он бывал здесь прежде, было настолько явственным, что он застыл в прихожей и стоял как оглушённый, пока Лидия не начала стаскивать с него куртку.
Стихи девушки оказались не приёмом эпатажа, но неподдельным её самовыражением. Не было никакой прелюдии, никаких милых игр, лобзаний и прочих нежностей. Просто несколько часов остервенелого совокупления.

     В половине двенадцатого ночи Сотников стал собираться.
— Ну всё, я потопал. Хороших снов, — сказал он, заглянув в комнату из прихожей.
Не открывая глаз, Лидия ответила ему улыбкой сытого довольства. Она лежала поверх смятых простыней с вольготно раскинутыми ногами, словно растёкшаяся на солнце медуза. И поза, и улыбка были так выразительны, что Сергей готов был услышать удовлетворённую отрыжку.

     Встречались они два или три раза в неделю, всегда у Лидии. Созванивались; иногда он приходил первым (она дала ему ключ), иногда она. Они никуда не выходили: свидания имели исключительно функциональный характер. Стоило Сотникову переступить порог её квартирки, срабатывал закрепившийся условный рефлекс — в область таза устремлялся поток крови, и он уже изнывал от нетерпения. Лидия включала красный ночник, затем ставила диск с тяжелейшими композициями «Рамштайн», и они приступали. То, что между ними происходило, напоминало беснование. Было шумно. Завывания Лидии, перемежающиеся утробным рыком Сотникова, беспокоили соседей. Встревоженные жильцы стучали по отопительным трубам. Однажды на выходе из квартиры Сергей столкнулся с пожилой женщиной, которая, по всей видимости, собиралась позвонить в их дверь. «Молодой человек, вам тут не скотный двор, — сказала старушка, — соблюдайте приличия. У нас дети». Сотников почувствовал, что краснеет.

     И тревожный свет ночника, и музыка суровых немцев лишь дополняли «готический» антураж спальни. Тон задавала картина, стоявшая на мольберте чуть наискосок от кровати. Написана она была в сюрреалистической манере и походила на фрагмент кошмарного сна. На первом плане — уходящая в туман тропа, на втором — туман материализовался в существо с лицом злобного мима. Хищно изогнутый нос напоминал клюв, широкий рот с чёрными губами хранил выражение надменного высокомерия. В серо-голубой, почти монохромной гамме выделялись цифра 17, выведенная на груди туманного демона красной краской, и жёлтый шарфик, который он держал перед собой в вытянутой руке. Позади аморфной фигуры виднелись такие же мёртвенно-бледные лица с чёрными ртами.
Полотно вызывало у Сотникова чувство тревожности. Поначалу он на эту макабристику старался не смотреть, однако мало-помалу картина стала о себе заявлять. Порой даже в минуты близости Сотникова забирал страх: чудилось, что инфернальное пространство холста начинает просачиваться в спальню и что вот-вот у него за спиной зашипит, защёлкает клювами адова ватажка. Фантазии такого рода стали досаждать ему не на шутку — лезли в голову перед сном, а то и среди дня, отчего он точно захворавший ушами пёс начинал потряхивать головой.
Только одна деталь диссонировала со зловещим сюжетом картины — это был жёлтый шарфик, который казался Сотникову потерявшимся, милым чьему-то сердцу, почти одушевлённым предметом.

     Как-то раз он поинтересовался, где Лидия приобрела картину. Девушка, которая лежала на боку, спиной к Сотникову, по-видимому, задремала. Он легонько толкнул её локтем и повторил вопрос.
— Сама нарисовала, — вздохнула Лидия.
— Атмосферно, — заметил Сотников. Он только сейчас сообразил, что эта небольшая студия — мастерская художника. Мольберт, кисти в вазах, стопка подрамников у стены, несколько этюдов без рам. «Вот же чёрт! Сплю на ходу», — ругнул он себя мысленно. И тут же в голове его прокрутился сюжет мебельной перестановки: маленький двустворчатый шкаф переместился в прихожую, антикварное бюро красного дерева переехало в другой угол, а тахта заняла его место. Видение было секундным, но удивительно реалистичным.
— Ты давно перестановку делала? — снова спросил Сотников.
Лидия легла на спину и, не открывая глаз, сказала:
— Перестань. Это уже не смешно.
— Я просто спросил.
Девушка снова вздохнула и на этом разговор закончился. Они вообще мало разговаривали, только если вдруг случайно упоминался кто-нибудь из общих знакомых, Лидию прорывало. Начинала она обычно с тона сардонического, заканчивала с неприкрытой злобой. Это пакостное «промывание костей» доставляло Сотникову что-то вроде злорадного удовольствия.

    Однажды Лидия поделилась сокровенным:
— Знаешь, — заговорила она, — я мечтаю попасть в одно место. Только вот… места этого не существует — оно мне снится. — Она стала рассказывать о ночном безлюдном городе с готическими храмами и булыжными мостовыми. Город, по её словам, напоминал огромный некрополь, хранящий некую сакральную тайну.
— На самом деле, там полно людей, но все они прячутся, — говорила Лидия, — потому что боятся. Меня. А я всё кружу, кружу по ночным улицам, высматриваю добычу… и знаешь, мокрая вся, истекаю прямо. И чувствую: вот-вот я кого-то настигну и тогда… ¬— Она издала протяжный всхлип и, опустив руку на причинное место Сотникова, крепко сжала.
— А потом? Что с этим счастливчиком будет? — спросил он.
— Потом… — Девушка смолкла, взгляд её сделался томно-бессмысленным, точно у сонной курицы. — Потом я откушу ему голову, — продолжила она, — как самка богомола. Но тебе бояться нечего: мы с тобой будем вместе... пока вселенная не остынет.

    Подобные разговоры можно было по пальцам перечесть. В редких перерывах между любовными «спаррингами» они молчали. В такие моменты из равнодушного Сотникова прорывалась другая, полузабытая, ипостась. «Что ты здесь делаешь?! Беги без оглядки, глупая голова! Ты душу свою погубишь, измажешь её дочерна!» — вопил призрачный Сотников. Но, как и у всех призраков, голос его был слишком слаб. 

    Постепенно в их отношениях стало возникать странное недопонимание. На, казалось бы, простые вопросы Сотникова Лидия почему-то отвечала с сарказмом, а то и с издёвкой. Когда, например, он поинтересовался, не хочет ли она заняться живописью профессионально, она, взглянув на него с насмешкой, ответила: «Оригинальная у тебя манера размышлять о своих планах». На его вопрос, где она держит утюг (хотел привести в порядок помявшуюся рубашку), Лидия посоветовала ему поискать у неё в сумочке. Похожие на глупую игру шутки стали раздражать Сотникова. Правда, когда он начинал злиться, она моментально меняла тон, легко просила прощения. Однако смиренный вид Лидии его не обманывал — взгляд её оставался снисходительно-насмешливым. Это его бесило и в скором времени главное место в чувствах Сотникова — пополам с животной страстью — стала занимать ненависть. Он даже представлял себе эту ненависть в виде чёрной жирной сколопендры, которая угнездилась где-то в районе его диафрагмы. И всё чаще его внимание привлекала тонкая шея Лидии. Его так и подмывало потрогать эту шейку, погладить, охватить пальцами, почувствовать её податливость. Проверять шею девушки на прочность ему, к счастью, не пришлось — всё разрешилось иначе.

    Сотников одевался, когда раздался дверной звонок. Сергей открыл. Перед ним стоял высокий, пухлый парень с простоватым лицом. Молодой человек слегка напоминал больного синдромом Дауна. 
— Здравствуйте… — сказал он, чуть замявшись, — Лиду позовите, пожалуйста.
— Лида, к тебе пришли, — позвал Сотников.
— Какого чёрта! — увидев гостя, воскликнула Лидия. — Ты что, следил за мной?
— Даже не смутилась… — пробормотал молодой человек. — Всё, всё забыла…
— А что я должна помнить? Пару случайных встреч? Это, милый, со всеми случается. Успокойся и ступай, проветрись.
— Ты говорила, что мы всегда будем вместе, до самой смерти! — закричал парень. — А сама… сама… Убью, гадина! — Он схватил девушку за горло. Лидия беспорядочно замахала руками. Продлилось это недолго: отшвырнув девушку, незнакомец бросился на Сергея. Ударил (неловко, по-бабьи), промахнулся, ударил с другой руки — и снова промазал. Сотников драться не любил, но умел. Так что очень скоро ревнивец оказался на полу. Он лежал с приоткрытым ртом, из разбитых губ на подбородок стекала кровь; девственно белый животик, вывалившийся из-под задравшейся куртки, как бы сигналил о капитуляции. Сотникову стало стыдно, точно он избил ребёнка. Он взглянул на свою руку с кровоточащими костяшками пальцев и сел на пол возле поверженного визитёра. Он вдруг стал противен себе.

   Парень поднимался неуклюже, словно беременная женщина. Утвердившись на ногах, он выхватил из внутреннего кармана куртки разводной ключ. Сотников взглянул на его лицо с гневливо и жалко прыгающими губами и опустил голову. «Пусть бьёт, — подумал он равнодушно, — так будет лучше». Шелест куртки выдал замах; Сотников зажмурился.
— Замри! — рыкнула Лидия и после секундной паузы заговорила с ласковыми, певучими интонациями, как читают сказки детям: — Ты что это, Олежка, бойцом себя вообразил, викингом-берсерком? Ты с этой железякой не на викинга — на слесаря-сантехника похож. Ну да ладно, милый, давай к делу: положи-ка руку на тумбочку. Да не эту, дурачок, левую. А теперь бей.
Сотников скосил глаза: узкую прихожую наполовину загораживала спина гостя, Лидия стояла у двери. Парень поднял руку с ключом.
— Бей! — скомандовала девушка. Рука с ключом резко опустилась. Молодой человек сгорбился, заскулил тоненько.
— Молодец, — похвалила Лидия. — Давай ещё разок.
Парень снова ударил, его качнуло; ключ брякнулся на пол. Лидия подняла.
— Возьми, — шептала она, протягивая инструмент гостю, — смелее!
Молодой человек подчинился. Сотников встал на ноги, развернул парня за плечо и вырвал у него ключ. Тот опёрся спиной на стену, баюкая на груди разбитую руку.

   — Слушай, — сказал Сотников Лидии, закрыв за парнем дверь, — ты мне больше не звони. У тебя не все дома, тебе к доктору надо. А ещё лучше — к экзорцисту. — Он накинул куртку и направился к выходу. Девушка придержала его за рукав.
— Перестань. Из-за какого-то дурня сцены устраиваешь. Это давно было, до тебя. Я, наверное, переборщила, но ведь ничего страшного не произошло, верно? Не уходи.
Сотников открыл дверь, шагнул за порог.
— Ладно, ступай, только помни: мы с тобой запутаны, как частицы в квантовом мире. Ты будешь видеть мои сны, — сказала ему в спину Лидия.
Сергей оглянулся: девушка смотрела на него с выражением надменной снисходительности — точь-в-точь — как у черногубого мима на её картине.

                2

     Разрыв с Лидией облегчения Сотникову не принёс — скорее, наоборот, кошмары его приобрели необычайную реалистичность. Особенно угнетающими были слышимые им во снах звуки — вой, визг, стоны, которым боль и страх придавали настолько пронзительное звучание, что и сами они казались орудием пыток. Мучила его и цифра 17, будто сбежавшая с груди черногубого мима, она внушала Сотникову неподотчётный, иррациональный страх.

Сергей возвращался с работы. Он шагал по оживлённой улице с опущенной головой. Раньше ему нравилось смотреть на прохожих: как правило, всегда удавалось отыскать что-нибудь интересное в незнакомых лицах. Теперь ему никого не хотелось видеть.
Он дошёл до Т-образного перекрёстка, бросил мимолётный взгляд по сторонам: машины стояли, дорогу перебежали два подростка. Сотников двинулся следом. Он пересёк разделительную черту, и — по ушам ударил истеричный визг шин. На него летела полированная чёрная глыба. Единственное, что он успел сделать, — это закрыть глаза. Никаких «вот и всё» или «это конец» на ум не пришло. С тоскливым шелестом рядом пронёсся вихрь, затем, уже в отдалении, заскрежетало железо. Раздались крики. Сотников открыл глаза: внизу, за пологим спуском лежал опрокинутый на бок джип. Сергей вышел на тротуар; кто-то потянул его за рукав. Округлив глаза, на него смотрела старушка в пушистом беретике.
— Молодой человек, — зашептала она, — я всё видела! Вас Царица Небесная сберегла! — Старушка перекрестилась и, как бы с опаской оглянувшись, зачастила, то и дело поправляясь: — Машина-то ведь прямо на вас летела! Да на вас, на вас — прямым ходом! Ну, думаю, всё: мокрое место от парня останется, а она вдруг как вильнёт! — Округлив глаза ещё больше, старушка показала, как вильнула машина, начертав в воздухе что-то вроде вопросительного знака.
Прохожие помогли выбраться из джипа водителю — тщедушному мужичку среднего возраста. Он, по-видимому, сильно не пострадал, стоял, оглядывая машину, почёсывал в затылке. «Один идиот на красный попёр, другой — на повороте скорость не сбросил, ладно ещё вывернуть сумел…» — объяснял зевакам словоохотливый очевидец.

Через три дня после аварии, под вечер, Сотников возвращался из парка, где около часа бесцельно слонялся по аллеям. Уже на подходе к дому, возле бара «Поручик Голицын» он заметил какую-то сутолоку. Человек десять сшибались в рукопашной. Орали что-то на нерусском, матерились, разумеется, по-русски. Возле дерущихся образовалось пустое пространство: народ драку обходил. Сотников не свернул. Когда он пробирался меж метущихся людей, с отвращением глядя на разинутые обросшие бородами рты и выпученные глаза, раздались выстрелы. Сергею обожгло скулу. Уже дома, у зеркала, он обнаружил припухшую багровую полосу под глазом. Стреляли из травмата, резиновая пуля зацепила Сергея вскользь. Он мог остаться без глаза или — попади пуля в висок — погибнуть. Что его толкнуло в разгорячённую толпу, Сотников не знал в точности. Ему запомнилось чувство азарта, острое желание включиться в побоище; он хотел, чтоб на него набросились, ударили, чтобы он мог с полным основанием пустить в ход кулаки. 

Через день после драки Сотников вышел купить продуктов к ужину. Он перешагнул обвисшую ленту и зашёл под арку дома, другая сторона которого была заставлена строительными лесами. Миновав арку, он прошёл под лесами и успел сделать всего лишь шаг, когда сзади оглушительно грохнуло. Его обдало известковой пылью: в полуметре от него на асфальте лежала кучка битой плитки. Сергей взглянул вверх: приблизительно с уровня пятого этажа с лесов, разинув рты, на него смотрели двое рабочих.

После расставания с Лидией прошла неделя. В офисе девушка не появлялась; Сотников лелеял надежду, что она уволится. Никакой радости по поводу избавления от «вавилонской блудницы» — как он иногда её называл — он не испытывал. Как не испытывал и желания вернуть отношения. Удивительно быстро Лидия стиралась из его памяти.

Сотников всегда относился к сверхъестественному, то есть к явлениям, не имевшим эмпирического обоснования, с большим скепсисом. Теперь его точка зрения стала меняться. Связь с Лидией по большому счёту была делом обычным, житейским, тем не менее, у Сергея не пропадало ощущение, что его вовлекли в скверную, отдающую святотатством мистерию. И в потерянном дне, и в замешанном на ненависти романе с Лидией он видел некую метафизическую подоплёку. А однажды ему пришло в голову, что изводившие его кошмары, видения и голос вовсе не симптомы недуга, но дарованная ему способность к сверхчувственному восприятию. Однако ни в потусторонних рожах (какие, пожалуй, и Лавкрафту не снились), что мерещились Сотникову, ни в ахинее, которой его потчевал баритон, не было ни грана смысла. В общем, утешительную мысль о «даре» пришлось оставить.

Заплутавший в развалинах своего порушенного, некогда упорядоченного внутреннего мирка, Сотников не мог больше оставаться в мегаполисе (да и о его неподотчётной тяге к разного рода опасностям не стоило забывать). Он решил уехать; ничто его не держало, да и Юля от него всё-таки ушла. Однажды вечером, вернувшись с работы, Сергей застал её пакующей чемоданы. Он переоделся и стал разогревать ужин.
— Так ничего и не скажешь? — спросила она, остановившись в дверях кухни.
Сотников отложил ложку.
— Мы с тобой обязательно поговорим, — сказал он, — только не сейчас, извини.
— И всё?
— Уходишь и правильно делаешь. Я не в адеквате — по мне дурка плачет. Вообще неизвестно, чем всё закончится. Вот так. Если хочешь, могу прощения попросить. И… конечно, спасибо тебе за всё.
— Ну, до свидания тогда или уж… не знаю, прощай, бедный мой Билли Миллиган, — вздохнула Юля. Подошла, поцеловала в щёку и через минуту за ней захлопнулась дверь. Сотников остался один.

В конце апреля он садился в поезд Москва — Орск. Перед отъездом ночевал у матери. Проговорили весь вечер. О Лидии Сергей рассказывать ничего не стал, сказал только, что об адюльтере Юля не знала и ушла по другой причине. Все возникшие пертурбации и свой отъезд Сотников объяснил психологическим кризисом неизвестного происхождения. Посокрушавшись, Наталья Андреевна, тем не менее, с его решением согласилась.

Уезжал он в уральское захолустье, в затерявшуюся в предгорьях деревню, о существовании которой он никогда не узнал бы, если б не Сашка Дядин, старый его приятель. Когда у них по случайности совпало время отпусков, Александр соблазнил Сотникова рассказами о сказочно-пасторальной деревушке, где у него имелся домик — наследство умершей бабушки. «Знаешь, — мечтательно щурясь, говорил Сашка, — там почти как в Ломбардии, в долине реки По».

