Как нас убивали в августе 91-го

К 35-летию государственного переворота

- Коньяк! Ты понял? Коньяк дают. Кончай ночевать, мой харю и пойдем.
Такое доброе утро раздалось надо мной 19 августа 1991 года. Источником доброго утра был коллега по службе в местном театре Влад Самбурский, или просто Самба. Он и правда, неплохо ее танцевал.
 
Коньяк давали в театральном профкоме. Нет, не в буфете. Именно в профкоме. Тогда, на излёте лигачевского полусухого закона, спиртное по госцене можно было достать или в битве за масть в огромных очередях, или по месту работы. Как раз сегодня наступил именно этот день выдачи. По случаю того, что вместо водки привезли коньяк, все были радостно возбуждены. Театральный вахтер Палыч предлагал выкупить у него изделия армянских виноделов по полуторной цене. Сам Палыч пил только собственный самогон. Кто-то интересовался насчет сыра и колбаски в буфете. Но там, по случаю того, что сезон не открылся, были только прошлогодние шоколадки. Их скоро раскупили. В гримерке намечался экспресс-банкет. Он был чреват сваливанием в затяжное пике с займами денег на продолжение. Мы с Владом ушли.
 
Дома в моей, еще армейской, тельняшке, ходила злая неприбранная Наташка – мы приехали с ней в этот город наобум и получили ангажемент. Дела у театра шли плохо – в него никто не ходил. При явлении коньяка Натаха просияла. И пошла выворачивать внутренности холодильника «Юрюзань» с синей пластиковой татуировкой на пожелтевшем теле. Потом мы с Самбой чистили картошку, Натаха шинковала капусту на салат. Кроме этих запасов была только банка сайры, прилавки магазинов в тот год сверкали пустотой. В изобилии были только уксус и лавровый лист. За хлебом приходилось занимать очередь в шесть утра.
 
Картошка сварилась, в ней ушел в  небытие последний кусочек масла. Но у нас было четыре коньячные тары – давали по два фляна в руки. И любое будущее нас не пугало. После второй закурили. После третьей вяло пожалели, что нет гитары. Натаха воткнула в розетку радиоточки вилку приемника. Из динамика пробивались звуки Шопена. Мы молча слушали светлый ноктюрн №2. И нам стало внезапно хорошо, как может быть хорошо, опохмелившись в тихое августовское утро, когда блики уже почти осеннего солнца лежат на обоях и полу, а в форточку просачивается запах последних цветов дворовой клумбы.

Но Шопена сменил Берлиоз, затем Бетовен.
- Горбачёв помер! – вынес вердикт Самба. Слава тебе, господи!
- Чего это? – я удивился. Самба не был завзятым совком.
- Да задолбал. Ни пожрать, ни выпить, ни покурить. Ничего нет.
- Так он-то причем?
- Притом. Как пришел – ничего не стало.
- А я слышала в парикмахерской, - вошла на кухню Натаха, - на складах везде всё есть. И появится в магазинах, если народ Меченного скинет.

Мне стало скучно. Я не был ненавистником самого молодого генсека СССР. Мне нравился его стиль, и быстрые перемены в стране. Но я изначально ощущал, что народу моей страны не нужна свобода – их менталитету, еще не до конца оправившемуся от крепостного права, была ближе гарантированная нищета уравнительного убожества. Потому я ушёл в комнату и включил телевизор. Там шел балет «Лебединое озеро». Я переключил на второй союзный канал. И там танцевали балерины в пачках.

Каналы закончились. Я вернулся в кухню, где Самба как раз налил по четвертой. Первая бутылка закончилась.
- Самба, кажется ты прав. Посмотрите, что в телевизоре.
Они выбежали. Из комнаты послышалось скрежетание переключателя каналов – его ручка давно обломилась и потому на полированной поверхности «Горизонта» лежали плоскогубцы с ручками, обмотанными синей изолентой.
- За это надо выпить! – объявил Самба. Мы восшествовали на кухню и я стал стаскивать алюминиевую крышечку с горлышка бутылки. Самба делал себе бутерброд с остатками сайры. Куски соскальзывали с вилки и падали обратно в банку. Самба матерился.

- Здравствуйте, товарищи! - раздалось внезапно из комнаты. Мы вздрогнули.
В экране сидели строгие и испуганные дикторы Кочергин и Шебеко.
- Сейчас объявят, - предсказала Натаха. Но дикторы понесли такое, что легкий, почти осенний день стал казенным, как в коридоре морга или в кабинете следователя. Оказалось, что пока мы спали, в стране поменялась власть. У президента обострился радикулит, а вместо него на трон сел некто с внешностью преподавателя ПТУ. Но и это было не самое странное. Также оказалось, что теперь вся власть принадлежит какому-то комитету из силовиков и красных директоров.
Между тем, дикторы зачитали постановление о введении Чрезвычайного положения. Запрещались газеты, кроме партийных, партии, кроме КПСС и Крестьянского союза, вводился комендантский час, военные патрули и комендатуры,  объявлялась перепись рабочего населения для прикрепления к распределителям продуктов, увеличение численности армии и срока службы. Я мысленно поблагодарил бога за то, что дембельнулся два года назад.

