Дырка в полу

Детство моё прошло в деревне, где время течёт иначе — медленно, тягуче, в лад с закатами и петушиными криками. Там люди ютятся в бревенчатых домах, где пахнет сосной и печным дымом, где уют не вычурен, а прост, как парное молоко. Внутри этих жилищ жизнь идёт своим чередом, и лишь изредка хозяева принимаются за косметический ремонт: белят потолки, чтобы они сияли первозданной белизной, да красят полы, обновляя их ровную гладь.
Не припомню теперь, как часто обновляли полы в нашем доме, но в памяти намертво въелся тот терпкий, сладковато-едкий запах свежей краски. Вместе с ним — образ сдвинутой мебели: тяжёлые шкафы и кровати не выносили на улицу, а лишь перетаскивали с места на место, освобождая половину комнаты, чтобы можно было ступать, пока другая часть сохнет. Полы во всех деревенских домах были под стать друг другу — ровного, приглушённого коричневого цвета. И дело здесь, думается мне, было вовсе не в единстве вкусов, а в банальной простоте: сельмаг завозил краску одной партии, одного колера, и выбор, по сути, отсутствовал.
С самого раннего детства я приметил одну странность. На стыке двух комнат, в дверном проёме, где порог делил мир на «зал» и «прихожую», в половице зияла крохотная дырка. Она была не сквозной — скорее похожая на вмятину, углубление, которое со временем, под слоями свежей краски, становилось всё менее заметным. И всё же, на фоне идеально ровных, гладких досок она выделялась, как заноза, как напоминание о чём-то, оставшемся в прошлом.
Чем старше я становился, тем чаще мой взгляд цеплялся за эту аномалию. Играя на полу с солдатиками, я с упоением воображал, будто это не простая дыра в пороге, а самая настоящая воронка от вражеского снаряда, и вокруг неё кипят бои, гибнут и побеждают мои маленькие воины.
Разумеется, я приставал к родителям с вопросами, но они лишь отмахивались: мол, мало ли что было, не забивай голову. Да и я, будучи ребёнком, не слишком настаивал — мир был полон других, более важных открытий.
Но вот уже в девятом классе, когда любопытство приняло осознанный характер, я снова поднял эту тему. К тому времени дырка поистине стала миниатюрнее — её бережно закрашивали раз за разом, и она съёживалась, прячась под толщей маслянистой плёнки. И тогда маме уже не удалось отделаться шуткой или недомолвкой.
— Это Сашка, — нехотя вымолвила она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытягивала их из самой глубины. — Маленький был, выстрелил... в пол.
— Сашка? Выстрелил? — я опешил. — Из чего?

Надо сказать, что Сашка — это мой средний брат, а нас в семье было трое сыновей. Вова — старший, 1963 года, Саня — 1967-го, ну а я родился почти через дюжину лет, в 1979-м.
«Поздний ребёнок», — слышал я этот эпитет не раз, и он звучал для меня то ли с укором, то ли с особенной нежностью.
Наш отец охотником не был, ружья в доме я никогда не видел, хотя в деревне почти под каждым диваном пылился ствол. Отец же предпочитал иные увлечения — он был заядлым рыболовом. Поэтому весть о выстреле казалась мне вовсе нелепой.

— С пистолета, — отрывисто бросила мама и тут же ретировалась в магазин, словно опасаясь продолжения расспросов.
Я попытал счастья с отцом, но тот был ещё более скуп на слова:
— Потом узнаешь, — коротко обронил он и уткнулся в газету.
И я оставил эту тайну в покое. Так и жил с мыслью: «Ну есть дырка в полу, и пусть себе живёт — никому не мешает». Она превратилась в некий домашний артефакт, необъяснимый, но привычный.

Прошло несколько лет. Я уже был курсантом, приехал в отпуск — с новыми погонами, с чувством собственного взросления. Как водится в такие встречи, мы с отцом присели за стол, разговорились, и самогон сделал наши души более открытыми. Я почувствовал: момент настал.
— Батя, — спросил я, глядя ему в глаза, — так что всё же за дырка в полу? Рассказывай.

Отец помолчал, глотнул из стопки, крякнул и начал рассказ. А я слушал, и передо мной разворачивалась история, о которой прежде и не догадывался.

С малых лет я знал, что у родителей в деревне были друзья — два офицера, люди серьёзные, служили они в КГБ. Часто бывали у нас в гостях, но о них я знал только по рассказам родителей. Я не вдавался в подробности тогда – кто они и что делали в деревне.
Теперь же, сам будучи курсантом Хабаровского пограничного института, я ловил каждое отцовское слово.
Отец поведал, что после памятных событий на острове Даманский, где в марте шестьдесят девятого года полыхнул вооружённый конфликт между советскими пограничниками и китайскими провокаторами, в наш посёлок привезли несколько десятков задержанных китайцев. Их разместили в местном общежитии. Откуда они были родом и кто они — знать не дано, но факт оставался фактом: их взяли под стражу, а охрану поручили КГБ. Моя мама тогда работала как раз комендантом того самого общежития, где и свела знакомство с сотрудниками госбезопасности. Так и завязалась у них с родителями та самая дружба — не на один год. Впоследствии, когда офицеры выросли в чинах и должностях, они не забывали нашу деревню: наведывались на служебном вертолёте — поохотиться, порыбачить, зайти на огонёк в наш дом. Помню лишь фамилию одного из них — полковник Лунин. Да и то, со слов родителей.

А теперь вернусь к той самой дырке.
В тот вечер в доме был праздник. Или просто застолье — в деревне ведь повода особого не ищут, собираются душами. Посиделки шли настоящие: с гармошкой, с песнями до хрипоты, с картошкой да соленьями. Такие гулянки я застал и позже, когда появился на свет, — куча взрослых, говор, смех, в перерывах азартно режутся в «Русское лото», перекрывая звон рюмок криками «Нет!».
И вот, в самый разгар шумного веселья, вдруг грянул выстрел. Бах! — и дом оглох. За столом воцарилась мертвая тишина, а затем — паника. Кто-то вскрикнул, кто-то пригнулся, зазвенела упавшая посуда. Но в дверном проёме стоял трёхлетний Сашка. На его личике застыл ужас, глаза были крепко зажмурены, он плакал навзрыд, а в его маленькой ручонке дымился пистолет Макарова.
Как оказалось, один из офицеров снял ремень с кобурой и беззаботно бросил его на веранде, на холодильник. Пистолет был заряжен — об этом родители потом говорили с содроганием. Малыш Сашка, оставшись без присмотра, добрался до оружия, и хорошо ещё, что он выстрелил в пол, а не в сторону стола, где сидели взрослые.

Родители, по словам отца, всегда не любили эту историю. Слишком она им дорого обошлась — той минутой ледяного ужаса, когда осознаёшь, что твой ребёнок мог погибнуть или убить.
Тот офицер после происшествия долго не появлялся в нашем доме — стыд и чувство вины грызли его. Но время лечит раны, и позже он вернулся, и они снова сидели за этим столом, и снова пели песни. А вскоре офицеры уехали с китайцами — в неизвестном направлении, и след их затерялся.

Осталась лишь дырка в полу. Скромный свидетель той далёкой, шальной пули, которая, слава Богу, ушла в дерево, а не в судьбу.