Попав по приезде под дождь, который, как оказалось, не прекращался уже несколько дней, и протащившись до Семёновки шесть километров по щиколотки в грязи, Сашка приуныл и о Ломбардии больше не вспоминал. А когда наконец добрались до заросшего бурьяном дома с подгнившим крыльцом и грязными окнами, Александр скис окончательно. Целый день пока они наводили в доме порядок, он ворчал, ругая себя за недальновидность. Было начало июня, но погода стояла пасмурная, и, чтобы избавиться от сырости, пришлось затопить печь. Давно нетопленная «голландка» обильно задымила; Александр взорвался, обложив и печку, и свою затею с поездкой изощрённым матом.

Ближе к вечеру решили сходить на реку. Сотников, уже раздумывающий, насколько хватит их стремительно увядающего энтузиазма, забыл о неудобствах: Сакмара, тихая ясная речка с живописными берегами, разом вытеснила мысли о скором отъезде. Прежде чем уехать, Дядин продержался ещё два дня, Сотников остался до конца отпуска. Когда они встретились и Александр заметил, что собирается домик продать, Сергей сразу вызвался его приобрести. Таким образом, он стал владельцем скромного, но вполне надёжного жилища.

По приезде Сотников занялся ремонтом: залатал крышу, заменил несколько половиц в сенях, подправил крыльцо. Вечерами топил печь, читал, лёжа на диване. Читал в полглаза: прислушивался, как в окоченелый, поражённый метастазами запустения дом возвращается жизнь. Будто разминаясь, бодро покряхтывали стропила, напористо балаболил огонь в голландке; а в подвале — не нарадуясь, что на дощатые их небеса вернулся наконец бог благоденствия, — колобродили мыши.
Помимо того, что «демоны» Сотникова сгинули без следа, в новой своей жизни он нашёл немало такого, о чём раньше не имел представления. Возможность оставаться в одиночестве сколько того пожелает душа, воздух, от которого он поначалу шалел и делался бестолково суетлив; живая, пульсирующая множеством кровотоков тишина — всё это радовало его, умиротворяло.

Вспоминая о своём «шизоидном периоде» — как Сотников обозначил тягостные дни помрачения сознания, — он старался хоть как-то обосновать, дать мало-мальски вразумительное объяснение этой умодробительной истории. Припомнил даже бабушкин рассказ о её двоюродном брате — деревенском дурачке. Однако подозревать себя в склонности к сумасшествию Сергею не слишком нравилось, поэтому он попытался отыскать ответ в эзотерике. Юношеского тумана, в котором вперемешку с Шамбалой и Вуду плавали Блаватская с Кастанедой, оказалось недостаточно, пришлось покопаться в интернете. Кое-какую мелочь из массы познавательного материала Сотникову всё же удалось увязать со своим случаем, но никакой жизнеспособной теории у него не вышло. «Как всё это понимать? — морщился он. — Шёл себе человече, посвистывал и вдруг ухнул в какую-то метафизическую дыру. То ли козни чьи, то ли сам временно помешался — поди угадай…»

Ясно было одно: ему пришлось столкнуться с чем-то необъяснимым, тёмным, иррациональным. И мелькала у Сотникова смутная мысль, что нынешняя его пасторальная нега вовсе не счастливый конец, не избавление, а всего-навсего передышка.

                3
 
 В такт колеблющейся за окном листве на половицах то вспыхивали, то затухали солнечные вензеля. У окна с натянутой москитной сеткой распевали птицы — они его и разбудили. Сотников поднялся, поставил на газ чайник. Услышав мяуканье, открыл дверь Рыське, красивой умной и безукоризненно воспитанной кошке. (Однажды утром животное объявилось у двери Сотникова, проявив все признаки домовладелицы и, судя по всему, уходить не собиралось.) Проехавшись боком по ноге Сотникова, Рыська потрусила к блюдцу с кормом.

С улицы доносились пьяные крики. Бузил Пётр Скворцов, сосед Сотникова. Пётр страдал запоями и случалось во хмелю бузил. Впрочем, буйство его выражалось вполне безобидным образом: он любил пошуметь — выкрикивал всё, что влетало в пьяную голову. Сейчас, судя по приближающемуся голосу, Скворцов направлялся к своему дому. «Мать вашу в грызло… эге-гей!» — горланил он. В зарослях бурьяна мелькнуло светлое пятно, затем вынырнул и сам Пётр, загорелый толстячок в белой панаме. Шёл нетвёрдой походкой, делая отмашку пустым ведром. Он вдруг остановился, задрал голову и с яростным отчаянием, словно бросая вызов небесам, прокричал маловразумительную матерную прибаутку (нечто о свальном грехе). После чего резко, как бьют кулаком по столу, махнул рукой. Его круто развернуло, сделав поворот вокруг своей оси, мужчина упал в бурьян. Ведро улетело в сторону; из зарослей сорняка послышались вялые ругательства, затем они смолкли.

Допив чай, Сотников вышел на крыльцо. Присел было на перила, намереваясь закурить, но решил проведать соседа. Верхняя половина тела пьяного покоилась в зарослях сорной травы, нижняя — на тропинке. Пётр негромко похрапывал. Убедившись, что спящему не грозят ни солнечный удар, ни другое какое несчастье, Сотников вернулся на крыльцо.

После перекура он взял лейку и вышел в расположенный сразу за домом огород. Полив занял около часа, столько же ушло на прополку. Закончив с огородом, Сергей взялся за стряпню, сварил щи. Пообедал и валялся на диване, листал телефон.
В распадках невысоких гор собирались лужицы лилово-чернильных теней. Сумерки быстро густели. Сотников вышел на освещённое фонарём крыльцо, присел на ступеньку и замечтался: представил, как этот крохотный оазис света, окружённый громадой ночи, уносит его неведомо куда, может быть, даже к звёздам; уносит от неясных желаний, несвязных мыслей, от мелкотравчатой суеты, что так долго заменяла ему жизнь…
Бодая его руку, замурлыкала вынырнувшая из темноты кошка. Сергей взял её на руки и зашёл в дом.

На другой день он до часу провозился в огороде, а ближе к вечеру отправился на рыбалку. Пересекавшая луг дорожка, вывела его на Опушку — короткую, состоявшую всего из нескольких домов улицу, ютившуюся в стороне от деревни у самого леса. Возле дома Василька Кирсанова, деревенского дурачка, ему пришлось задержаться.
— Чё, москвич, ловится рыба-то? — крикнул ему со двора Василёк, тщедушный малоголовый парень.
— Не знаю пока, до реки ещё не дошёл, — ответил Сотников, подходя к забору.
— Петька Скворцов вчера заходил, тоже рыбачит. На той неделе, говорит, сома поймал на пятьсот килограмм, — усмехнулся Василёк. — Врёт наверно. Это ведь корова целая — за лето не съесть.
— Да, пожалуй, преувеличил немного.
Разговор их прервала Тамара Алтуфьева, соседка Василька, сорокапятилетняя женщина с тяжёлым прямоугольным лицом.
— Здравствуйте! — сказала она нараспев, остановившись у калитки.
— Здорово, коли не шутишь! — весело ощерился Василёк.
Сотников, молча, кивнул.
— Чем занимаетесь, Сергей? Скучно вам, наверное, в деревне? — всё так же, нараспев, говорила Алтуфьева, со странной пристальностью вглядываясь в его лицо. — Вы бы к нам, на Опушку, почаще заходили. У нас тут весело бывает. Правда, Василёк?
— А ты наливай — ещё веселей будет, — нашёлся парень.
— Да ради бога. Сергей, выпить не желаете? У меня хорошая — очищенная, на апельсиновых корках настоянная.
— Спасибо. Как-нибудь в другой раз.
— Ловлю на слове, заходите обязательно. Борща моего попробуете. Вкусный я борщ варю, Василёк? — ворковала Тамара.
 Сергей взглянул на женщину, но наткнувшись на её взгляд, отвёл глаза в сторону. Постоял ещё минуту и, попрощавшись, пошагал к реке. Тропинка пробегала мимо дома Алтуфьевой, крыша которого едва проглядывалась в густой листве ивняка; двор с прилегавшим к нему огородом заслоняла глухая стена лопухов и дикой конопли.
 
Далеко уходить от деревни Сотников не стал. Шёл краем обрыва, время от времени забрасывая леску в воду, и вспоминал Тамару Алтуфьеву. Странное дело, общительная, доброжелательная, казалось бы, женщина, однако односельчане её недолюбливали.
 
Обосновалась Тамара в Семёновке лет десять назад. Переехала из села соседнего района с умственно отсталым шестнадцатилетним братом. Попытки сельчанок выведать у новоприбывшей, что-нибудь «эдакое» из её прошлого, оставались неудовлетворёнными поразительно долго. Причём Тамара не отмалчивалась — она с энтузиазмом начинала рассказывать о своей прошлой жизни, но в результате доярки выслушивали пространные, запутанные истории, в которых фигурировали неизвестные им люди. Словом, женщина обладала завидной способностью уходить от вопросов.
В разговоре Тамара всегда пользовалась напевно-воркующими интонациями, а на лице, при малейшей жалобе собеседника, появлялось выражение сострадания. Однако актрисой она была никудышной — в каждом её слове и жесте сквозила фальшь.

По слухам, женщина недавно рассталась с любовником — двадцатипятилетним художником Сергеем Буровым. Молодой человек был приятелем Ильдара Саитова — оренбургского живописца, владельца дачного участка в Семёновке — и частенько наведывался к нему в гости. Так вышло, что место для рыбалки, которое облюбовал Буров, находилось как раз позади огорода Алтуфьевой. Там якобы они и познакомились. Продолжался роман несколько месяцев, потом любовники повздорили. Поговаривали, что после размолвки с Тамарой молодой человек ушёл в запой и пил до изнеможения. Дело дошло до госпитализации. Бурова откачали, однако вылечить до конца его не удалось: пострадал мозг. Во время магнитных бурь он дико оживлялся: ревел дурниной, выл и мог, как говорили, нагадить в самом неподходящем месте.

За два месяца, что Сотников прожил в Семёновке, он видел Тамару считанные разы, и каждый раз она находила повод, чтобы с ним заговорить. За цепким её взглядом, за вкрадчивой манерой разговора чудилось Сергею нечто иезуитское, ассоциирующееся с вероломством, западнёй, ядом, отчего повышенное внимание этой женщины слегка его напрягало.

Сотников зазевался: легчайший рывок лески известил его, что наживка сорвана. Насадив на крючок личинку жука-носорога, он сделал ещё несколько забросов и двинулся дальше. За два часа он поймал только несколько мелких голавлей. Рыбалка не ладилась, Сергей решил возвращаться.

Он шёл у самой кромки воды, когда его окликнули. На верху обрыва стоял Альфред Алтуфьев, долговязый молодой человек лет двадцати пяти, брат Тамары. Выражение тупости на узколобом лице парня нивелировалось хитринкой, мелькавшей в бледно-голубых глазках. Альфред в деревне показывался редко. Говорили, что он постоянно кружит по окрестным сёлам в поисках шабашек, не брезгуя мелкими кражами. Пару лет отсидел: украл в Белом — административном центре бывшего совхоза — старенького ослика, зарезал и продавал мясо в том же Белом, выдавая за мясо косули. Его разоблачили и, слегка побив, сдали участковому. Тот бил уже по-настоящему, после чего, как говорили, ещё и надругался с помощью милицейской дубинки.

Альфред спустился с обрыва не вдруг: руки его были заняты подносом, прикрытым вафельным полотенцем. Остановившись перед Сотниковым, он не хуже заправского официанта — одним движением — сдёрнул полотенце. На подносе стояли стакан, наполненный золотистой жидкостью, и тарелка с салатом. Рядом с тарелкой лежала обёрнутая салфеткой ложка.
— Дядя Серёжа, Тамара просит вас попробовать, — с некоторым подобострастьем сказал парень.
Сергей прошёлся взглядом по верху обрыва, ожидая увидеть Тамару, но никого не заметил. Взял с подноса стакан, поднёс к носу: в благородный аромат цитрусовых вплеталась варварская нота перебродивших дрожжей. Он выпил половину стакана, съел ложку салата. Поблагодарив, достал сигареты.
— Покурить не желаешь?
Закивав нестриженой головой, Альфред взял сигарету, но протянутой ему зажигалки не заметил: не мог отрывать глаз от стакана с недопитым самогоном. Сергей посоветовал парню не стесняться. Молниеносно сцапав стакан, Альфред также молниеносно, в один глоток, выпил. Закурил и спросил:
— Не ловится рыба-то?
— Да, обиделись, наверное, давненько я к ним не заглядывал.
Парень улыбался, но по чуть напряжённому взгляду было видно — шутки он не понял.
— Дядя Серёжа, вы из Москвы приехали?
— Да, из Москвы. Только, знаешь, не нужно меня дядей называть. Поверь, до пенсии мне ещё далеко.
— А сколько вам лет?
— Тридцать.
— Не старый ещё, — ободрил его парень.
— А тебе сколько?
— Двадцать семь… вроде или двадцать восемь. Точно-то я не помню. Да плевать: в армию всё равно не возьмут.
— А что так?
— Маразм у меня. Мне дяденька на призывном пункте объяснил. И по голове погладил.
—о Не переживай, до свадьбы заживёт. Спасибо за угощение и привет сестрёнке. —

Сотников двинулся к дому, забыв через минуту и о забавном парне, и о его сестре. Однако в скором времени ему пришлось познакомиться с семьёй Алтуфьевых поближе.
Как-то после обеда, поработав в огороде, он решил посмотреть новости. Похлопал по карманам — телефона не было. Посмотрел по столам, заглянул в ящики кухонного буфета: безрезультатно. Потом вспомнил, что проверял почту во время перекура, сидя на крыльце. Но и там было пусто. 
Сотников обшарил весь дом, затем взялся за огород, предположив, что мог выронить телефон во время прополки. Тут его окликнули:
— Здорово, сосед! Хватит возиться, горб наживёшь. Иди перекури. — На крыльце сидел Пётр Скворцов.
Сотников подошёл, присел рядом.
— Телефон не могу найти, как провалился.
— Альфред Алтуфьев к тебе сегодня заходил?
— Нет, а что?
— Хм… он у тебя во дворе шнырял, до обеда ещё. Его башка нечёсаная тут мелькала. А где Альфредик побывал — там верняк недочёт какой-нибудь обнаружится. Так что не ломай голову, иди пока не поздно. Сплавит куда-нибудь — ищи потом, свищи…
 
Сергей отправился на Опушку. Во дворе Алтуфьевых огляделся: пара разваленных сарайчиков, кривой забор из жердей, коровьи лепёшки. Он зашёл в сени, постучал в дверь.
— Да, заходите, — ответил знакомый голос.
Он зашёл. Тамара, которая, как видно, собиралась открыть дверь, отступила на шаг, заулыбалась:
— Ой, Сергей! Заходите, заходите…. Прямо сюрприз! — Продолжая пятиться, она держала пред собой раскрытые ладони, словно приглашая гостя сыграть в ладушки.
— Здравствуйте, Тамара. — Сергей постарался сделать улыбку максимально тёплой. — Хотел вас поблагодарить. Не могу представить, как в домашних условиях можно создать такой замечательный… э… продукт. А уж салат… просто мечта!
 Говорившему всю эту чепуху Сотникову подумалось, что разговор напоминает репетицию какой-то глупейшей пьесы.
— Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас… всё как положено: чайку… то, сё…
Сергей сел. Женщина сноровисто накрывала стол, то и дело выбегая в сени к холодильнику. Сотников тем временем оглядывал более чем скромно обставленную комнату: железная кровать у стены, допотопный диван с валиками, его ровесник буфет, несколько стульев. За дверным проёмом — изголовье кровати с пышными подушками.
 
Скоро всё было готово. В центре стола, среди тарелок с закуской, красовался графинчик с золотистой жидкостью.
Он безропотно выпил две стопки самогона, закусил и за чаем приступил к разговору:
— Тамара, тут такое дело… Оставил телефон на крыльце, через полчаса хватился…
Улыбка с её лица пропала, взгляд сделался острым.
— Алька побывал?
— Похоже на то: Скворцов у меня во дворе его видел.
— Понятно. Ну что за человек? Никак спокойно ему не живётся… — Поднявшись, Тамара прошлась по комнате.

Взгляд Сергея скользнул по широкому заду женщины, которая нагнулась поднять упавшую с плиты тряпку. Не веря ощущениям, Сотников неожиданно возбудился. Внезапная реакция организма застала его врасплох. Он закинул ногу на ногу, но сделал это неловко, слишком поспешно. Губы женщины тронула улыбка. Поняв, что манёвр разгадан, Сотников начал краснеть.
— Не знаете, где сейчас Альфред? Связаться с ним можете? Если он телефон не вернёт, всё может осложниться. Ну… вы понимаете…
— Если б знать. Я его со вчерашнего дня не видела. И не свяжешься: своего-то телефона у него нет. Он частенько в Большой Чаге отирается, село такое. Километров двадцать отсюда. Вечерком заходите. Может, объявится.

Сотников шагал обратной дорогой и думал о своём физиологическом конфузе. Совсем он одичал, коли на задницу этой тёти Моти позарился. В ней привлекательности не больше, чем в половецких каменных бабах, тем паче она чуть ли не в матери ему годится. Может, афрозидиак использует? Она, говорят, дока по части трав.
В начале первого ночи в окно постучала Тамара, принесла телефон. Альфред вернулся вдребезги пьяный, но, тем не менее, увещевания сестры на него подействовали: он признался в краже. Телефон был спрятан в балагане — крохотной, заросшей кустами пристройке с боку дома.

Сотников об инциденте почти забыл, и всё же, отправляясь на рыбалку, Опушку стал обходить стороной. Рыбачить он любил, однако временами просто бродил по берегу, безотчётно отыскивая наиболее живописные уголки. Потом он кружил вокруг приглянувшегося места, как бы к чему-то примериваясь, как бы стараясь определить некую позицию, но для чего — сообразить не мог. Вскоре он получил намёк на возможную причину своей загадочной маеты.