Мои друзья обмякли и почти не дышали. Натахины оранжевые ногти жгли кожу на моем плече. Я отцепился от нее, как от ветки облепихи.
- А что теперь делать, - просила она и заревела.
- Не реветь. Это уж точно!
Самба злобно курил в форточку.
- Приемник надо. Голоса слушать, - выдохнул он с дымом фразу и ушел к соседу. Вернулся с ним и с приемником VEF рижской фабрики. Сосед, равнодушный ко всему человек, выпил полстакана коньяка, стрельнул китайскую сигарету и молча ушел.
Самба шарился в пределах средних диапазонов. Из приемника исходил шум, временами прерываемый морзянкой.
- Да ну что за нахрен то, - бурчал он, - ведь отменили же глушилки, я на той неделе Севу Новгородцева слушал.
Вдруг сквозь шипение послышался поставленный голос диктора:
- Наши корреспонденты сообщают о бронетехнике на улицах Москвы и Ленинграда. Москвичи строят баррикады вокруг Дома правительства России. В ближайшее время состоится обращение президента России Бориса Ельцина. В тоже время есть данные, что председатель КГБ Крючков отдал приказ об аресте Ельцина, Хасбулатова и других лидеров РСФСР. Мировые лидеры уже назвали происходящее в России, как государственный переворот.
- В рот переворот! – заорал внезапно Самба, так, что мы с Наташкой испугались. – Это что, теперь опять не пикнуть, не пукнуть?
- Сам же хотел, что б Горбач помер!
- Ой, да пошел ты на хрен!
Самба забегал по квартире. Внезапно он затих, а потом заорал:
- Сюда быстро!
На экране телевизора теперь кучковались люди, за ними угадывались очертания  российского Белого Дома. Российский президент взобрался  на броневик и начал что-то говорить. Его не было слышно.
-Тише…тише…зашикали в экране. Ельцину дали листок бумаги. Он прибавил громкость.
- Потому я призываю всех россиян начать бессрочную политическую забастовку.
На этом вещание прервалось, и по экрану опять задвигалась балерины.
Самба опять забегал по жилью. Стекла в серванте задребезжали.
- Надо что-то делать. В Москву ехать, вот что.
  Я молча согласился.
- Я быстро душ приму, - всхлипнула Натаха. Было ясно, что она увяжется за нами.
 
На улицах  было пусто. Только у продмагов завивались очереди – значит, привезли хлеб. Мы думали увидеть толпы людей, флаги и прочую атрибутику. Но все было, как всегда. Только возле входа в низенький светло-зеленый вокзал стояла толпа ментов. Двое, в одинаковых усах, подошли к нам.
- Документы.
Они изучили наши паспорта.
- Где работаете?
- В драмтеатре, - отвечал за всех я.
- Артисты, что ли?
- Артисты.
- Куда собрались, артисты?
- В Москву.
- С какой целью?
- На экскурсию.
-Слышь, артист. Ты клоуном, что ли, хочешь стать? Короче, нет билетов ни на сегодня, ни на когда. Кругом и бегом марш. А то есть вариант – на сутки заехать. К бичам.

Глядя на их подбородки и усы, спорить не хотелось. Мы пошли обратно.
И остаток дня просто молча пили коньяк. Пили и на следующий день, только уже самогон, взятый в долг у Палыча. Было пусто и страшно. Пили и слушали приемник – в эфир периодически выходили журналисты «Маяка» и «Юности» из резервных студий. Мы уже знали, что Останкино захвачено войсками. А в центре Москвы танк раздавил людей.

На вторую ночь мы не выдержали. Самба вынул с антресолей старую пишущую машинку и мы, трезвея, напечатали двадцать семь обращений Ельцина – текст нам достался из газеты, которую какие-то молодые люди раздавали в городе. Я прихватил ее, когда шел с самогоном от Палыча.

Мы вышли после полуночи. Было пасмурно и тепло. Сильно жалили комары. От газонов пахло сыростью. Я нес банку с клейстером, который сварила Натаха.
У сквера машиностроителей к нам метнулись четыре темные фигуры. Это были менты. Мы побежали в темноту парка. Сзади пыхтели и матерились. Самба зацепился ногой о трубу полива газонов и поехал по песчаной дорожке на животе. Я побежал к нему - тут нас и догнали. Нам завернул руки и нашли у нас оставшиеся шесть листовок и клейстер.

- Чё, демократы, что ли? - Наклонился ко мне традиционно-усатый и воняющий чесноком старшина. – Я вашу демократию в гроб топтал.
Самба встал, и внезапно плюнул чесночному старшине в рыло. Тут же его ударили сзади дубинкой под коленные сгибы, а когда он упал, дубинки заходили по всему телу. Я перехватил одну из дубинок и ударил мента в кадык. Он закашлялся,  и, согнувшись, стек на землю. В это время меня ударили сзади по голове.
Нас не повязали. Нас просто оставили на этом грязном от нашей крови песке. Самба  не дышал, а как-то всхрапывал, будто спал сильно пьяным. Я стал его поднимать – он не удержался и опять рухнул. Меня стало рвать. Вокруг никого не было.

Нас увидел неизвестный нам прохожий. Говорили, что он шел из ресторана. Еще минут двадцать он искал телефон-автомат. Нас запихали в «Рафик» «Скорой помощи».
Мне сломали ребро и челюсть. Самбе не повезло - ему перебили позвоночник. Он катался полтора года на коляске, а потом дотянулся до подоконника. А я дожил до 2022 года.