Под одним небом часть III

                «Что такое родина?
                Это — весь народ, совершающий на данной площади   
                своё историческое движение.
                Это — прошлое народа, настоящее и будущее.
                Это — его своеобразная культура, его язык, его характер,
                это — цепь совершаемых им революций,
                исторических скачков, узлов его истории».
                Алексей Николаевич Толстой
                (1883–1945)
                русский советский писатель,
                общественный деятель.
НЕМНОГО ИЗ ДАЛЁКОГО ПРОШЛОГО
   Люди живут на Земле давно. Истории их судеб порой теряются в стремительном потоке катаклизмов и перемен. И если эти потрясения не устраивает сама природа, то их создаёт человечество. В какой бы эпохе человек ни жил, он непременно приносит в своё существование и в судьбы тех, с кем соприкасался, что-то своё, неповторимое, порой необъяснимое, но очень важное. И это происходит вопреки глобальным историческим сдвигам, междоусобным войнам и личным трагедиям.
   Как мало мы знаем о своём предначертании! Как порой бездарно тратим энергию, заложенную Всевышним на преодоление препятствий, которые либо уготованы нам свыше, либо созданы нами самими.
   О чём думала девочка-подросток, активистка и комсомолка в молодой Стране Советов, когда уезжала по призыву партии из родного села в далёкую республику на подъём сельского хозяйства?
После долгих лет жизни в родном селе без отца и с мачехой ей захотелось вырваться из колеи бесконечных трудностей и в корне изменить свою судьбу.
   Она решила: «Хуже не будет!» — и мужественно преодолевала дорожные тяготы на пути из Украины в Грузию.
   Шёл 1939 год.
   Путь оказался непростым и долгим. У девочки, никогда не выезжавшей за пределы родных мест, складывалось впечатление, будто весь мир сорвался с места и двинулся из одного края земли в другой.
   «Что движет всеми этими людьми? Куда они торопятся? Неужели всюду так плохо, что они отправились в далёкую неизвестность за лучшей жизнью?» — размышляла Аня.
   В поезде, который мчался и увозил её всё дальше от дома, она сидела у окна, а рядом — её подруга Света. Аня всматривалась в мелькавшие перелески, и её сердце стучало в такт гулкому перестуку тяжёлых вагонных колёс. Когда состав проносился по мосту, а внизу извивалась очередная безымянная речка, загадочно притягивая взор блестящей серо-голубой лентой и крутыми берегами, девочке тут же вспоминалась милая тихая Котелевка.
   Аня поглядывала на соседей-попутчиков и с тревогой размышляла: «Ладно, понимаю:   Гриша Тимченко окончил школу, его брат Серёга — мой одноклассник, едут они вместе с родителями. Взрослые люди, грамотные, партийные, идейные. Мать — учительница, отец — агроном. Они — семья.
   А что я могу одна? А Света? Такая же трусиха, как и я. Нет, надо держаться за них, они в обиду не дадут. Дарья Павловна всю дорогу нас подкармливает, отвлекает от тоски. А ведь так хочется иногда поплакать… Уже скучаю по дому, по братику маленькому. Кто там за ним присматривает сейчас? Устроюсь на новом месте и позову Васятку к себе. Вместе нам будет легче…»
   Ехали уже не первый день и не первую ночь. Где-то пересаживались на автобусы.  Где-то добирались до очередной станции на попутках. Столько всего насмотрелись и наслушались! Только теперь девочки по-настоящему стали понимать, как огромна их Родина. Они видели, что она состоит из множества посёлков и городов, что живут в ней разные люди с разными языками, традициями, судьбами, но с единым желанием мира и процветания.

НЕОЖИДАННОЕ
   — Всё! Этот поезд последний, он нас довезёт до места, — сказал Сан Саныч Тимченко, — и его семья: жена Дарья Павловна и двое сыновей-погодок, Гриша и Сергей, — с облегчением расселись напротив девочек, Анны и Светы.   
   Ехали молча. Долгая дорога утомила. Под стук колёс слегка вздремнулось.
   Вдруг на одной из станций тихий до сей поры плацкартный вагон наполнился громкими криками. Вдоль притихших пассажиров забегала шумная черноголовая ребятня. Дети с любопытством заглядывали во все уголки, громко, никого не стесняясь, окликали друг друга. Шебутная ватага шарахалась от одного места к другому.
   «Цыгане шумною толпой…» — вспомнилось Анне. «Видимо, едут в тёплые края, тоже ищут, где лучше…»
   Их, кочующих и весёлых, оказалось очень много. Удивительно быстро цыгане заняли все свободные места, иногда тесня и сдвигая мирно сидящих пассажиров.