Дом, стоявший напротив дома Сотникова, принадлежал оренбургскому художнику Ильдару Саитову. Уже с середины апреля Ильдар приезжал в Семёновку каждые выходные: начинал готовиться к весенним посадочным работам. И обязательно топил баню. Приглашал Сотникова. После бани они чаёвничали, а иногда, под настроение, пили водку, засиживаясь до ночи. Однажды, когда Сергей сопровождал приятеля на пленэр, тот предложил ему попробовать себя в живописи. Странное, двойственное чувство испытал Сотников: возможность что-то изобразить манила его и страшила одновременно. Он взялся за кисть, — и мир сузился до прямоугольного участка ландшафта. Всё остальное скрылось за многоцветным, но блеклым маревом; звуки слились в неясный отдалённый шум. Когда этюд был закончен, Сергей понял, что писал очень быстро. Это было видно по крупным мазкам и небольшим участкам незакрашенного холста.
— Где учился? — взглянув на этюд, спросил Ильдар.
— Политех окончил, — сказал Сотников. — Живописью не увлекался, хотя, кажется, четвёрка была по рисованию.
— Гм… странно…
— Что странного? Намалевал по-быстрому, да и всё.
— Не знаю уж, чего ты шифруешься, но меня не проведёшь. Ты ремесло знаешь, дружок, этого не скрыть. Ну да ладно, после баньки присядем, под рюмочку исповедаешься.

На следующие выходные Ильдар привёз Сергею старенькие, но вполне пригодные мольберт с этюдником, краски и десяток листов грунтованного картона. Сотников сложил художнический инвентарь в сенях за перегородку и на время забыл о нём.
Как-то вечером, приблизительно через неделю после своего живописного дебюта, Сергей лежал на диване. Светила настольная лампа, за окном слышались мирные звуки деревенского жития. Однако, против обыкновения, ни птичьи трели, ни телячье муканье Сотникова не умиротворяли — он чувствовал смутное беспокойство, как будто забыл о чём-то важном. Он поднялся с дивана, какое-то время бесцельно слонялся по комнатам, потом вышел в сени. Заглянул за перегородку, взял в руки лист картона и вдруг понял, что ему просто необходимо обжить это пустое белое пространство, заселить — неважно, чем или кем — деревьями, облаками, людьми. Через несколько минут с кистью в руке он стоял перед мольбертом.

Проснулся Сотников с тяжёлой головой: в доме было не продохнуть от едкого запаха масляной краски. «Сука!» — выругался он, осмотревшись. С мольберта, с подоконников, со стола на него смотрели «черногубые демоны». С высокомерным пренебрежением на белых лицах они протягивали Сотникову жёлтые шарфики. Он вышел на крыльцо. Хотел закурить, уронил зажигалку: пальцы сотрясал тремор. Вернулся в дом и встал столбом, не зная, что делать. То ли зарычав, то ли застонав от бессилия что-либо решить, он рванул дверцу холодильника. Выпил полстакана водки.
Думал о наваждении. Судя по всему, он провёл за мольбертом не один час, но помнил только лихорадочную торопливость, с которой он писал надменные лики, стремясь добраться до сути; помнил, как она, эта суть, — причина преследовавшей его напасти — ускользала от него, растворяясь в мрачном экстазе.

Водка не подействовала. Сотников взял бутылку, вышел на крыльцо и пил прямо из горлышка. Вскоре к нему присоединился Николай Сивко по прозвищу Рифлёный. Он проезжал на велосипеде мимо дома Сотникова, возвращаясь из соседнего посёлка с литровой бутылкой самогона.

Николай поселился в Семёновке два года назад, переехал из пришедшего в упадок села Святые Ключи. Прозвище получил уже на новом месте жительства. Причиной послужила незаурядная внешность Николая — лицо тридцатипятилетнего мужчины было изборождено многочисленными глубокими морщинами.

Они ушли с крыльца, примостившись позади дома в тени акации. Выпивали, закусывали хлебом с перьями лука, которые срывали прямо с грядки. Больше говорил Николай. Его не оставляла ностальгия по родным местам. Из Святых Ключей село давно переименовали в Скотобойню. Народ там обитал лихой, поголовно пьющий или же подсевший на тяжёлые наркотики. Поминутно вздыхая, Николай рассказывал о вопиющем происшествии накануне Великого поста. На богомольное собрание старушек ворвался некий Захар по прозвищу Оглобля, одурманенный какой-то синтетической дрянью и вооружённый цепью от бензопилы. Две пенсионерки, посечённые острейшим инструментом, погибли на месте, ещё одна позднее скончалась в больнице. Жертв могло быть больше, если бы не хозяйка дома восьмидесятилетняя Матрёна Бородина. Отважная женщина сумела проскользнуть в сени, взяла там острогу — и сразила негодяя. Получилось у неё, по словам рассказчика, вполне кинематографично: ударила в затылок, остриё вышло из глаза.

— Уж как они, болезные, кричали! Что твои гиены выли, — вздыхал Николай, описывая страдания старушек.
— Гиены не воют — они хохочут, — заметил Сотников. — Ну, или вроде того…
— Что?.. Ты хочешь сказать, им весело было?
— Про гиен ты сказал, не я.
— Ты чего мне башку морочишь?! — вспылил Николай. — Посмеяться решил? Дай-ка, мол, деревенщину уму-разуму поучу. Так что ли?
Через минуту, рыча и матерясь, собутыльники катались по грядкам. Более крупный Сотников подмял под себя Николая и ударил головой в лицо. Рифлёный сместился ниже и вцепился зубами в бок Сотникова. Ни боль, ни звериная ярость соперника не помешали Сотникову уснуть. С трудом выбравшись из-под храпевшего оппонента, Николай ушёл с заплывшими глазами. Искусанный Сергей остался спать на грядке с луком.   
 
Проснулся он от холода; болели голова, тело. Сотников зашёл в дом, где по-прежнему воняло краской, задрал футболку: бок с правой стороны был покрыт кровоподтёками с чёткими следами зубов. Сергей достал из холодильника полбутылки сухого вина, выпил прямо из горлышка и вышел на улицу.
Был поздний вечер. Посреди деревни желтел огонёк. Свет горел во дворе Авдотьи Громовой, известной на всю округу скандалистки. Полуночничал обычно Святослав Олегович Холмогоров, сожитель хозяйки. Сотников раздумывал, поглядывая в сторону утонувшей в темноте Опушки. Ему вспоминался визит к Тамаре Алтуфьевой, во время которого он неожиданно для себя возбудился. Тогда спонтанная реакция организма показалась Сергею физиологическим казусом, теперь его восприятие переменилось: образ немолодой женщины с топорной внешностью вызывал в нём непреодолимо-острое влечение. Сотников стоял, раздув ноздри и вытянувшись в сторону Опушки, словно сеттер, учуявший добычу. Он уже готов был идти, но остатки здравомыслия или что-то другое заставили его развернуться в другую сторону. Он пошагал на огонёк. 
 
Под навесом за длинным дощатым столом сидел Святослав Олегович, тщедушный мужчина под пятьдесят с унылыми вислыми усами. Перед ним лежали пучок зелёного лука, кусок хлеба и стояла рюмка. Увидев Сотникова, Холмогоров раскинул руки.
 — Милости просим! — сказал он. — Ещё одна неприкаянная душа… Проходи, друг мой, проходи. Выпей, не побрезгуй: из одной рюмки придётся, — продолжал он, доставая из-под стола бутылку и бросая вороватый взгляд на крыльцо. — В дом не сунешься: овчарка моя не дремлет.

Сев напротив хозяина, Сотников выпил, макнул пёрышко лука в насыпанную на стол щепотку соли, зажевал. Святослав Олегович тоже выпил, снова наполнил рюмку, подвинул Сергею.
— Лизни, сынок. Между первой и второй промежуток небольшой.
— Спасибо, — сказал Сотников, — если нужно, я заплатить могу.
Холмогоров так энергично замотал головой, что едва не свалился со скамейки.
— Ни слова больше! — Он погрозил пальцем и, нахмурив брови, добавил: — Ты знаешь, друг мой, что тучи сгущаются?
— Тучи?.. — Сотников взглянул на небо.
— Не туда смотришь, Серёжа, — изрёк Святослав Олегович, — на запад смотри.
— А… вы об этом…
— Да, об этом. Подступает, потявкивает, покусывает иродово племя. Никак в толк не возьмут негодяи, что Россия — это как… — Холмогоров завертел головой и, увидев лежащего неподалёку бычка с рахитично раздутыми и измазанными навозом боками, указал на него пальцем. — Вот как этот… богатырь. А они, они — вот что! — Оскалившись, встопорщив усы, он хлопнул себя по шее и продемонстрировал Сергею раздавленного комара. — Да я знаю, знаю, — продолжал он, распаляясь, — экономика и, то и сё. Но! Как им пришло в голову, что Россию можно нагнуть?! Как?!
— Так! — раздалось с крыльца. — Сам пропойца и москвича хочешь с панталыку сбить? — Скрестив на груди руки, в махровом до пят халате, на крыльце стояла Авдотья.
— Не вините супруга, — сказал Сотников. — Я, знаете ли, сам запил: неприятности…
— Слышали, — перебила его женщина, — с бабой разводишься. Нашёл о чём горевать. Ты парень видный, один не останешься. Я вон, к примеру, не откажусь. Только скажи: чучелу эту усатую уморю как-нибудь, да и айда ко мне жить. Шучу, — хохотнула она. — Старая стала, придётся уж с геморроем этим пучеглазым век доживать.
— Вы не подскажете, где можно спиртного купить? — Неожиданно для себя Сотников понял, что для него этот вопрос аналог монетки, которую подкидывают, чтобы принять решение, не думая. Впрочем, подспудно он знал, что в любом случае пошёл бы туда, в заросшее чертополохом логово.
— На Опушку иди, там тебе за одну услугу хоть корыто нальют.
— Услугу?..
— Всё. Дальше соображай сам, — отрезала Авдотья и вдруг рявкнула: — Эй, охламон! Бегом спать!
 Святослав Олегович подчинился, и Сотников остался один. Через минуту он шагал в сторону Опушки.

Окружённое ивняком подворье пересекала полоска света, падающая из окна веранды. Сотников приблизился к зашторенному окну, постучал. Почти сразу дверь веранды распахнулась.
— Заходите, заходите, Сергей, — с ласковым напором пропела Тамара, пропуская его в дом.
Сотников зашёл. У окна — накрытый стол: среди тарелок с закусками красовался графинчик, наполненный заветным напитком. Тамара подвинула стул.
— Присаживайтесь, Сергей, не стесняйтесь.
— Я не вовремя? Ждёте кого-то?
— Вас и ждала. Один, думаю, человек… на новом месте. Вдруг, думаю, пообщаться захочется, а зайти не к кому. Вот и накрыла.
Сотников сел к столу. Тамара разлила самогон. Себе — рюмку, Сотникову — половину двухсотграммового стакана. Присев, приподняла рюмку.
— Ну, давайте выпьем, Сергей. Разгоним, как говориться, тоску.
Совсем рядом переливисто журчал перекат, в окно сочилась прохлада. Мысли в мутной голове Сотникова играли в чехарду. Не так уж эта женщина уродлива и стара, слишком он привередлив. И плюсы есть — вон какие «дыни» распирают застиранный ситец! В ней даже изюминка имеется: этакий двойной взгляд — то шавочкой-подлизой смотрит, то вдруг зыркнет, будто шилом проткнёт. Тут же в Сотникове поднималась желчь. Похоже, эта дремучая бабища рассчитывает каким-то образом его использовать. Что ж, пусть попробует. Диссонансом к циничным мыслям выступала призрачная ипостась Сотникова: «Опомнись, не поддавайся наваждению, тебе не место здесь. Ступай к себе, мечтай, думай, пиши картины…» — молил слабенький голосок, пропадая в сивушном тумане.

— За вас, Тамарочка, и давайте на «ты», чего нам церемониться.
Потом Тамара уходила наполнять опустевший графинчик, затем ещё раз…
Проснулся Сергей около полудня в её кровати. Чувствовал он себя — против ожидания — не так уж плохо. Вспомнив, как провёл ночь, криво усмехнулся. «Ну, дружок, с возвращением на жеребячью стезю! Всё правильно: от себя не уедешь, не спрячешься», — думал он, продолжая кривить губы.

Завтрак Тамара организовала прямо у кровати на двух табуретах, застеленных вафельным полотенцем. Женщина была немногословна, однако губы её прятали довольную улыбку. Сергей выпил кружку крепкого чая, через силу съел бутерброд и отправился на речку.

День выдался пасмурным и Сотников был тому рад: хмурое небо как нельзя лучше гармонировало с его настроением. Прохладная вода и энергичный кроль взбодрили его. Ныряя, он старался как можно дольше оставаться в сумрачной, зеленоватой глубине, где царили тишина, покой и прохлада. Вынырнув в очередной раз, он увидел Тамару с братом. Альфред, как и в первую их встречу, держал перед собой поднос; Тамара стояла с приготовленным полотенцем.
Сергей вышел из воды и, взглянув на Тамару с Альфредом, внутренне поморщился, ибо голова его теперь стала почти ясной. Но он этой ясности не желал, поэтому, не раздумывая, выпил полстакана самогона, поднесённого Альфредом. Затем насухо вытерся и заставил себя улыбнуться:
— Здравствуй, дружок. Где пропадал?
Альфред неопределённо махнул рукой, задав обязательный вопрос:
— Тёплая вода?
— В самый раз, — ответил Сергей и прибавил, сам не зная зачем, с интонациями некоего собирательного шоумена: — Большущее вам спасибо, друзья!

                4

Шёл первый час ночи. Раздетый по пояс Сотников сидел, развалившись в просторном кресле-кровати, которое Альфред специально для него перетащил из комнаты в веранду. За окном всё так же шумел перекат, старенькая магнитола напевала что-то из девяностых. Со стаканом самогона в руке Сергей смотрел в окно.
— Слушай, как ты эту самогонку делаешь? — спросил он, не глядя на сидевшую напротив Тамару. — Пью уже вторую ночь и вроде ничего… не болею.
— С углём берёзовым она у меня отстаивается, через чай пропускаю. Много всяких способов…
— Ладно, чёрт с ней, с самогонкой. О себе что-нибудь поведай.
Чуть позже Сотников пожалел о своей просьбе. Ему пришлось выслушивать унылое повествование о жизни забытой богом деревни: о вечном безденежье, о зловредных соседях, о пьянице отце, погибшем нелепо и бездарно — его забодала корова. Правда, когда Тамара добралась до Александра Ушакова, её бывшего сожителя, рассказ приобрёл некоторую динамичность и даже экспрессию. Сашка, по её словам, только и делал, что пил, бил (её с Альфредом) да по бабам шастал. Она терпела: любила негодяя за виртуозную игру на гармони. В итоге музыкант избил брата с сестрой до кровавой рвоты. У Тамары диагностировали переломы обеих рук, челюсти и пяти рёбер. Альфред пролежал в коме полтора месяца, после чего у него начались неполадки с головой.

— Табуретом бил, — уточнила Тамара, — хотя в десанте служил, приёмы разные знал. Такой уж был человек: за чтобы не взялся, что бы ни делал — всё на совесть, всё от души! И знаешь, ведь простила бы стервеца: до чего переливчато на гармошке играл! Не дождалась — зарезали в зоне.
— Ну, давай, радость моя, — сказал Сотников, приподняв стакан, — за ВДВ.
Они посидели ещё с полчаса и перебрались в спальню. Тамара захватила с собой магнитолу и когда включала её, Сергей невольно напрягся, ожидая услышать что-нибудь «металлическое». Однако из магнитолы выпорхнул лёгкий, благозвучный «Спейс».
 
Сотников был пьян, мрачен и связь с Тамарой воспринимал как акт самоистязания. Сардонически усмехаясь, он слушал, как женщина гремит посудой: знал, что сначала появится тазик с подогретой водой, затем последует Процедура. Уже в первую их ночь Тамара — с официально–торжественным видом — объявила, что имеет обыкновение начинать «все эти дела» с омовений.
На следующий день Сотников выспался, искупался, но всё равно чувствовал себя вялым. Полежал на песке и побрёл к дому Тамары. Там его ждал обед. Есть он не хотел, но начав с неохотой, вошёл во вкус. Съел большую порцию рагу с мясом и попросил добавки.
После обеда решил сходить домой. На крыльце, будто поджидая его, сидел Скворцов.
— Явился, не запылился! — воскликнул Пётр, вздёрнув выгоревшие, сивые бровки. — Куды ж ты пропал? Бутылка с тебя: огород твой полил, даже вон тяпкой кое-где прошёлся!
Сергей покурил с Петром на крыльце, отвечая на его вопросы или неопределённым мычанием, или же ссылаясь на амнезию на почве пьянства, чем немало соседа разочаровал. Пообещав расплатиться за поливку огорода, Сотников от него отделался.
Он зашёл в дом, заглянул в спальню. В сумрачной, с завешанными окнами комнате всё ещё пахло краской. Скомканная постель, расставленные как попало этюды с чёрногубым демоном — пристанище сумасшедшего. На Сотникова накатила дурнота, он выскочил на крыльцо: его вырвало.

Он пошагал на Опушку, но остановился: из-за кленовой рощицы вывернула «Нива», за ней следовал «Чероки». Возле дома Ильдара Саитова машины остановились. «Значит, суббота сегодня, — сообразил Сотников, — коли Ильдар с компашкой пожаловал». Художник нередко приглашал коллег в собственноручно построенную баню, которой очень гордился. На этот раз приехали пять человек, Сотников был знаком со всеми. Он подошёл, пожал руки.
— Здорово, анахорет! — приветствовал его Ильдар. — Куда собрался? Баню не прозевай.
— Ну, если приглашаешь…
— Охапку дровишек с тебя — берёзовых. А то у меня только клён с осокорем остались.
— Сделаем.

У Сотникова имелась небольшая поленница берёзовых дров (осталась от предыдущих хозяев). Сергей нагрузил на тачку пару охапок, отвёз к бане Ильдара и вернулся домой. Сидел у окна, смотрел на балагурящую компанию с каменным лицом. Он был далёк от их незамысловатого, ясного мира. Ему не хотелось общения, но вот помыться он считал необходимым: несмотря на купание и Тамарины «процедуры» его преследовало ощущение немытого тела.

Через два часа баня была готова. Стол в предбаннике хозяин накрыл по-праздничному: он любил совмещать баню с обильной трапезой. Среди художников был и Сергей Буров, бывший любовник Тамары. Под два метра ростом, широкий в кости парень, тем не менее, производил жалкое впечатление. Старенькая футболка с растянутым воротом висела на нём как на пугале, на измождённом лице углами выступали скулы.

Сотников попарился, облился холодной водой и ради приличия присел за стол. От водки он отказался, налил себе кружку кваса. Говорили о рыбалке, о живописи, о достоинствах самогона и в связи с этим вспомнили Тамару.
— Ты её самогон пробовал? — спросил кто-то у Ильдара.
— Нет, не приходилось, — ответил тот и добавил, неопределённо мотнув головой: — У Петьки Скворцова надо спрашивать: он у неё вроде дегустатора, ну, наверное, ещё и…
— Не сметь! — давая петуха, прокричал Буров. Он вскочил из-за стола, полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, упало, обнажив причинное место. На глазах молодого человека блестели слёзы гнева и восторга. Столь мощно выраженные эмоции на аскетическом лице парня придавали его порыву оттенок античной трагичности. Впечатление портил уткнувшийся в тарелку с салатом пенис.
— Ты чего, Сергей? — встревожился Ильдар. — Я ничего такого не имел…
— Её имя не называть! — заявил Буров и предостерегающе поднял палец.
— Аминь, — сказал Аркадий Васкин, друг Бурова, и добавил: — Ты про салат-то, Серёжа, не забывай — помешивай, быстрее остынет. Все захохотали. Буров растерянно улыбнулся и стал одеваться.
— Ты осторожней с ним, — сказал Аркадий Ильдару, когда Буров вышел, — орать начнёт, всю округу на уши поставит. Совсем парень поплохел. Заглянул тут к нему недавно: все стены в мастерской какой-то дрянью обвешал — замки, костёлы со шпилями и везде у него ночь. Короче говоря, тоска зелёная.

Вечером Сотников снова сидел за столом в веранде. Тамара — напротив.
— Слушай, а что у вас с Серёгой Буровым было? — спросил Сергей.
— С Буровым? Это кто?
— Да художник же, к Ильдару приезжает.
— А! Это большущий такой, который мимо меня на рыбалку ходил?
— Так ты что, не знакома с ним?
— Ну… как сказать… Заходил пару раз, воды попить. Потом Алька как-то раз приводил, зачем уж и не помню. Борщом его угостила, налила стопочку. А чего ты спрашиваешь? Уже насплетничали небось?
Тамара говорила естественным тоном, но всё же в глазах её промелькнула жёсткая насторожённость. Сергей это заметил и подумал: «Врёт».
— У Ильдара в бане мылись, болтали… разное. О самогонке речь зашла, ну и о тебе вспомнили. Буров бормотал что-то невразумительное, не помню точно. Вот я и подумал…

Час спустя Сотников лежал, раскинув руки, занимая почти всю кровать. Глаза его были закрыты, но он не спал. Притулившись на краешке кровати, Тамара поглаживала его запястье.
— Сергей, тут недалеко местечко есть такое… славненькое. Там, не знаю, как сказать… энергия какая-то что ли. В общем, усталость снимает, успокаивает. Не хочешь туда прогуляться?
— Сейчас, что ли?
— Необязательно, когда захочешь, тогда и сходим. Вечерком как-нибудь. Бутылочку возьмём, закусить... Тебе там понравится.
— Сходим. Ты это… отравы мне своей плесни.
— Не надо так называть. Нехорошо, — пропела Тамара. Она поднялась и вдруг сказала, повысив голос: — Алька, из веранды самогонки принеси. В банке там… за холодильником.
Сергей поднял голову.
— Ты чего? Какой ещё Алька? — спросил он.
Выяснилось, что Альфред регулярно за ними подглядывает. Сотников хотел было возмутиться, но передумал. Этой ночью они пили втроём. Сергей смутно помнил оргию, что вертелась чёртовой каруселью в избушке, заросшей чертополохом: танцы, вернее, дикое кривляние обнажённых тел, взвизги, хохот, что-то ещё — совсем уж непотребное. Очень скоро ошеломлённый количеством выпитого самогона Сотников, точно боксёр после крепкой зуботычины, впал в состоянии грогги — то плыл куда-то, то падал, то воспарял.

На другой день он сидел в кресле и, положив руки на стол, смотрел в окно. Ему было плохо. Похмелье усугублялось смутными воспоминаниями о тошнотворном ночном загуле. Подошла Тамара, о чём-то его спросила. Сергей вопроса не понял. Несколько мгновений он смотрел на неё пустыми глазами, потом снова отвернулся к окну. Спросил:
— У тебя выпить осталось?
— Сергей, ты чего такой? Плохо?
— Нет, замечательно, — буркнул он.
Тамара зашла в комнату и через минуту вернулась с банкой самогона. Поставила на стол.
— Вот. Подожди минутку, я закусить принесу. — Она снова ушла в комнату.
Сотников налил стакан до краёв, в несколько длинных глотков выпил. Тамара принесла тарелку с закуской и неслышно удалилась. Он взял огурец и, сгорбившись по-стариковски, стал жевать.

Этой ночью он спал один в веранде, собираясь принять, наконец, какое-то решение, однако намерение это оказалось лишь пьяным вдохновением. Через несколько минут после того как Тамара выключила свет, Сотников уснул.
Он брёл по улицам странно знакомого ночного города. В окнах — ни единого огонька. Темнели силуэты потушенных фонарей. Поднимающиеся вверх улицы, развёртывались перед ним с необыкновенной скоростью. Сотников остановился перед зданием с глухим фасадом, верх которого скрывала мутная пелена туч. Он оглянулся на лежащий внизу город: в путанице переулков светилось окно. С тоской взглянув на золотой огонёк, что сулил ему уют и покой, Сотников развернулся и пошагал к лестнице, ведущей в мрачную цитадель.

Ступени предназначенные, казалось, для великанов, он преодолел мгновенно. В конце лестницы обнаружилась дверь с цифрой 17. Он открыл дверь — и отшатнулся: из зала, утонувшего в жемчужном мареве, ударила волна дичайшей какофонии. Кто-то остервенело рвал скрипичные струны, где-то обречённо выли, стонали и ревели дурными голосами. Он сделал несколько шагов и, потрясённый, остановился. На полу, вывалив полуметровой длины язык, раскорячилась обнажённая женщина, а жабоподобное существо с урчанием терзало её промежность изогнутым клювом.
Чуть дальше в помещении с прозрачными стенами метался окровавленный человек, совершая на единственной ноге немыслимые кульбиты. Калеку преследовала стая похожих на освежёванных кошек тварей, которые рвали его, лишая остатков кожи.
Рядом с прозрачной камерой пыток страстно целовалась пара — молодой человек атлетического сложения и крохотный старичок. Юноша стоял, опустившись на колено, старец, похожий на засушенное насекомое, прильнул к нему в долгом поцелуе. Неожиданно отпрыгнув в сторону, старик с гиканьем ударился в пляс; с изгрызенным до костей лицом атлет повалился навзничь.      

В центре бесовского аттракциона возвышалось изваяние гарпии с ангельски прекрасным лицом. К массивному постаменту был прикован обнажённый человечек женоподобного сложения. Склонив шею, с распяленным в плаче ртом, он неотрывно смотрел на свою грудь, которая самым противоестественным образом то вспучивалась, то опадала. Внезапно прикованный пронзительно закричал, и — грудь его взорвалась, извергнув облако кровавой взвеси. Из разверстой грудины вывалилось нечто, напоминающее обезьяну с головой летучей мыши. Существо поднялось на ноги, отряхнулось, разбрызгивая кровь, и начало расти, ежесекундно увеличиваясь в размерах. Статуя гарпии ожила: с клокочущим воплем чудовище спикировало на новорождённого уродца, и очень скоро на полу осталась только горстка изорванных потрохов. Гарпия вернулась на постамент, осмотрела зал и остановила взгляд на Сотникове. Губы чувственного рта раздвинулись в улыбке; когти сжались на краю постамента, посыпалась каменная крошка. Сотников разом ослабел, ноги его подогнулись. В этот момент на спину ему легли невидимые ладони, из которых потекли тепло и энергия. «Лети», — тихо сказал голос. Ощутив за спиной крылья, Сергей ласточкой порхнул к выходу, а затем — в небо.

Проснулся Сотников с двояким чувством: облегчением от закончившегося кошмара и сожалением о прерванном полёте. Футболка была мокрой от пота. Время: начало пятого утра. Сотников снял футболку, бросил на стул, и тут же его пробил озноб. Он поднялся, выпил полстакана самогона и подумал: «За считанные дни я стал настоящим алкоголиком, синюгой, синячком. Неужели так бывает?..» 
Прежде чем снова лечь, он решил разобраться с зудящей на окне мухой. На редкость крупная чёрная бестия торкалась в стекло, то басовито гудя, то срываясь на истеричное «визжание». С третьей попытки Сотников накрыл насекомое ладонью и, брезгливо сморщившись, придавил к стеклу. Отнял ладонь: муха оставалась на том же месте и спокойно «умывалась». Он пригнулся к окну, вгляделся: муха находилась по ту сторону стекла. Чертыхнувшись, Сергей прилёг. Закрыл глаза и потянул на себя край одеяла, на котором лежал. Одеяло не поддавалось. Он дёрнул, потом ещё раз — безрезультатно. Рыча и скалясь, Сотников рвал одеяло, пока не выбился из сил — и расплакался. «Что за дьявольщина происходит, а? — всхлипывал он в подушку. — За что меня так-то? Может, кто объяснит, а? Иие-х… сучий ты потрох! — вздрагивая плечами, рычал Сотников. Всласть наплакавшись, он уснул.
 
Проснулся около полудня, взял полотенце и отправился на речку. Погрузившись в прохладную воду, он вдруг подумал, что хорошо бы ему обернуться рыбой, каким-нибудь голавлём и остаться в этой жёлто-зелёной полупрозрачной прохладе навсегда, чтобы не видеть больше ни солнца, ни людей. «А ведь это можно устроить в любой момент, — мелькнуло у него. — Бульк — и нирвана. Хорошая мысль — это будет моим запасным выходом».

Вскоре после купания он почувствовал слабость, его зазнобило, потом пробил пот. Он ушёл в комнату, лёг на кровать. Тамара поставила на табурет у его кровати банку с морсом и вышла. Вернулась с бутылкой наполненной тёмно-коричневой жидкостью. С многозначительным видом продемонстрировав бутылку Сергею, сказала, что эта настойка хранилась в погребе четыре года.
Он выпил. Чуть горчивший напиток был сладок, а пряный аромат лесных трав изгнал из носа, прочно там обосновавшийся сивушный запах. Через несколько минут Сергей обильно пропотел, а через полчаса поднялся с кровати в превосходнейшем расположении духа.
— Сердце моё, из чего ты эту настойку сварганила? — спросил он Тамару. — Настоящая живая вода!
— На травках настаивала, на девяти травах. Ты их всё равно не знаешь. На вот, ещё рюмочку выпей и всё пока. Перед сном ещё одну можно.
Сергей выпил рюмку замечательного напитка и на этот раз ощутил лёгкое опьянение.
— Может, погулять сходить? — Сергей откинулся в кресле, заложил руки за голову. — Ты, помнится, о местечке каком-то упоминала… энергетическом.
Губы Тамары тронула улыбка.
— Давай поближе к вечеру, а пока можешь самогоночки выпить. Не бойся, хуже не станет.

Наступил вечер. Сергей шагал за Тамарой по сумрачному лесу на неверных ногах. Он был пьян, и хорошее настроение не покидало его. Даже от комаров, которых было великое множество, он отмахивался с благодушной улыбкой.
— Мазь-то от комаров не взяли. Выпьют у нас кровь, и станем мы с тобой по лесу блукать, как вурдалаки какие-нибудь. Грибников будем отлавливать, кровь христианскую сосать, — болтал он.
— Господи, Сергей, как тебе только в голову такие страсти приходят. А насчёт комаров не беспокойся: там место чистое — ветерком продувает.
Тропинка свернула в прибрежную полосу тальника и, попетляв там, вывела их к песчаной проплешине. Неподалёку шумела река.
— Вот и пришли, — почему-то шёпотом сказала Тамара. — Видишь? Пойдём к нему… — Она направилась к выглядывающему из песка камню.
Сергей удивился:
— Вот так глыба! Всю округу обходил, а таких не видел. Странно…
— Это не простой камень, Сергей. Потом поймёшь.
— Ясно, что не простой, верх-то вроде стесанный. Похоже, алтарём когда-то служил. Не исключено, что и людей на нём резали.
— Вот что значит образованный, умный человек — только глянул и уже всё знает, — заметила Тамара без тени иронии.
— А ты будто свидетельствуешь, что так и было, — хохотнул Сотников.
— Так и было, Серёжа, так и было.
Она зашла за камень, покопалась в сумке. Вскоре появился отсвет огня. Сумерки густели, наступала ночь. Невдалеке послышался шум шагов, и через минуту у камня возникла тёмная фигура. Тамара спросила:
— Принёс?
— Принёс, — буркнула фигура.
Сотников узнал голос.
— Альфредик, присаживайся с нами, выпьем, — пригласил он. Не откликнувшись, парень скрылся в темноте.
— Сергей, — позвала Тамара, — подойди сюда, пожалуйста.
Женщина стояла у камня с чем-то белым в руках. Сотников всмотрелся: она прижимала к груди гуся.
— Зачем тебе эта птичка? На шашлык, что ли?
— Перережь ему горло.
— Да брось ты его к чёрту, прогулялись и хватит.
— Пожалуйста, сделай, как я прошу. Это важно! — Тамара повысила голос.
— Ты что, жертвоприношение замыслила? Смешно…
— Сергей! Ты сделаешь или нет?
— Дай сюда! — Он выхватил у неё птицу. Гусь бешено вырывался.
— Нож! — с раздражением крикнул Сергей и, схватив гуся за шею, прижал к камню.
Тамара вложила ему в руку нож. Двумя движениями Сотников перерезал птице шею.  Бьющуюся в агонии тушку у него выхватила Тамара. Одной рукой она прижимала гуся к себе, другой, вытянув обезглавленную шею, кропила кровью камень. Бросив птицу на землю, подошла к Сотникову.
— Положи руку на камень, — прошептала она.
Хмыкнув, он выполнил её пожелание. Камень был тёплым. Не придав этому значения, Сотников хотел спросить: не встать ли ему на колени? И в этот момент он ощутил вибрацию. Вглядываясь в неразличимую в темноте поверхность монолита, он старался убедить себя, что ему просто почудилось. Однако камень продолжал вибрировать, а тепло стало ощутимее.
— Ты чувствуешь? — спросила Тамара шёпотом, прижимаясь к его руке.
— Да.
Вибрация прекратилась. Сотников отнял от камня руку. Тамара достала из сумки тряпку и стала протирать поверхность камня.
— Присядь рядом, Сергей, или приляг. Сейчас мы с тобой погадаем, — сказала она, присаживаясь к костру.
Сотников прилёг на расстеленное одеяло. Женщина бросила в огонь тряпку, опустилась на колени; поднялась чёрная струйка дыма, запахло палёным. Тамара пригнулась к костру.
— Смотри внимательнее… — прошептала она. Неверный свет слизнул с её лица наносную благопристойность, в залитых тенью глазницах вспыхнули искры — то ли отблеск костра, то ли огонь безумного фанатизма. Сотникову стало жутко.
— Ты видел? — шептала Тамара. — Видел?
Наваждение кончилось: перед ним сидела обычная немолодая женщина с грубоватыми чертами лица, в которых не было ничего зловещего.
— Что я должен был увидеть? Призрак убиенного гуся?
— Зря шутишь, Сергей, это ведь тебя касается.
— Ты сама-то что видела?
— Обезьяну. Не знаю уж как, но обезьяна сыграет важную роль.
— Где сыграет? В Большом театре? — Неожиданно для себя Сотников разозлился. — Хватит чушь молоть! Гуси, обезьяны… Ты сама-то себя слышишь?
— Поняла, Сергей. Рот на замок.

Возвращались уже при свете луны. Подошли к дому.
— Подожди минуту, — сказала Тамара и нырнула в заросли ивняка, откуда пробивался неяркий свет.
«Балаган, наверное, Альфредов», — подумал Сергей и вдруг отчётливо услышал жалобное, то ли овечье, то ли козье блеяние.
— Гуся Альфреду отдала, чтобы ощипал, — сообщила Тамара, выходя из кустов.
— У него там овца или коза? Ты смотри, как бы его снова не упаковали. Смешно за такую ерунду сидеть.
— Как же, послушает он меня… Да и пусть, — хихикнула Тамара, — пускай развлекается: девки-то не дают…

Ночь длилась бесконечно. В мутноватом свете красного карлика взлетали и кружили каскады космической музыки. Вливаясь в него бодрящим потоком, музыка преобразовывалась в энергию, которая рвалась наружу через сакральный орган, проникший в тропические глубины некоего организма. Ему, то есть абстрактной вселенской сущности, было совершенно всё равно, чей это организм — главное было в процессе.
— Ох, до чего хорошо было! — заметила Тамара.
 Обнажённый Сотников поднялся с кровати, подошёл к столу. Выпил полстакана самогона и, развалившись на стуле, закурил. Тамара смотрела масляными глазами.
— Красотища какая! — сказала она с чувством и предложила: — Если хочешь, выпей той настоечки.
Сергей выпил. Вскоре к ним присоединился Альфред. В дальнейшем Сотников, хоть и с трудом, припомнил события той ночи. Они все вместе, в чём мать родила, водили хоровод и пели хором что-то разудалое. После хоровода Сотников декламировал стихи Есенина, говорил Тамаре с Альфредом, что любит их как родных детей, и называл их «детушками». Чуть позже, заподозрив Альфреда в непочтительности, он отвесил парню мощнейший пинок пониже спины. Альфред плакал. Затем Сергей принуждал Тамару танцевать тверк. Попытки тяжеловесной сорокапятилетней женщины соблазнительно «играть» ягодицами провалились: выглядела она смехотворно. Сотников гневался: «Интенсивнее! Страсти не вижу, бегемот ты этакий!» — кричал он ей. Потом он выпил ещё, раскис и уснул.   