   Поезд тронулся, и за окном снова замелькали перелески, переезды, мосты…
Совсем молоденькая, лет шестнадцати, полноватая цыганка с двумя маленькими погодками и орущим младенцем на руках буквально впорхнула в притихшее купе, где сидели подруги и семья Тимченко. Она бесцеремонно подсела к ним на самый край лавки и что-то очень быстро проговорила на своём языке галдящим малышам.
   Те послушно умолкли, перестали визжать и примостились рядом с Аней и Светой. Пухленькая смуглая рука цыганки с блестящими перстнями ту приковала взгляды подруг.
   Цыганка вытащила из кармана широкой юбки два сухарика и сунула их в руки неугомонным малышам. Те заёрзали, подвинулись ближе к стенке вагона, выставив напоказ замызганные пыльные ботинки, и с удовольствием захрустели, точно мышки.
   Молодая мама под несмолкающий плач младенца громко крикнула кому-то в проход — видимо, сообщила, что нашла место. Она распахнула под тужуркой кофту, оголив грудь, и стала кормить дитя. В купе наконец-то наступила долгожданная тишина.
   Аня с подругой смущённо отвернулись и уставились в окно. Цыганка закончила кормить ребёнка, примостила уснувшего малыша к себе на яркую юбку между колен, словно в люльку, поправила на кучерявой голове цветастый платок и тут же обратилась к девочкам:
   — Мои хорошие, водички не будет у вас?
Аня со Светой дружно переглянулись, а затем посмотрели на терпеливо молчавшую до сих пор чету Тимченко.
   — Нет, — ответил глава семейства, Сан Саныч. — Это всё наши дети, и воды у них нет. Будет станция — сходим, наберём.
   — Ай, дорогой, зачем неправду говоришь? Не все твои дети. Да ладно, я так просто спросила.
   — Если знаешь, зачем спрашиваешь? — рассердился Сан Саныч.
   — Так я не тебя спрашиваю, — цыганка перевела взгляд на Аню. — В глаза хотела посмотреть этой голубоглазой, с косой. Не из наших ли? Может, отбилась от табора. Нынче нас много по свету бродит в поисках доли.
   — У каждого счастье своё, — буркнул глава семейства.
Дарья Павловна тут же одёрнула мужа за рукав, чтобы прекратить лишние разговоры, а цыганка обвела всех тяжёлым взглядом и добавила:
   — Да, это точно ты сказал… У каждого своё. Кто-то не переживёт и трёх зим, а кто-то будет жить долго.
Света, сидевшая тихо в самом уголке, вдруг оживилась и затараторила:
— А кто не переживёт трёх зим? Это предсказание? Кому? А вы и гадать можете?
   — Света! Какие гадания? Ты же умная девочка, комсомолка. Верить в суеверия — всё равно что верить в сказки, — строго отчитала её Дарья Павловна.
Младший, Серёга, хихикнул, а Григорий надвинул кепку на брови, скрестил руки на груди, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и закрыл глаза, сделав вид, что спит.
   — Да я так… Всё же интересно… — кисло оправдалась Светлана и смолкла.
А учительница продолжила её наставлять:
   — Мы сами хозяева своей судьбы! Надо много трудиться, быть честным и настойчивым. И тогда получится всё, о чём мечтаешь. У тебя же есть мечта? Вот приедем, устроимся, и всё будет так, как ты захочешь.
   — Да, хозяйка, мечтать надо… Только не всё от нас зависит, — цыганка подняла палец к потолку вагона и добавила: — Там есть тот, кто знает точно, что тебе нужно. А на плечах у каждого сидят два ангела: белый и чёрный. Белый помогает, тихо тебе говорит. Другой, чёрный, мешает — всегда громко врёт. Знаю, дорогая, не веришь ни во что. Чёрного слушаешь. Это твой выбор.
   — Мне не интересны твои рассуждения, — резко отрезала Дарья Павловна, прикрыла глаза и приткнулась к плечу мужа, чтобы заснуть и больше не вступать в бесполезные разговоры.
   Цыганка мельком на неё глянула и отвернулась. Она не хотела расстраивать людей, чья жизнь скоро закончится и из чьего рода никого не останется на этом свете.   «Так бывает. Они сделают здесь свою работу и уйдут в небеса. О них будут помнить и благодарить за то, что они были…» — думала про себя молодуха.
   В это время её шустрые погодки, юркий мальчуган и чумазая девчушка, догрызли сухарики, спорхнули со своих мест и устремились к окну, бесцеремонно отодвигая Анну. Та не стала сопротивляться, усадила обоих к себе на колени и вместе с ними продолжила смотреть на мелькающие пейзажи.