Он теперь не помнил ни числа месяца, ни дня недели. Сны, сконструированные из праха, зловония и мутных туманов, больше его не страшили — они стали продолжением его новой реальности. Особое место в его снах занимал Город. Сотников скучал по улицам с потухшими фонарями, скверам с засохшими деревьями и покрытыми пылью фонтанами. Он возвращался в Город, словно в полузабытую страну детства. По утрам, глядя во двор с кривым заборчиком, коровьими лепёшками и грязными курами, он с недоумением хмурился, ибо всё ещё находился там, в мире благодатной тишины и лунного света. И даже гарпия теперь не пугала Сотникова: его влекло к хозяйке кровавой мистерии — чудовищу с девичьим лицом.

                5

Смеркалось. Присев на корточки, опустив ладонь в воду, Сотников смотрел на лёгкие завихрения вокруг пальцев. От неудобной позы затекли ноги, но вставать не хотелось: он был во власти ленивой истомы.
 Поднялся ветер, небо заволокло. Сергей побрёл к дому Тамары. По дороге гадал, что «тётя Мотя» придумала на ужин. Зашёл в веранду и крикнул:
— Мартын!
Дверь из комнаты приоткрылась.
— Сейчас, Серёженька, минуточку подожди, — проворковала Тамара.
Недовольно поморщившись, он сел в кресло. Однажды пьяному Сотникову — а пьян в той или иной степени он был всегда — пришла в голову «оригинальнейшая» мысль, и он стал называть Тамару редко употребляемыми мужскими именами. «Поликарп, бокал игристого мне! Живо!» — орал он в пьяном кураже, заходясь хохотом. Поначалу женщина обижалась, но, смирившись с глумливой причудой любовника, стала откликаться на Арнольдов, Никаноров и Сигизмундов. Ему же это хамство и дуракаваляние доставляло удовольствие от чувства — с изрядной долей садомазохизма — самоуничижения, которое он испытывал, вживаясь в образ деградировавшего мужлана.
Тамара накрывала стол. Откинувшись в кресле, Сергей смотрел на неё с раздражением: слишком медленно она, по его мнению, двигалась. Ему хотелось побыстрее выпить.
— Что так смотришь? — спросила Тамара, заметив его взгляд.
— Я же почти художник — вот и смотрю. Может, нарисовать тебя хочу.
Тамара усмехнулась:
— С трудом верится. Ты другую рисовать захочешь…
— Кого же это?
— Хозяйку обезьяны.
— Что, тоже в огне видела?
— Где бы ни видела, а так и будет.
— Ладно, госпожа сивилла, верю на слово.
Он выпил полстакана самогона, пожевал жареной картошки, затем выпил ещё столько же и, скоро повеселев, поинтересовался:
— Ну-с, мадмуазель, чем сегодня займёмся? Кого заколбасим?
— Что, понравилось?
— Зря усмехаешься. Не боишься, что я тебя на этом камне разложу, как гуся? Не смотри, шучу. Знаешь, я всё думаю, отчего эта глыба вибрирует. Если бы здесь горообразующие процессы происходили или что-нибудь вроде того, тогда понятно бы было. А так… — удивительная штука.
— Сергей, причём здесь какие-то процессы? Ты же знаешь, что он только после крови оживает.
Он усмехнулся:
— Да брось, что камню кровь?
— А может, эта кровь кому-то нужна. Может, кто-то от этой крови пробуждается. — Тамара смолкла, глядя в стол. Потом добавила: — Только мало её, крови-то.
Сотников слушал в пол уха. Ему не хватало бодрости, воодушевления, которые он испытывал после пары рюмок настойки.
— Тамара, сгоняй-ка в погреб, лекарства своего принеси, что-то мне не того, — сказал он, позёвывая.
Услышав своё истинное имя, и оттого почувствовав себя почти обласканной, женщина без проволочек отправилась в погреб.
Прошло немало времени, Тамара не возвращалась. «Где её черти носят?» — заворчал Сергей. Поднявшись с кресла, он подошёл к двери. Было уже темно; ветер усилился, по крыше постукивал дождь. Сотников сделал несколько шагов по направлению к погребу, но услышав приглушённый разговор за углом веранды, остановился. Что-то торопливо и напористо говорила Тамара, и только раз коротко прогудел низкий мужской голос. «Бывший какой-нибудь», — подумал Сотников, возвращаясь под крышу.
Через несколько минут женщина зашла в веранду.
— Вот, Сергей, последняя, — сказала она, продемонстрировав бутылку. — Придётся уж как-нибудь тебе обходиться.
— С кем ты там шепталась?
— Да приятель Алькин… И чего шляются на ночь глядя?..
 Сотников не поверил, однако промолчал: ему было всё равно.
 Тамара приготовила постель, принесла в спальню выпивку с закуской.
 — Ты располагайся тут, а я пойду, загляну в балаган к Альке. Как бы они там чего не набедокурили, — сказала она с фальшивой озабоченностью.
 Сергей, молча, махнул рукой. Когда она вышла, он выпил рюмку настойки и, послонявшись по комнатам, принялся крутить колёсико настройки радио. Уловив пробивавшиеся сквозь попсовую дребедень звуки рояля, он настроился на волну и прилёг, пытаясь вспомнить название произведения. Вспомнил — это был «Сон в летнюю ночь» Вагнера.
 Музыку заглушили помехи. Сотников насторожился: из-за шума помех едва слышно пробивался хорошо знакомый гитарный ритм. Внезапно в эфир выскочил бодренький тенорок: «Можно, например, получить пару фотонов, находящихся в запутанном состоянии, и тогда, если при измерении спина…» Голос разглагольствовал ещё с минуту — и сгинул в громоподобных аккордах «Рамштайна». Сотников прихлопнул уши ладонями, не помогло — скрежет гитарных басов врезался в мозг. Прикрываясь рукой, будто пластмассовый ящичек мог в него выстрелить, он выключил магнитолу. «Чёрт, неужели белка началась? — думал он, грызя костяшки пальцев. — Да, так и есть: чуть с ног этим рёвом не сбило, а динамики-то слабенькие совсем... Завязывать нужно с выпивкой в срочном порядке». Этот неоспоримый вывод не помешал ему, однако, выпить полстакана самогона и две рюмки настойки. Бросив подозрительный взгляд на магнитолу, он ушёл на веранду.
Ветер на улице разгулялся — по крыше шуршали ветки ивы, хлопал незакреплённый ставень. Сотников смотрел в тёмное окно; пальцы отбивали стаккато на подлокотниках кресла. Вынырнув из темноты, появилась Тамара. Вошла в неровный овал света с угрюмо-сосредоточенным лицом. В веранде же появилась с выражением весёлой досады. Тряхнув влажными волосами, сказала:
— Вот тебе и погодка. Дождь начался, зараза такая...
Сергей молчал, продолжая смотреть в окно.
— Ты чего такой? Опять плохо? — спросила Тамара.
Всё так же, молча, он поднялся, взял её за руку и повёл в дом. В спальне он толкнул женщину на диван, сам разделся догола.
— Ты почему грубый такой? Я тебе не финтифлюшка какая-нибудь! — Тамара сидела с гордо выпрямленной спиной, но её попытка сохранить лицо не удалась. Перед обнажённым стокилограммовым Сотниковым она выглядела замухрышкой.
— Ну, чего сидишь? Распрягайся, — нависая над женщиной, приказал Сотников. 
— Ты мне своим срамом в глаза не тычь! — пискнула она.
— Фимиам идолам воскурять — вот что есть срам. Мотай на ус, мамзель травница. И давай-ка не выкобенивайся, я ждать не люблю. 
В этот момент на столе щёлкнуло; выключенная магнитола подмигнула Сотникову зелёным глазком и забалаболила о квантовой механике. И — снова грянул «Рамштайн». Сергей смотрел на магнитолу со страхом.
— Тамара, ты слышишь?
— Где, чего?
— Да музыку же, чтоб тебя!
— Да, да, страшная какая… музыка-то…
Сотников шагнул вперёд, рванул на себя провод. Магнитола смолкла. Сергей принялся одеваться, надел штаны, взял футболку, покрутил перед собой с недоуменным видом и бросил её на диван. Походил по комнате, потом присел рядом с Тамарой. Поглядывая на неё искоса, спросил:
— А слышала, как умник один о науке рассказывал?
— Ага, слыхала. Такое, говорит, явление, при котором квантовые состояния двух или большего числа объектов оказываются взаимозависимыми. Можно, к примеру, получить пару фотонов, находящихся в запутанном состоянии, и… — Взглянув на Сотникова, Тамара замолчала.
Несколько мгновений он смотрел на неё, склонив голову к плечу, потом взял за горло.
— Откуда же ты всё это знаешь, душа моя, а? — спросил он с улыбкой и тут же, оскалившись как вампир, зашипел: — Откуда? Говори, дрянь, или удавлю прямо сейчас!
— Па… память… с детства хорошая. «Как у лошади», — учитель по… этому… по арифметике говорил.
Сергей ослабил хватку.
— Не врёшь?
— Клянусь! Чтоб у меня на языке волдырь выскочил! — просипела Тамара, нежно поглаживая сжимающую её горло руку.
Сергей отодвинулся в угол дивана.
— По арифметике, говоришь? Круто! Ладно, прости. Померещилось мне.
Огромные дозы спиртного сделали своё дело: лишь только Сотникова отпустило нервное напряжение, его развезло. Он попытался спеть «Чистые пруды», сбился и расплакался. Тамара крутилась возле него вьюном, подливая то самогона, то настойки.
Сотников лежал, развалившись поперёк кровати, а примостившаяся рядом Тамара, ворковала ему на ухо:
— Серёженька, ты ведь веришь, что камень наш не простой? ¬
— Да, что-то в нём есть. Чертовщина какая-то…
— Нет там никаких чертей. В этом месте обитает дух, не знаю, может, он и по-другому как называется. Он являлся мне. И ты угадал — это жертвенник, только на нём не гусей резали… — Она помолчала и заговорила шёпотом: — Сергей, ты сможешь?
— Я всё могу, мне теперь на всё начхать.
— Постой, ты хоть понял, о чём я?..
— Понял, не дурак. Зарезать кого-то надо? Зарежу. Может, тогда без проволочек на сковородку?.. Чувствую: заждались меня там…
— Какая сковородка? Мы будем жить в самом лучшем месте на свете — в городе, где всегда ночь. Там тихо, покойно и благолепно.
— И много фонарей, которые не горят...
 Она вцепилась ему в плечо, задышала в ухо:
— Так ты видел? Видел город, да?
— Да.
— Мы должны это сделать, Серёженька. Должны! Подумаешь, одним греховодником меньше… Ты сможешь?
— Да. И… может, загорится свет в том окне… 
— Обязательно загорится, и фонари загорятся, и думать ни о чём не надо будет. — Голос Тамары становился всё тише и мелодичнее, пока не превратился в речной речитатив. Сотников уснул.
День обещал быть солнечным. Берег Сакмары едва просматривался за молочным, поднимающимся от воды парком. Сотников сидел с удочкой, на краю затона. Рядом с ним устроился Альфред, который был в чёрных роговых очках.
— Видишь ли, — говорил Альфред, — суть эвереттической трактовки событий сводится к тому, что ни один из возможных исходов квантового взаимодействия наблюдателя и объекта не остаётся нереализованным. То есть наблюдатель меняет реальность — это, кстати, постулат квантовой физики. Так что созидательная, в прямом смысле, мысль теоретически может принадлежать любому человеку.
 — Интересно. Только не пойму, к чему ты это всё…
— К тому, что ты, возможно, прыгаешь из одной вселенной в другую, которые сам же и создаёшь. Поэтому всё у тебя перепуталось.
— Ага, Серёга Сотников — демиург. Недурно.
— Что ж, ирония твоя понятна. Давай тогда по-другому: попав в поле мощного интегрального потока, ты, посредством квантовой корреляции, затягиваешь в него других людей... ну, с кем ты, скажем, в отношениях.
— Какой ещё интегральный поток?
— У термина довольно широкий диапазон применения, так что можешь считать его условным. Скажем так: ты затягиваешь людей в своё пси-поле — теория Дэвида Бома, как ты помнишь.
Поморщившись, Сотников пожал плечами.
— Напрасно кривишься: Бом ведь не какой-нибудь там… экстрасенс, прости господи, — учёный с мировым именем. Сошёлся ты, например, с Лидией и она оказалась в твоём пси-поле. Так что Город вовсе не её идея, а твоя. То же самое вышло и с Тамарой.
— Нет, старина, ошибаешься. Никогда, поверь, у меня не возникало подобной фантазии.
— Хм... значит, остаётся одно: Город — творение индивидуума, от которого и берёт начало интегральный поток. Впрочем, Город может существовать и в реальности — только не в нашей.
— И что это за индивидуум?
— Человек с необычайно мощной ментальностью, с которым ты каким-то образом пересекался. От подобных людей, Сергей, лучше держаться подальше: в зависимость попадёшь. Понимаешь, о чём я?
— Не очень. Да и вообще… — всё, о чём ты говорил, вещи чисто умозрительные. Сляпать из дурных снов научную теорию не получится.
— Хорошо, сляпаю для тебя что-нибудь более осязаемое. Ты ведь день потерял, с этим не будешь спорить?
— Не буду.   
— И какой из этого следует вывод? А вывод такой: ты стал жертвой диссоциативной амнезии. Поясняю: расстройство памяти формируется на фоне стрессовых событий. Значит, с тобой в тот день произошло нечто травмирующее, и твоя психика блокировала доступ к этой информации. Но, заметь, информация только блокирована, она остаётся в твоём подсознании. То есть ты помнишь и не помнишь — такая получается вилка. И как итог возникает мортидо. Полагаю, у тебя именно такой случай.
— Мортидо?.. Что-то не припомню.
— Это такая психоаналитическая штука, которая обозначает внутренние процессы человека, направляющие психическую энергию в сторону разрушения и смерти. К примеру, либидозная энергия направлена на развитие и рождение, а эта зараза — на самоуничтожение. Иногда человека просто влечёт к теме смерти, а иногда — в тяжёлых   случаях — включается механизм бессознательного разрушения своей жизни. Похоже ведь на твою ситуацию?
— Пожалуй. Но знаешь, эти твои… мортидо, как-то оно скучно... Тайны нет, непознаваемого...
— Что ж, — сказал Альфред, — вот тебе непознаваемое. — Он поднялся и, посуровев лицом, указал на реку.
Сотников взглянул: на другом берегу, там, где недавно стоял лес, на фоне апокалипсических с ядовито-зелёной начинкой туч проявились силуэты соборных шпилей.
 Вода в реке приобрела стальной цвет, прежде незаметное глазу течение превратилось в череду мощно закручивающихся водоворотов. Только на месте брода оставался участок покрытой мелкой рябью воды.
Все рассуждения, предположения и догадки Сотникова, словно брошенные в огонь дневники со смешными школярскими мыслями, вспыхнули и пропали. И он двинулся за Альфредом, который уже шёл к берегу. «Я избран! Я избран! Я избран!» — ревело прямо за лобной костью. «Не ходи! Сдохнешь там! Сдохнешь!» — визжало в затылке.
Альфред остановился, повернулся к Сотникову и, качнув головой в сторону города, двинулся дальше. Сотников застыл в минутной растерянности. Город приблизился, распахнув перед ним панораму тихих, безлюдных улиц; он манил его уютом зазеленевших скверов, ожившими фонтанами, золотыми бликами окон, что сулили вечную безмятежность. Отбросив сомнения, Сотников ускорил шаг, но неожиданно возникший порыв ветра остановил его. Ветер шумел, странно меняя тональность, теребил одежду, а потом загудел прямо в ухо Тамариным голосом:   
— Сергей, проснись!
Сотников открыл глаза и снова закрыл. Навалилась слабость, во рту пересохло, подташнивало. 
— Серёжа, пора идти, поднимайся, — поторапливала его Тамара.
— Налей… — промычал Сотников в подушку.
 Шли в темноте. Сергея пошатывало. «Меня уносит интегральный поток, прямиком на скалы мортидо! Меня, инвалида… как это… диссоциативной амнезии…» — плавало в пьяной голове. Они вышли на поляну. Тамара присела на корточки, чиркала зажигалкой. Сотников смотрел в небо — на единственную, видевшуюся в разрыве туч звёздочку.
Костёр принялся. Смоченные дождём ветки, потрескивая, задымились, затем появились язычки пламени. Стало чуть светлее. Сливаясь с поверхностью камня, обозначилась лежащая навзничь фигура.
— Кто он? — спросил Сотников.
— Господи, да какая разница? Так… пьянчужка один…
— Ты бы хоть Господа не поминала. Ну, давай... что там у тебя.
Тамара достала нож, отдала Сотникову. Он мотнул головой в сторону камня:
— Вместе пойдём, рядом будешь.
Он помог ей забраться на камень, запрыгнул сам. Склонился над лежащим человеком, чиркнул зажигалкой. С раздражённым шипением подскочила Тамара:
— Ты чего? Вдруг очнётся…
Огонька зажигалки хватило, чтобы Сотников узнал лежащего — это был Буров. Сергей выпрямился, взял Тамару за плечо и одним движением уронил на колени. Склонился к ней.
— Ты правильно рассчитала: я дошёл до кондиции, — зашептал он. — Только резать я никого не собираюсь, кроме тебя, тварь сумасшедшая! Тамара закрутилась, вырвалась из его рук и спрыгнула на землю. «Чтоб ты сдох, сволочь проклятая!!» — провизжала она из темноты и завыла по-волчьи — с дремучей, неизбывной тоской.
Сотников смотрел в небо. Там, среди туч, помигивала всё та же одинокая звёздочка. Он смотрел на неё и не мог оторвать глаз. Какая-то важная мысль, сулящая подсказать ему выход из этого угарного бреда, крутилась в голове — и ускользала. Сергей схватился за виски и, обнаружив в руке нож, отбросил его в темноту. «Чёрт! Я что, действительно собрался убивать эту больную дуру? — поразился он. — Точно ведь собирался, значит?..»
Что это значит, додумать он не успел: у его ног заворочался Буров. Сотников склонился к нему, потряс за плечо.
— Просыпайся.
— Голова… —  простонал парень. Он сел, положив руку на затылок.
Сотников спрыгнул на землю.
— Слезай оттуда.
Буров спустился с камня. Стоял, сгорбившись, держась за голову. «Ыыыы… ва-аааа…» — доносились из леса Тамарины завывания.
— Это она? — спросил парень шёпотом.
— Она, — буркнул Сотников. Он взял Бурова за рукав, подвёл к тропинке и сказал: — Ступай да постарайся с ней не столкнуться, худо будет.
Парень закивал, пробормотал что-то и двинулся по тропинке.
Сергей остался один. Он стоял ещё какое-то время, ворочая в голове угловатые булыжники мыслей, потом повернулся и пошёл к реке. Хотелось ему только одного — скорее погрузиться в воду. И быть там, пока река не смоет с него всю грязь или, может быть, заберёт навсегда.

6

Сотников сбросил одежду, зашёл в воду и нырнул. Его окутали прохлада и тишина. «Красота! Век бы не вылезал», — подумал он.
Он коснулся руками дна, перевернулся и вынырнул на поверхность.
— Ну как? — крикнул ему Олег.
— Как на Мальдивах побывал! — Сотников вылез из бассейна, присел рядом с приятелем. За вытянутым по горизонтали окном виднелось припорошённое снегом дерево.
— Ещё заход? — спросил Олег, мотнув головой в сторону парной.
— Нет, спасибо. На год вперёд напарился. Да и время уже… пора мне трогаться.
Полчаса спустя Сотников выезжал из посёлка. В середине февраля установилась оттепель, над полями поднимался реденький туман. «Каков егоза Олежка, быстро он меня сагитировал. Как уж ему хотелось баней своей похвастаться. Но сказать нечего — молодец парень», — думал Сергей.
Встретились они случайно, в торговом центре. Бывший однокурсник, похоже, встрече был искренне рад. После похлопываний по плечам и восклицаний, Олег затараторил, не давая Сергею и слова вставить. Тут были и красавица жена — помнишь Алёнку Степанову, ну, чёрненькая такая, а глаза голубые? — и пара очаровательных детишек, и дом в Подмосковье, и новая баня, и прочие радости домовладения. Короче говоря, не успел Сотников оглянуться, как следовал за «Шкодой» Олега в сторону кольцевой.
Туман сгустился. Сотников досадовал: надо бы побыстрей, время десятый час, но из-за тумана скорость не наберёшь. Он всё-таки прибавил. И — как из-под земли выскочила автобусная остановка. Мелькнула человеческая фигура. Педаль тормоза в пол, занос и — глухой удар. Сотников выскочил из машины. Фары освещали убогую автобусную остановку — кое-как покрашенные листы железа, ржавые уголки-стойки, на задней стенке постер с белой страховидной рожей. Никаких людей не было. Однако Сотников ясно помнил человеческую фигуру и удар, который при заносе пришёлся на заднюю часть машины. Он подошёл ближе. Шагах в трёх от остановки виднелась наполовину заросшая бурьяном тропинка.  У её начала с раскидистого куста репейника свисала жёлтая тряпица — это был женский шарфик. Сергею казалось, что у него затряслись внутренности, он сделал шаг и отвёл в сторону заслонявшие обзор ветки. Прямо у его ног лежала женщина. Голова запрокинута, полуприкрытые глаза смотрели ему в лицо. Туман вдруг нахлынул на Сотникова волной, застил глаза. Стало нечем дышать, он сделал глубокий вдох и — в горло хлынула вода. Бешено забив руками, он всплыл на поверхность, закашлялся.
Выбравшись на берег, Сергей долго не мог придти в себя. Лежал, скорчившись в позе эмбриона, пока не продрог. Огляделся: на песке валялась разбросанная одежда. Он оделся и побрёл к себе. Там он собрал подсохшие этюды с чёрногубым мимом, вынес во двор и поджёг. Смотрел на догорающие картонки, думал. Вот и дождался ясности — узнал, что он преступник. В какой же последовательности происходило его погружение в этот психологический бедлам? Побывав в гостях у приятеля, он едет домой. На повороте не справляется с управлением, сбивает женщину и скрывается с места происшествия. Затем, по-видимому, в состоянии шока он заезжает в студию и зачем-то рисует врезавшиеся в память детали: мима с постера и шарфик жертвы (цифра остаётся необъяснённой). После этого он едет к матери, а на другой день просыпается с заблокированной памятью. Из-за подавленных воспоминаний у него развивается мортидо — тяга к саморазрушению. Он заводит интрижку с полусумасшедшей девкой, приводит её в студию, и, чтобы отсечь связанные с аварией воспоминания, а заодно и всякую связь с живописью, убеждает себя в том, что жилище принадлежит девушке. После разрыва с Лидией он приступает к «плану Б»: идёт на красный светофор, переступает заградительные ленты, встревает в массовые драки. Затем ему даруется передышка: он уезжает из города, успокаивается, дружит с кошкой, ходит на рыбалку. Благодать заканчивается, когда он снова берётся за кисть: живопись выступает в роли спускового механизма — мортидо возвращается. Тяга к саморазрушению толкает его к женщине обуянной маниакальной идеей. Дальше — мощнейший запой, спутанность сознания, кошмары, деградация, И последний этап: в результате стресса блокировка снимается.
Последовательность событий прояснила далеко не всё. Внутреннее чутьё не давало Сотникову поверить во внешне убедительную логику всего, что с ним произошло. Зато в наукообразной абракадабре, что проповедовал Альфред, или, вернее, собственный мозг Сотникова, чувствовался намёк на истинную подоплёку невероятной истории.
Устав от размышлений, он ушёл в дом и почти сразу уснул. Разбудил его Скворцов.
— Выходи, сосед, покурим, — крикнул Пётр, постучав в окно.
Сергей вышел.
— Иду, смотрю: кострище у крыльца, а вчера не было. Ну, думаю, хозяин явился, — начал Скворцов, присаживаясь на ступеньку крыльца.
— Да, погулял и будет. Слушай, а сколько меня не было?
— Я не считал, но на вскидку… недели три.
— Значит, что у нас сейчас? Август начался?
— Ну, ты даёшь, москвич! — засмеялся Пётр. — Начался. За серёдку уж перевалило.
Скворцов ещё что-то говорил, но Сотников его не слушал — думал о своём. Он решил повиниться не только для того, чтобы жить без оглядки на прошлое, даже не из-за раскаяния. Главным для него было избавиться от ощущения ущербности: он бросил покалеченную им женщину, убежал, скрылся, как нашкодившая крыса, и теперь чувствовал себя подленьким, жалким трусишкой — это было непереносимо. Так что он сидел на своём крылечке и прикидывал: какой дадут срок, как он будет знакомиться с тюрьмой, зоной, сокамерниками.
Три дня Сергей пожинал последствия запоя. В конце концов, симптомы похмельного синдрома пропали, оставив после себя вялость, апатию и тягостные мысли. Несмотря на подавленное настроение, у Сотникова появился аппетит. Сергей взял полулитровую банку и пошагал к Надежде Петровне Блиновой, пенсионерке, у которой по мере надобности покупал молоко и сливки. Он взбежал на крыльцо, толкнул дверь — и навстречу ему вышла Тамара. Узнать её было мудрено: совсем недавно моложавая, хорошо упитанная женщина стала походить на монахиню после жесточайшей аскезы — она вся будто высохла, кожа покрылась шелушащимися пятнами, черты лица заострились.   
— Здравствуйте, Сергей! Как поживаете? Скучно вам, наверное, у нас в деревне? — говорила она, повторяя когда-то сказанные ею слова. Она смотрела на Сотникова с радостной, по-детски бесхитростной улыбкой; бессмысленно-весёлый взгляд, скользивший по лицу Сергея, по деревьям за его спиной, по небу, вдруг замирал, становясь пустым, без каких-либо признаков сознания, потом оживал и скользил дальше. 
— Простите, мне надо идти, — пробормотал Сотников. Он развернулся и сбежал с крыльца.
Возвращаясь, Сергей едва не прошёл мимо дома, так он был взбудоражен нежданной встречей. Она окончательно свихнулась, и он к этому причастен — пусть и косвенно, но причастен. А её вид? Не могла же она так измениться за какие-то три или четыре дня… или могла? Если не могла, то выходит, он почти месяц спал с больной старухой!
Сотников жалел Тамару, корил себя, оправдывал и, чтобы вернуть ясность мысли, снова и снова выстраивал логические цепочки. Получалось плохо: пьяные ночи, сны, похмельная явь — всё смешалось в эфемерный, абстрактный ком. Он уже не был уверен, что покушение на убийство Бурова происходило в действительности, зато беседа с эрудированным Альфредом представлялась вполне реальной. Эпизод с закланием гуся казался Сергею давним сном, но чтобы избавиться от назойливо возникающей в голове картинки (обезьянка, сидящая рядом с ним у костра), приходилось прилагать усилие. Однако видение — за время его минутного погружения в воду — со скрупулёзной точностью воссоздавшее  события пропавшего дня, не вызывало у него ни малейшего сомнения. На этом он и сосредоточился. 
Уезжал Сотников с тяжёлым сердцем. Ему не хотелось покидать домик под кроной старого клёна, где хоть и недолго он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Впереди его ожидало испытание, к которому — как он себе признавался — он был не готов.