   — Нравятся тебе детки? Много их у тебя будет. Двое из них окажутся твоей крови, но не твоими. А гадать тебе я не стану. Вижу, ты и сама сильная.
   Дальше ехали молча. Лишь малыши на коленях Ани елозили, лепетали по-своему, тыкали пальцами в окно и теребили тугую каштановую косу девушки. Иногда они соскакивали и бегали по всему вагону, кричали и устраивали в проходах шумную возню с другими детьми.
   Паровоз мчался вперёд, изредка посвистывая. На стыках рельсов мерно постукивали тяжёлые колёса.
   Цыганка изредка поглядывала на детей, окликала их по именам, что-то строго выговаривала на своём языке, а после снова кормила младенца. Прислонившись к стенке вагона, она запрокидывала голову, переводя взгляд то на своих сорванцов, то на Анну.
   Вечерело. Подъехали к крупной станции. Кочующее племя устремилось к выходу.   Анна спустила с колен кучерявую непоседу, а цыганка встала, подошла ближе, наклонилась к девушке и тихонько сказала:
   — Выйдем на перрон, красавица. Не обижу. Кое-что скажу.
   — Э, нет, гражданка! Никуда она не пойдёт! — строго возразила очнувшаяся ото сна Дарья Павловна.
   — А ты не переживай за чужих, за своих лучше переживай. Выходи со мной, постой в сторонке. Мне надо ей только слово сказать.
   — Да ну тебя! Аня, не ходи! Отстанешь от поезда. Документы твои ведь у меня.
   — Не отстанет. Я знаю, что говорю, — убедительно отчеканила цыганка и направилась к дверям.
   — Ладно, я постою, присмотрю за вами. Григорий, пошли вместе, — предложила Дарья Павловна сыну. — Разомнёмся, да и водички надо набрать. На, держи чайник. А то и правда пить охота.
   Сказав это, она вместе с сыном отправилась следом за цыганским семейством и Аней.

ПОДАРОК
   На перроне было оживлённо и шумно даже без вновь прибывших цыган. Дарья Павловна увидела у стены вокзала несколько фонтанчиков.
   — Гриша, видишь? — она указала на пульсирующие струйки в мраморных чашах. — Сходи, набери водички. А я тут постою, твою невесту постерегу.
Стеснительный Григорий фыркнул при последних словах, забрал у матери чайник и поспешил к фонтанчикам.
   — Не невеста она ему, — не оборачиваясь, произнесла цыганка. — У неё дорога длиннее вашей.
   — Да что ты всё каркаешь?
   — Не хочешь слушать — не слушай, — отрезала цыганка, повлекла Аню в сторонку.  — Иди, моя хорошая, я тебе кое-что скажу, а ты сама решишь — верить или нет.
   Цыганская ребятня, обрадовавшись воле, бегала по перрону и играла в догонялки среди снующих пассажиров.
   Их мать, удерживая глазеющего младенца левой рукой у груди, правой слегка сжала локоть Анны, придвинулась ближе и заговорила на ухо быстро-быстро:
   — Не бойся. Знаем тебя. Через деда твоего. Мой дед до сих пор носит сапоги, что подарил ему ваш дед-сапожник. Хороший человек был. Мои старшие братья ещё малыми были, бегали в его саду и яблоки воровали. Вот что ещё своровали — гляди! — протараторила она, полезла во внутренний карман тужурки и достала малюсенький цветастый свёрток. — Я долго искала тебя. Это не моё, не наше, мне оно не надо. Оно не принесло добра моей родне. Оно тебе нужно, — и сунула его в ладонь Ане. —
   Придёт время — пригодится. У тебя сильный ангел. Но ты слишком добрая. Много горя переживёшь из-за доброты своей. Не пугаю. Но тянись к крови своей родной. Она тебе поможет. Прощай, красавица. Иди, иди и не оглядывайся!
   В это время в подол матери уткнулись резвые погодки, увлекая её за собой.   Довольная тем, что выполнила наказ рода, цыганка бойко, виляя широкими бёдрами, зашагала прочь. Дети, вцепившись в цветастую юбку, довольные свободой бежали вприпрыжку рядом.

ЕСТЬ ХОЧЕТСЯ ВСЕМ
   Паровоз резко просвистел, вздрогнул, и по составу прокатился металлический лязг вагонных сцепок.
   — Аня, быстро в вагон! Айда, айда! Гриша! — позвала Дарья Павловна детей, и вскоре они уже вместе шли по качающемуся на ходу вагону.