7

Прилетев в Москву, первым делом Сергей заехал в студию. Долго стоял перед чёрногубым мимом, раздумывая, не оставить ли этюд на память о своём «психиатрическом торнадо», потом снял и поставил лицевой стороной к стене. Он оглядывал заброшенную мастерскую с горьким чувством. Эти стены хранили память о его мальчишеских мечтаниях, надеждах, разочарованиях. И вот он, обеспамятевший, с отравленным сознанием, взял и испоганил светлую келейку своей юности: привёл сюда порочную, извращённую девку — и садистку в придачу. Хотя, по сути, дело было вовсе не в её болезненной страстности и даже не в жестокости: она была заражена какой-то гнилостной дрянью, возможно, ещё не открытым вирусом энтропии, распада человеческого естества.
После окончания художественного колледжа Сотников был полон решимости стать Фигурой в мире живописи. Амбиции мальчишки аукнулись его матери мигренью (она плохо переносила запах растворителей), да и вечно отсутствующий, будто «под чем-то», взгляд сына внушал женщине неподотчётную тревогу. Так продолжалось, пока не умерла двоюродная тётка Натальи Андреевны. Одинокая старушка завещала жилплощадь племяннице, а та в свою очередь спровадила туда сына вместе с его художническим реквизитом. Став обладателем собственной студии, парень взялся за дело с удвоенной энергией. В поисках натуры он днями кружил по городу и окрестностям, а потом неделями не вылезал из мастерской. В итоге, как это нередко бывает, Сотников перегорел. Он вдруг решил, что все его работы лишь жалкое подражательство. На этом живописная эпопея завершилась. Хотя время от времени, под настроение, он брал в руки кисть — писал натюрморты и даже выходил на пленэр.
 После студии он поехал к родственникам. Был будний день, мать с отчимом отсутствовали, так что обошлось без лишних вопросов. Сотников зашёл в гараж и с затаённой надеждой осмотрел свой «Фольксваген». Надежда не оправдалась — на заднем крыле виднелась вмятина.
Время перевалило за полдень. Сотников заправил машину и отправился на поиски автобусной остановки. Определённого плана у него не было — решил действовать по обстоятельствам. Благодаря «документальному» видению, он знал, что домовладение однокурсника находится в коттеджном посёлке под названием «Радужное». Добраться до места труда не составляло: навигатор подсказывал дорогу.
Через пятьдесят минут, ненадолго задержавшись в пробке и миновав «Радужное», Сотников выехал на нужную трассу. Стараясь унять невольный мандраж — в каждом появлявшемся вдали указателе ему виделся придорожный крест с венками, — ехал не спеша. Но, тем не менее, до злополучного поворота он добрался на удивление быстро. Автобусная остановка  настолько изменилось, что узнал он её, наверное, интуитивно. Вместо железного обшарпанного навеса красовалось строение из пластика и стекла. Бурьян был скошен, открывая глазу спускающуюся по пологому склону тропу. Сергей перевёл дух: ни крестов, ни венков не было видно. Он остановился, вышел из машины. В нескольких шагах от новой остановки обнаружился заасфальтированный пятачок с обрезанными металлическими трубами и уголками-стойками. Сомнения отпали — это был тот самый поворот. Сотников долго смотрел на тропинку, что убегала по обширному пустырю к видневшимся вдалеке крышам. Можно было предположить, что женщина пришла именно оттуда. Он решил это выяснить, не откладывая. Сделав порядочный крюк, он выехал на дорогу, что вела к поселению.
Проезжал заросшим кустами овражком. В приоткрытое окно пахнуло гнилью; с карканьем из травы взлетела стая ворон. Сергей скосил глаза: на месте вороньего пиршества виднелась полуистлевшая коровья туша. Кольнула тревога: падаль рядом с жилыми домами — скверное предзнаменование.
 Шагах в пятидесяти от оврага начиналась улица. Заасфальтированная дорога выглядела так, будто пролегала в зоне боевых действий. Сотникову приходилось лавировать, снизив скорость до минимума. Поселение представляло собой мешанину из добротных кирпичных домов за заборами из профлиста и убогих лачужек. У мусорных кучек шныряли страховидные, смахивающие на стервятников куры.
На скамейке под окнами избушки с покосившимся фронтоном отдыхали старик со старухой. Он был в костюме времён кукурузного коммунизма, она — в красных трико и  плюшевой кацавейке. Сидели точно истуканы, безучастно глядя в пространство.
Сотников остановился, вышел из машины.
— Простите, пожалуйста, — обратился он к парочке, — можно вопрос?
— Хоть два, милый, — не меняя позы, отозвалась старушка.
— В той стороне, у шоссе, есть автобусная остановка. — Сотников указал направление. — Приблизительно полгода назад там произошла авария — машина сбила женщину. Возможно, пострадавшая из вашего посёлка. Не слышали о таком происшествии?
— Ксюшка Миловидова. Жалко не додавили суку, — сказал старик тихо и добавил чуть громче: — Нет, паря, не слыхали о таком.
Стало понятно: пенсионеры об аварии знают, но говорить об этом почему-то не хотят. Отношение к пострадавшей было выражено предельно ясно. Давить на стариков Сотников не стал, поехал дальше. Вскоре он заметил женщину, возившуюся с пакетами возле ворот двухэтажного коттеджа. Остановился и задал свой вопрос. Сурового вида тётка с усиками окинула Сотникова недоверчивым взглядом, задумалась — и нежно улыбнулась:
— Да, было такое. Ксюшенька наша неделю с рукой на перевязи ходила. Наехал на человека и смылся гад такой. Пьяный, наверное. А вы не из полиции будете?
— Из страховой кампании, — соврал Сотников. — Не подскажете, как мне вашу потерпевшую найти?
Женщина объяснила. Главным входом с воротами почти не пользовались: хозяйка почему-то предпочитала принимать гостей с противоположной стороны — через калитку с домофоном. «Она, Ксюшенька-то наша, девушка необычная, у неё всё по-особенному», — сказала в заключении женщина.
Скоро Сотников был на месте. По обе стороны кованой фигурной калитки разрослась живая изгородь. За густой порослью виднелся забор из силикатного кирпича. Сергей потянулся к кнопке домофона — и опустил руку: ему вдруг стало зябко, захотелось прыгнуть в машину и жать на газ, пока он не выберется из странного захолустья, затерянного в Подмосковье точно в Васюганских болотах. Нерешительность его длилась недолго. Набрав в грудь воздуха, он выдохнул и нажал кнопку домофона.   
В глубине усадьбы, за садиком из фруктовых деревьев, виднелся дом из потемневшего от времени красного кирпича. Арочные окна обвивал плющ. После минутной паузы в динамике раздался шорох, калитка открылась. Сотников сделал несколько шагов по выложенной плиткой дорожке и остановился: ему на встречу вышел пёс — на редкость крупная восточно-европейская овчарка. Пёс подошёл, обнюхал его ноги, завилял хвостом — и лизнул руку. «Будь любезен, дружище, проводи к хозяйке», — сказал Сотников. Пёс потрусил к дому.
Обогнув дом, собака привела Сотникова во двор с хозяйственными постройками, прудиком и ведущей к воротам тенистой аллеей. Сотников оглядывал двор, когда услышал слегка хрипловатое контральто:
— Патрокл, ты кого это привёл? — В тени обросшего плющом крылечка, стояла девушка лет двадцати пяти. Каштановые гладко зачёсанные волосы были собраны в «хвост», платье чуть выше колен обтягивало складную фигурку. Всего этого Сотников почти не заметил. Лишь скользнув взглядом по слегка загорелому лицу, он отвёл глаза в сторону. Он заробел: ему ещё не приходилось встречать такой яркой естественной красоты — без следов ботокса и косметики. Тонкие правильные черты терялись на фоне тёмных, казалось, занимающих большую часть лица глаз.
— Сотников моя фамилия, — представился Сергей, поглаживая сидящего рядом пса. — Видите ли, я, как бы это сказать… я был за рулём той машины, от которой вы… пострадали. Хотел извиниться и возместить насколько это возможно. Таким вот образом.
— Наконец-то, — сказала девушка, — я уж заждалась.
— Простите?..
— Давно простила. Как только поняла, что… в общем, неважно, так и простила. — Тут хозяйка обернулась к дому и крикнула: — Фроська, накрывай стол: гости у нас! — Она хотела что-то добавить, но её отвлёк вышедший из сарая человечек — малоголовый пожилой мужчина с заспанным личиком. Его крохотная голова составляла комичный контраст с незаурядно объёмистым задом.
— Эй, — крикнула девушка, — подойди-ка.
 Микроцефал испуганно присел, потом, переваливаясь по-утиному, приблизился. Его мокрогубый рот «играл» — то скашивался набок в плаксивой гримасе, то складывался в отвратительную улыбку.
— Что, красавчик, опять рукоблудил? — спросила девушка. — Только правду мне. Иначе… сам знаешь.
— Простите, ваша честь, чёрт попутал…
— Кто был объектом фантазий — Горгулья, Фрося, Зинка, а может, Ирида? Отвечай быстро, не задумываясь!
— Ирида, мэм.
Хозяйка пожевала губами (в этот момент она почему-то показалась Сотникову лет на десять старше) и молвила:
— Врёшь ведь, а? Знаю, о Горгулье мечтаешь, сластолюбец. Ладно, ступай. Только ради твоей красоты и прощаю. Но смотри, если Горгулья залетит, под венец пойдёшь, не отвертишься.
Уродец поковылял вглубь усадьбы. Удивлённый Сотников спросил, что это за человек.
— О, это длинная история. Когда-то был вполне респектабельным господином, потом что-то у него с головой стряслось — опустился, идеи разные… Меня, например, замуж звал, представляете? Одним словом, Ваня-тыра. Аборигены нарекли: Ваня-тыра — голова курина, жопа лошадина. Народное, так сказать, творчество.
— А Горгулья это…
— Сейчас познакомишься, — неожиданно переходя на «ты», перебила его хозяйка. — Пойдём. — Она направилась в дом, Сотников — следом. Тыкаясь холодным носом в его ладонь, рядом шагал Патрокл.
Вошли в длинную полутёмную прихожую. За дверным проёмом смежной комнаты Сотников заметил на стене ряд кукол, смахивающих на висельников. В скудно освещённой гостиной у овального стола копошилась старуха в белом фартуке. Окинув Сотникова быстрым цепким взглядом и чему-то усмехнувшись, она вышла.
Сергей осмотрелся: люстра в стиле ампир — с цепями и центральной, похожей на щит частью — давала мало света. На стене — огромный телевизор. На экране то появлялся, то пропадал старинный ночной город. Светила луна. Большая часть зданий тонула в тени скал, и только единственный золотой мазок светящегося окна в одном из переулков оживлял картину. Город венчало циклопическое здание с глухими стенами; в неплотной завесе тумана, что окутывала верх цитадели, мерцала багровая цифра 17.
Забыв о хозяйке, ошеломлённый Сотников не мог отвести глаз.
— Нравится? — спросила девушка. — Работа нейронной сети: айтишник знакомый подсуетился. Хотел бы туда переселиться?
— Да, — пересохшими губами шепнул Сотников.
— Не раздумывая ответил, — заметила девушка и добавила, скривив губы: — Некоторые считают, что город похож на некрополь.
— Скажи, что означает цифра… там, наверху здания?
— Ключ от города или код доступа — на твой вкус. Только вот так просто им не воспользуешься: нужно набрать бонусы.
— Бонусы?
— Э… — поморщилась девушка, — долго объяснять. Потом.
Заставка телевизора как нельзя лучше соответствовала сумрачной, обставленной тяжёлой старинной мебелью гостиной. В дальнем углу висела клетка, неплотно прикрытая тканью. Краем глаза Сотников заметил движение и подошёл. Зажавшись в угол, со страдальческим выражением на мордочке на него смотрела обезьянка.
— Вот и познакомились, — сказала хозяйка. — Чтоб ты знал — это и есть Горгулья, Ванькина суженная. Давай за стол, я уже есть хочу. — Она уселась на кожаный диван, возле которого стоял стол, Сотников — на один из стульев с высокой спинкой. Пёс улёгся на пол рядом с ним.
— Ты чего это, Патрокл, влюбился? Странно, он со щенячьего возраста недоверчивостью отличался, — заметила девушка и вдруг крикнула: — Фроська! Уснула что ли?
Вернувшаяся старуха разливала по тарелкам суп.
— А где наша зондеркоманда? — спросила у неё хозяйка.
— Игнат с Зинкой дрыхнут, — заворчала бабка. — Всю ночь в своей норе кувыркались греховодники старые. Ирида кукол своих лепит, а этот… ирод учёный крыжовник жрёт, все кусты ободрал утроба ненасытная.
— Не выражайся, не на базаре, — одёрнула старуху хозяйка. — И хватит уже бубнить, лучше вина гостю налей. Старушка взяла со стола бутылку «Вербо» и, пробормотав: «Открывать-то чем?..» — поковыляла на кухню.
—Еле шевелится кляча старая, жди её каждый раз, — пожаловалась девушка и добавила, заметив, что Сотников не отводит глаз от экрана: — Не терпится на экскурсию? Не переживай, недолго осталось.
Вернулась Фрося, разлила вино.
— Ну, давай за знакомство! — Девушка подняла бокал и вдруг хихикнула: — Мы ж не познакомились — вот дураки! Меня Ксенией зовут, а тебя? А ну стой, молчи! Попробую угадать. — Она подалась к Сотникову, впилась взглядом в его глаза.
Тёмная бликующая влага накрыла его с головой; время стремительно потекло назад. Вот он, взбешённый, не помня себя, выскакивает из кабинета генерального, он же, счастливый и беспечный идёт по благоухающему лугу; вот он оскаленный и страшный хватает Тамару за горло, затем оказывается на берегу реки, прыгает в воду — и погружается в тишину.
— Эй, ты чего это сомлел? — смеялась Ксения. — Подумаешь, имя угадала. У нас каждый третий — Серёга.
Сотников не знал, что сказать. Он будто только что спустился с заоблачных небесных сфер и не мог сообразить, о чём идёт речь. В этот момент хозяйке позвонили.
— Здравствуй, Ксюша! — заговорил кто-то по громкой связи. — Заклинаю, не бросай трубку: я так много должен тебе сказать! Прости, я волнуюсь и… в общем… — Слышно было, что говорящий действительно волнуется — он как будто не мог отдышаться.
— Слушай, Игорёк, кончай своё нытьё, говори внятно и по делу. Я не собираюсь тут до ночи твоё мяуканье слушать, — прервала собеседника Ксения.
— Нам нужно встретиться: вопрос жизни и смерти! Я многого не прошу — всего лишь полчаса твоего времени. Выслушаешь, и, клянусь, не пожалеешь! Я всё, всё продумал, скоро деньги потекут рекой и… весь мир перед нами! Понимаешь…
— Понимаю, — снова оборвала его девушка. — Уговорил. Жди, на днях напишу. — Она завершила звонок. — Слышал? — сморщив носик, спросила Ксения Сотникова. — Даже от его голоса тоской несёт. Дала разок на свою голову, теперь не отвяжешься.
Сотников уже привык к её вульгарно-непосредственной манере, поэтому лишь вежливо улыбнулся. На второе были тушёная с овощами крольчатина и салат с креветками. Они допили вино.
— Кофе будешь? — спросила Ксения.
— Нет. Спасибо, всё было очень вкусно.
— Слушай, брось ты эти любезности, не люблю, — поморщилась девушка. — Лучше придумай, как время провести. До вечера-то ещё далеко. Что предложишь?
— Ну… не знаю…
— Зато я знаю. Погнали в одно место, показать тебе кое-чего хочу.
Ксения привела Сотникова в спальню. В просторной комнате царил полумрак: два окна были наглухо зашторены. Двуспальная кровать, туалетный столик с зеркалом, два кресла и прикроватная тумбочка — всё, что было из мебели. Напротив кровати на стене висели два эстампа, под ними — катана.
Ксения разделась, упала на кровать и, раскинув руки, потянулась.
— Ну, чего застыл? Прыгай сюда.
Через минуту Сергей лежал рядом с девушкой. Она повернулась на бок, лицом к нему, провела рукой по щеке. Несколько мгновений вглядывалась в его лицо, потом прошептала:
— Не суди меня: всё, что ты видел и слышал — пена; сама не знаю, какая я настоящая, ищу, ищу… — и не могу найти. — Она быстро, без страсти, поцеловала Сергея в губы, потом стала перемещаться ниже, пятная его тело лёгкими, нежными поцелуями, словно юная мать, ласкающая первенца. Сотников чувствовал себя влюблённым школьником — без опыта прошлых лет, почти целомудренного, который боится неверным движением разрушить свалившееся на него счастье. У него язык не повернулся бы назвать происходящее сексом, совокуплением или даже соитием — та крохотная часть его сознания, что продолжала оставаться на позиции стороннего наблюдателя, определила ЭТО как духовное взаимопроникновение, глубинное сопереживание. Впечатление от близости оказалось настолько сильным, что он долго не мог ни думать, ни говорить.
— Не так я себе представляла нашу встречу, — сказала Ксения.
— Не понимаю, ты ведь до сегодняшнего дня меня не видела.
— Видела, милый мой. Я очнулась лёжа навзничь, надо мной в лучах света клубился туман. Мне почему-то подумалось о чистилище. Потом, когда из тумана выступил высокий мужской силуэт, я в этой мысли утвердилась. «Вот как, оказывается, выглядит смерть», — подумала я тогда. Мне не было страшно, разбирало любопытство — какое я увижу лицо. Потом я пришла в себя и сообразила, что это всего лишь водитель сбившей меня машины. Но для меня моей два этих восприятия — мистическое и реалистическое — соединились в образе мужского силуэта. «Он обязательно вернётся, — думала я тогда, — и когда это произойдёт, все умрут».
— Слушай, а как ты оказалась на той остановке?
— Ха, это было то ещё приключение! Мы, я и один мой поклонник, драматург, осиновый кол ему в задницу, возвращались из Истры. Тамошние театралы организовали фуршет по случаю постановки его пьесы. Так вот, едем мы, беседуем и вдруг этот старый козёл начинает толсто так намекать… в общем, крайне неприличные вещи озвучивал. Знай он меня получше, не рискнул бы, конечно, но — он не знал. Ну, я разозлилась и…  поставила его на место. Расплакался как баба, умолял, про внуков что-то плёл. Отпустила простофилю: добрая ведь. Так и осталась посреди дороги… — Ксения вдруг расхохоталась: — Пока ты не подоспел. С тех пор и ждала, — сказала она, вдруг посерьёзнев, — а когда увидела тебя, обрадовалась.   
— Чему?
— Тому, что вестник смерти выглядит достойно.
— Ты не боишься умереть?
— Я сказала, что умрут все, но ко мне это не относится. И да, смерти я не боюсь: я, можно сказать, истинно верующая. Не в бога, разумеется.
— Во что же ты веришь?
— В квантовую физику. Я верю, что квантовая запутанность присуща не только элементарным частицам, но и миру людей.
— И что из этого следует?
— О, не сейчас, милый. Я, кажется, засыпаю…
Через минуту по изменившемуся дыханию девушки Сотников понял, что она спит. Некоторое время он лежал, пытаясь истолковать слова Ксении о квантовой запутанности, выглядевшие как перекличка с полузабытой Лидией; думал о вездесущем Городе, что настойчиво пытался встроиться в его реальность, о предсказанной обезьяне и о цифре 17. Вся эта история виделась ему фантасмагорическим сном, который никак не может закончится. «По крайней мере, — усмехнулся Сергей, взглянув на лежащую рядом девушку, — нынешняя фаза сна пришлась мне по вкусу».
Он оделся и хотел выйти, но дверь сдвинулась лишь на пару сантиметров. После ещё одной попытки Сергей всё же вышел. Оказалось, что дверь подпирал развалившийся на полу Патрокл. По обе стороны коридора, в конце которого размещалась спальня Ксении, располагались ещё две комнаты, дверь в одну из них была слегка приоткрыта. Патрокл встал напротив приоткрытой двери и, вывалив язык, смотрел на Сергея. «Ну, чего ты, красавчик? Ты мне дорогу загородил. Пойдём, прогуляемся», — сказал Сотников, потеребив пса за ухом. Патрокл мотнул головой, однако положения не изменил — продолжал стоять поперёк коридора. Сотников не страдал излишним любопытством, но тут, будто поддавшись мягкому давлению со стороны собаки, толкнул дверь и вошёл. Комната без окон была почти пуста. Горели два маленьких сферических светильника. Письменный стол с компьютерным монитором, кресло, в углу на тумбочке — небольшой сейф. На стене — задёрнутая занавеской полка. Глянув на дверь, Сотников сдвинул занавеску. На полке располагались семь стеклянных колб с вертикально закреплёнными тонкими, почти одинаковыми косточками, две плоские шкатулки тёмного дерева и несколько книг. Косточки — то ли птичьи, то ли какой-то млекопитающей мелюзги — походили на не полностью разогнутые крючки. Шкатулки Сергей открывать не стал — торопился, опасаясь быть замеченным: шарить по полкам в чужом доме было стыдно.
Косточки могли означать что угодно, от увлечения хозяйки орнитологией до коллекции хвостиков тушканчиков, так что задумываться об этом Сотников не стал.
Заглянул он и в комнату с куклами. Их тоже было семь — четыре «женщины» и трое «мужчин». Каждая из сорокасантиметровых силиконовых фигурок имела индивидуальные особенности внешности и тщательно сшитую одежду. Одинаковым был только цвет «кожи» кукол — землисто-серый. Несколько крошечных лиц были искажены предсмертными муками, остальные застыли в мертвенной безучастности. Куклы, как и настоящие покойники, вызывали отторжение.
Сотников не спеша прогуливался по усадьбе, вполголоса «беседуя» с сопровождающим его Патроклом. Пёс внимательно его выслушивал, и время от времени отвечал: гавкал или поскуливал с разными интонациями. Подступали сумерки. Сотников присел на скамейку, задумался. В памяти всплыла фраза «как я провёл этим летом». К чему относится фраза, вспомнить не удалось, зато вспомнились дни, проведённые в тёмной избушке Тамары. «Чёрт, неужели всё это было? Неужели это был я?» — спрашивал себя Сотников, морщась точно от зубной боли. Тут его окликнули:
— Молодой человек, на минуточку вас...
Сотников огляделся: из-за гаража выглядывал малоголовый рукоблуд.
— Следуйте за мной, — зашептал он, когда Сергей подошёл. — Здесь нас могут увидеть. Понимаете, эти мерзкие сексоты всегда доносят! Пойдёмте, только тихо… — Человечек вперевалку поспешил в проход между гаражом и сарайчиком. Он остановился на краю усадьбы, спрятавшись за ствол тополя. В двух метрах от дерева проходил кирпичный забор, поодаль виднелись ворота.
— Простите, как вас по батюшке? — поинтересовался Сотников, присоединившись к странному человечку.
— Спасибо, что спросили, — пробормотал тот. — Иваном Ильичом называли… когда-то.
— Иван Ильич, могу я узнать, чего вы так боитесь?
— Ни чего, а кого. Этих негодяев, Зинку с Сильвером, особенно Сильвера. Хотя, впрочем, какой там к дьяволу Сильвер — это Ксения так его нарекла, как того, из «Острова сокровищ». Игнат Глотов — его настоящее имя. Двадцать пять лет тюремного стажа, он по сей день с ножом не расстаётся — такой, знаете, щёлк! Она, Ксения, ёрничает, по обыкновению, одевает своих фаворитов точно клоунов. Ирида специально для них камзолы разные шьёт и… в таком духе. Так вот, эти двое как будто задались целью меня уничтожить! До избиений доходит! Я уж молчу об унижающих достоинство издевательствах. Хотя, сказать по чести, я уже привык, притерпелся, так сказать, — придушенным шёпотом частил мужчина. — И главное — она смотрит! Смеётся, заразительно так хохочет! Советы подаёт глумливые: терпи, мол, казак, атаманом будешь. В общем, ладно… нечего про это. Я вас затем позвал, чтобы предупредить: Ксения задумала некий эксперимент и, вполне вероятно, вас рассчитывает привлечь. А эти, с позволенья сказать, эксперименты — чрезвычайно опасная чепуха. Уверяю вас, молодой человек. Вы подумайте, что могут две женщины с каким-то, не знаю, искусствоведческим и то, кажется, неполным образованием смыслить в квантовой физике? Смешно, ей богу! Выдумали совершенно дикую теорию, обернули в эффектную, так сказать, обёртку научных терминов и возвели в культ. Да всё бы ничего, но вы только вообразите — это их пещерное волхование подразумевает жертвоприношение! Не знаю, какую живность они хотят для этого использовать… да, собственно, и знать не хочу. Страшно об этом думать. Так вот, молодой человек, хочу дать вам добрый совет: уезжайте от греха подальше! Это, знаете ли, скверное место. Вам случайно на глаза косточка в колбе не попадалась? Так вот, эта косточка была когда-то мизинцем Владика Севастьянова — чудесный был паренёк. Убедила его покончить с собой, представляете? Видели её глазища? Она кого угодно и в чём угодно убедит! Взять хоть меня: неглупый вроде человек — доктор наук, как-никак, доцент, — а попался на крючок, как мальчишка какой-нибудь.
— И давно вы здесь?
Доцент сморщил лоб.
— Господи, даже не помню… — всё перемешалось. Я ведь ещё с Вениамином Григорьевичем, дедом Ксении, дружен был. Это, кстати, его усадьба. Умнейший был человек — профессор, физик-ядерщик, — но в конце, к сожалению, рассудок у него помутился. Увлёкся контагиозной магией, нумерологией и прочей псевдонаучной ерундистикой. Ксения, тогда ещё подросток, слушала дедушку с раскрытым ртом. Так что, думаю, своими маниакальными идеями, по-другому не скажешь, она обязана старческому маразму деда. Да и я, можно сказать, пал жертвой… 
— Послушайте, это ведь не тюрьма, — сказал Сотников. — Перелез через забор, да и был таков.
— Вы не понимаете! — яростно зашептал доцент. — Я не могу! Я люблю это чудовище, до самой смерти буду любить, да! А вы огромный, сильный и, насколько я могу судить, решительный человек. И… нет, не стоит и говорить… — замялся доктор наук.
— Да говорите уж, коли начали.
— Я хотел попросить вас спасти Горгулью, обезьянку. Не знаю только как… — ничего стоящего в голову не приходит. Может быть, вам что-нибудь удастся придумать. На самом деле её Офелией зовут, я так назвал. Мерзавцы мучают её, шампуром, знаете, тычут, особенно Сильвер, садист и извращенец!
— Хорошо, Иван Ильич, сделаю всё, что смогу. По крайней мере, при мне никто её не обидит. Даю вам слово.
— Спасибо, что выслушали. Очень на вас надеюсь! — Приосанившись, человечек точно офицер белой гвардии отдал поклон и скрылся за кустами.
Сотников вернулся к скамейке, присел, задумался. Эйфория его поблекла и казалась теперь пугающе непонятной. Он ведь как слабоумный перед ней сидел — слюни только что не пускал! А вдруг малоголовый доцент ничего не выдумывает? Пальчики в колбах, «висельники» в прихожей, страдалица-обезьянка, старуха на побегушках… — всё это попахивает психопатией по меньшей мере. Но нет, не может такого быть. Девушка взбалмошная, своенравная, спору нет, зато открытая, искренняя и вообще… славная. Он её хорошо прочувствовал. А заставка с городом, обезьянка — всего лишь совпадения. После всех этих диссоциативных амнезий, мортидо, Тамариного пойла, чего только не померещится. Так что, скорей всего, фантазирует доцент. Помешался на почве ревности: влюблён безоглядно, шансов никаких, а тут конкурент появился. Вот и взыграло ретивое, не гляди что стар...
Он направился к дому. Патрокл забежал вперёд, гавкнул и жалобно заскулил. «Ты что, не нагулялся?» — спросил Сотников останавливаясь. Пёс ухватил его за ладонь, потянул в сторону. «Ладно, ладно, дружок, всё будет хорошо», — сказал он, освободил ладонь и зашёл в дом.
За столом собралась компания — двое мужчин и женщина — все в возрасте. Худой старик в сюртуке смотрел на Сергея с вызывающим безразличием  (рядом с ним из-под стола выглядывали костыли). Одетый в украинскую вышиванку мужичок улыбался радостно и бессмысленно, словно ребёнок. Белоснежный пушистый венчик вокруг лысины делал его похожим на престарелого херувима. Женщина лет пятидесяти с брезгливым видом ковырялась в тарелке. У неё были редкие гладко зачёсанные назад волосы, узкое лицо и злой тонкогубый рот. На столе стояли кастрюлька, салатница, корзиночка с хлебом и бутылка водки.
Сотников поздоровался, пожелал приятного аппетита и прошёл в спальню. Ксения не спала. Откинувшись на подушки, она курила электронную сигарету.
— У тебя там гости собрались, а ты ещё в кровати, — сказал Сотников.
— Это не гости — приживальщики мои, шуты гороховые, — усмехнулась Ксения. — Пускай чаёвничают, не жалко.
Сотников смотрел на нежные обводы оголённых плеч, шеи, на чудесные глаза девушки, и в памяти всплывали женские портреты Моне, Вернона, Серебряковой; пальцы Сергея непроизвольно двигались, будто намереваясь взяться за кисть — так вдруг ему захотелось её нарисовать.
— Что, дел много, ехать надо — это хочешь сказать? — с той же усмешкой спросила девушка и добавила с холодком: — Надо так надо — уговаривать не буду.
— Не угадала. Ещё не придумал, что сказать. Просто боюсь оказаться в положении назойливого гостя. Мы ведь знакомы часа три, я не знаю, какие у тебя планы и… вообще.
— Планы такие: поесть, выпить и снова в кровать, — улыбнулась Ксения. Она стала одеваться. Сотников подошёл к катане, приподнял.
— Ого, увесистая!
— Пальцы побереги: мастер ковал.
Они вышли в гостиную. Собравшиеся за столом перестали жевать, выпрямили спины.
— Вот и красотулька наша пожаловала, — заворковала женщина, — а то мы заскучали уже…
— А что красотулька есть будет, не подумали? — усмехнулась Ксения и, мотнув головой в сторону старика с «херувимом», прибавила: — Брысь с дивана.
Снова была вызвана Фрося. На помощь старухе хозяйка отправила тонкогубую женщину. Ксения решила выпить чего-нибудь покрепче, принесли бутылку «Абсолюта». После пары рюмок она постучала вилкой о край тарелки.
— Минуту внимания, товарищи. — Она выдержала паузу и продолжила: — Хочу вам представить моего нового друга Сергея. Сергей, перед тобой мои единомышленники и… единоверцы: имя этого благородного старца — Сильвер, рядом с ним его возлюбленный Зиновий, или, по-другому — Зина. А эту обворожительную женщину зовут Иридой, она создаёт чудесных кукол, впрочем, всё что угодно может вылепить. Необыкновенный талант! Наши, например, влюблённые — Зиночка с Сильвером — нередко её услугами пользуются. У джентльменов небольшой, можно сказать, генитальный пунктик — что-то вроде гигантомании.
— Да уж… — прыснула в ладошку мастер-кукольник.
— Ирида, — обратилась к ней Ксения, — ты помнишь, я рассказывала тебе об аварии, ну, когда я ключицу сломала? Так вот: Сергей — это тот самый ночной автомобилист, представляешь?
Ирида округлила глаза.
— О! Это… он?
— Да, — подтвердила Ксения с гордой улыбкой, — и мы с ним, как я и предполагала, квантово-скоррелированы.
— Боже! Ты уверена?
— Я проверила. Ну, сама понимаешь…
— Да, да, Ксюшенька, поздравляю! — Мастер-кукольник прихлопнула в ладошки, потёрла их и забормотала что-то о волновой функции, запутанности частиц и прочих чудесах квантовой механики. 
Ксения слушала, рассеянно улыбаясь. Потом ей, видимо, наскучило, и она обратилась к мужчинам:
— Ну а вы, ребятишки, рады за меня?
— Так точно, мам! — вздрогнув, ответил Зина.
— Не мам, а мэм, идиот… — поморщилась Ирида.
— Ура! — выкрикнул Сильвер и, хлопнув фужер водки, добавил: — Одних ништяков те по жизни, ваше прево… священство!
Сотников уже догадался, что все эти «ваша честь», «мэм», «ваше преосвященство» — придумка Ксении. Этот глуповатый юмор напомнил ему о собственной глумливой причуде в отношении Тамары. Неожиданно выражение лица Ксении переменилось. С недоверчиво-изумлённым видом она смотрела в угол гостиной — на пустую клетку.
— Где Горгулья? — спросила Ксения, с ледяной улыбкой оглядывая компанию.
Все молчали.
— Где грёбанная обезьяна?! — взревела она, вскочив на ноги. На лбу женщины набрякла вена, рот сжался в куриную гузку, прорезались носогубные складки.
«Чёрт! Сколько же ей лет?..» — мелькнуло у оторопевшего Сотникова.
— Найдём, ваше присвященство! — вскричал Зина, бросаясь из комнаты. За ним, стукая костылями, устремился Сильвер. Ирида с выпученными глазами застыла посреди гостиной.
— Всем искать! Всем! — рявкнула Ксения, ткнув пальцем в сторону мастера-кукольника. Ирида по-спринтерски рванула в коридор.
Сотников сидел на диване и морщил рот: он только что выпил фужер водки, закусывать не стал. Рядом с ним у подлокотника дивана сидел Патрокл. Чуть наклонённые вперёд уши пса мелко вздрагивали. Ксения продолжала стоять, с шумом втягивая воздух. Дом наполнился звуками передвигаемой мебели, бранью. Мигнул свет. Потом ещё раз. Со стороны кухни раздался визгливый фальцет Зины: «Ваня-тыра! Фроська его в доме видела — это он обезьяну упёр!».
В дверях коридора с прижатыми к груди кулачками появилась Ирида.
— Ксюшенька, это Ваня-тыра Горгулью похитил! — пропищала она, распялив тонкогубый рот в безумной улыбке. Вся «зондеркоманда» сгрудилась в гостиной.
— Сюда его. Немедленно! — отдав приказ, Ксения опустилась на диван рядом с Сергеем, повернулась к нему.
— Не обращай внимания, всё будет… так как надо, — сказала она с чуть напряжённой улыбкой. Один мимолётный взгляд Ксении заставил забыть Сотникова и о её возрасте, и о накалившейся обстановке. Его снова накрыло волной сумрачной благодати.
Все заспешили к выходу, как вдруг отставший от компании Сильвер прокаркал:
— Вон она, падла голожопая! — Со злобно-торжествующей гримасой он указывал костылём на люстру. Пока кампания, разинув рты, таращилась на светильник, инвалид в два мощных броска переместился в центр гостиной и принялся тыркать в щитообразную часть люстры костылём. Над краем «щита» показалась оскаленная мордочка, и в следующее мгновение бурый ком шерсти обрушился на голову старика (обезьяна использовала костыль как точку опоры). Срываясь на визг, Сильвер закричал. Животное бросилось к выходу, Ирида с Зиной шарахнулись в стороны. Захваченный зрелищем Сотников не сразу заметил, что Ксении рядом нет. Она выскочила из спальни с катаной в руках. В этот момент, наткнувшись на закрытую дверь, обезьянка заскочила обратно в комнату. Ксения метнулась к ней. На несколько долгих мгновений погас свет; кто-то смешно хрюкнул. Свет загорелся. На полу билась Ирида — из рассечённой шеи женщины толчками выплёскивалась кровь. Бросив костыли, Сильвер ужом заскользил под стол.
Хрипела умирающая мастер-кукольник. Стонал он ужаса, забившийся в угол Зина. Прижав уши, рычал Патрокл. Посреди гостиной с самурайским мечом в руке, похожая на сказочную ведьму, застыла Ксения. Стенания Зины не стихали.
— Заткнись! — бросила Ксения.
По неизвестной причине это «заткнись!» вызвало у мужчины паническую атаку.
— Караул!! — вибрирующим фальцетом заголосил Зиновий. — Убивают!! — Он звал на помощь добрых людей, потом полицию. Из слова «полиция» ему удалось выкрикнуть лишь два первых слога: Ксения сделал молниеносный выпад, после чего Зина забулькал, точно полоскал горло, и кулем повалился на пол.
В голове Сотникова гулял тёплый ветер; бойню он воспринимал как глупый любительский спектакль с обилием бутафорской крови. «А может, действительно, в какой-то момент моя жизнь разветвилась, и я уже в другой вселенной, — размышлял он. — Возможно, что такое происходило неоднократно. Вот и на этот раз: когда я сюда приехал, Ксения выглядела на двадцать пять лет, а ближе к вечеру она стала лет на двадцать старше. Разве может такое быть в одной и той же реальности?»
— Зинаа-а! — завыл Сильвер, выбираясь из-под стола. — Зину завалила профурсетка позорная! Он полз по-пластунски, отталкиваясь локтями, за ним, словно крылья подбитой саранчи, волочились полы сюртука.
Хлопнула дверь, в гостиную вбежал Иван Ильич. Тут же из-за шторы выскочила Горгулья. Обезьянка молнией пронеслась по комнате и прыгнула в руки доцента. Она приникла к его груди и, обхватив за шею, затихла.
— Как трогательно, — пропела Ксения, — воссоединение родственных душ. Так и быть, не стану вас разлучать — вместе отправитесь к чёрту в гости! — Она двинулась к доктору, но схваченная за ноги Сильвером, повалилась лицом вперёд. Извернувшись в воздухе, она успела рубануть старика по голове, упала на спину, но тут же гибко, без помощи рук, вскочила на ноги. Доцент бросился к выходу, и — страшный грохот сотряс гостиную. Ивана Ильича отбросило на середину комнаты. Он лежал с широко раскинутыми ногами и приоткрытым ртом; в развороченной грудной клетке что-то слабо трепыхалось. Оцепеневшему Сотникову показалось, что из груди доцента — как в фильме ужасов — выбирается какая-то потусторонняя тварь. Но это были всего лишь конвульсии того, что осталось от обезьянки. Дуплетный выстрел перемешал плоть животного с плотью маленького доктора наук, и они стали одним целым. С двустволкой в руках из прихожей вперевалку вышла Фрося.
— Поспешишь — людей насмешишь, — сказала она назидательно, ткнув стволом ружья в ногу покойника.
— Похожа я на блондинку, которая в «Убить Билла» япошек крошила? — крикнула слегка запыхавшаяся Ксения.
— На Чапая ты похожа, сударушка, вылитый Чапай, — бормотала старуха, наклонившись над Иридой. Она похлопала труп по щекам. — Нет, совсем околела, — констатировала она и добавила, мотнув головой в сторону мертвецов: — Кто теперь этих мазуриков лепить будет?
— Не мазуриков, а жмуриков, — хохотнула Ксения и добавила, на секунду задумавшись: — Ничего, Соколиный Глаз, придумаем что-нибудь. Она села за стол, плеснула себе водки и, приподняв фужер, сказала Сотникову: — Ну вот, можешь поздравить: четыре бонуса в копилку, итого — одиннадцать! 
Девушка разрумянилась, тёмные глаза светились задором, вдохновенным порывом, и вся она была олицетворением милой юной непосредственности. Сотников смотрел на неё и не мог насмотреться. Трупы, запах пороха, крови — всё это отдалилось от него, скомкалось в эпизод досадного происшествия и стало совершенно неважным.

* * *

Прошло несколько месяцев. За овальным столом полдничала компания. В окна постукивала снежная крупа. На экране телевизора то появлялся, то пропадал ночной город. С бокалом в руке на диване сидела Ксения, рядом с ней — импозантный блондин в велюровом костюме. У него были длинные, собранные в «хвост» волосы и подвитая эспаньолка. По другую сторону стола расположились девушка с большими навыкате глазами и пожилая, неряшливого вида женщина, не выпускающая изо рта папиросу. Чуть поодаль сгорбился Сотников. Одетый в плисовые шаровары, подпоясанную кушаком косоворотку и яловые сапоги, он был увлечён обсасыванием говяжьей кости; в лопатообразной бороде застыли комочки жира.
— Дамы и господа, хочу познакомить вас с моим добрым другом Лео. Он член-корреспондент РАЕН, большой эрудит, остроумец и вообще… чрезвычайно интересный человек, — представила Ксения блондина. С ироничной улыбкой Лео раскланялся. Отпив из бокала, Ксения продолжила:
— Лео, перед тобой две невероятно одарённые женщины: Диана, подающий большие надежды скульптор и…
— Прости, Ксюшенька, — перебил её Лео и, обратившись к Диане, спросил: — Это не ваша работа — неподалёку от дома на пригорке собака… в бронзе, если не ошибаюсь? Очень, очень выразительно! Этакий, знаете, символ искренней, бескорыстной собачьей души.
Девушка начала краснеть. За неё ответила Ксения:
— Да, это её работа. Прекрасный был пёс, Патрокл его звали. Всего три года прожил, заболел чем-то бедняжка и сдох.
— Он не болел, — сказал Сотников, отложив кость, — умер от разочарования.
— Простите? — поднял брови Лео.
— Разочаровался в людях, и я тому виной.
— Ну-ну, не переживай, купим тебе другую собачку, — проворковала Ксения.
— Не надо мне другой, дура!
— Фалалей! Это ещё что такое?! С ума сошёл?!
— Простите, ваше светлейшество, ум помутился.
— То-то же, не знай я о твоей чрезмерной сентиментальности, был бы наказан. — С видом матери, обескураженной проделками любимого чада, Ксения покачала головой и обратилась к Лео: — Прошу прощения за этого грубияна. Фалалей бывает совершенно несносен: отъявленный нигилист и неслух, но… прощаю ему все выходки за его золотое сердце. Это ведь он у меня памятник Патроклу вымолил — плакал, грозил застрелиться и… в таком духе. Пожалела, конечно, чудака. Так, на чём я остановилась?.. Да, Марию Феликсовну не успела представить. — Ксения указала ладошкой на обсыпанную пеплом старуху. — Сия почтенная матрона — кандидат физико-математических наук, к тому же виртуозная швея и… бесконечно доброе, отзывчивое создание. Ну, с этим молодцем ты уже познакомился… — Ксения прервалась и обратилась к Сотникову, который снова взялся за кость: — Фалалей, перестань, пожалуйста, чавкать — это неинтеллигентно. — И, тонко улыбнувшись, пояснила: — Я так его назвала в честь мальчика-плясуна из «Села Степанчиково». Настоящий самородок, талантище! И танцор, и живописец незаурядный. Только… несколько однообразен. Он как тот японец, который постоянно рисует гору Фудзияму. Скажи нам, Фалалей, почему у тебя всегда один и тот же мотив — речка да  хижина под деревом?
— Там мой дом, — буркнул Сотников.
— Но ты ведь, кажется, коренной москвич.
— Этот дом в другой вселенной, ваша милость.
— А вот умничать не надо — это не твоё. Давай-ка лучше спляши.
— Без музыки не могу, ваша светлейшество.
— Фроська! Гармонь сюда, — крикнула Ксения.
Через несколько минут, сидя на скамеечке, старуха растягивала меха гармони. С молодецкими уханьем, гиканьем, топаньем и с тоской в глазах Сотников отплясывал «Комаринского».