   Анна даже не успела посмотреть, что именно дала ей цыганка. Лишь молча спрятала цветастый комочек в карман пальто и поспешила за Гришей и его матерью. Как и прежде, в своём купе она уселась рядом с подругой.
   — А я всё видела, видела… — прошептала Света ей на ухо. — Расскажи… Что говорила тебе цыганка?
   Она буквально сгорала от любопытства, но со страхом косилась на Дарью Павловну, боясь вновь услышать нравоучения.
   — Ничего особенного, что-то про деда моего, про какие-то сапоги… Я так ничего и не поняла.
   — Ну расскажи, расскажи… — продолжала шептать Светлана.
   — Ой, Света, что интересного могла сообщить эта необразованная особа? Не приставай к Анне, — встряла Дарья Павловна. — Лучше послушайте меня…
   И она стала рассказывать. Дарья Павловна много лет проработала преподавателем в школе, где учились дети со всех окрестных хуторов, и знала сотни удивительных историй. Было интересно. Девчонки стали спорить, рассуждать, а позже к разговору подключилась и мужская половина семейства Тимченко.
   — Так, это всё ладно, хорошая тема, а как насчёт перекусить? Нам ещё до утра ехать и ехать. Надо бы подкрепиться, — сказал Сан Саныч и похлопал себя по животу. — Ну-ка, что тут у нас осталось?
В корзине лежали несколько варёных картофелин и сухари.
   — А где сало? Были же завернуты в лоскуток кусочки, оставались ведь…
   — Вот вам и цыгане. Поели? Терпите теперь до утра, пока нас не встретят, — съязвила Дарья Павловна.
   Анна не стала огорчаться пропаже еды. «Дети, пусть даже чужие, тоже хотят есть. Им расти надо», — рассудила она.
   И они со Светой с огромным удовольствием принялись доедать сухари. После по очереди запили их водой из чайника и поблагодарили Тимченко.
   Девочки обнялись, устроились вдвоём на полке, притихли и вскоре задремали. Вагон качало, колёса выстукивали свой ритм и, словно передразнивая, подгоняли друг друга, монотонно вторя чему-то в ночной темноте…
   Ночью Аня проснулась оттого, что её голова и тело сильно чесались. Кто-то кусался. Она поймала на волосах одного из незваных гостей и поняла, что это вошь. Цыгане? Ну и ладно, это не страшно.
   «А что же тогда страшно?» — призадумалась она.
Вытащила из кармана то, что дала цыганка, прощупала сквозь ткань — не поняла.   Что-то жёсткое и круглое. Ладно, завтра разберёмся, сейчас темно, и это не страшно. А вот что будет завтра… Это страшно?
   Утро встретило их солнцем и теплом. Девочкам очень хотелось распахнуть пальто, снять с себя одежду и… выкупаться. А ещё — очень хотелось есть…

НЕИЗВЕДАННОЕ
   Город, в который так долго стремились наши пассажиры, встретил их весенним теплом и уже знакомой суетой. Кто-то садился в вагоны, чтобы ехать дальше, кто-то, едва сойдя на перрон, уверенно направлялся в вокзал.
   Подруги первым делом вдоволь напились из маленьких фонтанчиков. После, под бдительным присмотром старших, они послушно встали у кирпичной стены вокзала и замерли в ожидании. Поезд тронулся, уехал. Перрон опустел, и девочкам стало немного не по себе.
   Время шло, но не видно было ни представителей местной власти, на что рассчитывали   Тимченко как партийные работники, ни комсомольского актива для встречи молодёжи, прибывшей по призыву на подъём сельского хозяйства…
   Сан Саныч стал нервничать:
   — Непонятно. Как же так? Куда нам дальше?.. — и он растерянно развёл руками.
   На платформе никого, кроме них, уже не осталось. В минуту общего замешательства внимание всех привлёк высокий молодой человек, шедший прямо к ним.
   Вокруг его головы был по-особому намотан чёрный платок, а один его угол, выпущенный из узла на затылке, укрывал широкие богатырские плечи от яркого солнца.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО
   Приятное, улыбающееся лицо незнакомца с тонкими усиками и легкой черной щетиной вызывало доверие. На ногах у него были глубокие резиновые галоши и высокие шерстяные носки в полоску, в которые он заправил просторные серые брюки из сатина. На груди длинной темно-синей рубахи навыпуск внимание прибывших привлекла маленькая пришитая фотография какого-то мужчины, обрамленная присборенной в складочку узкой чёрной лентой.
   — Здравствуйте! Здравствуйте, дорогие! Я — Гиорги, вас жду, — раскрыл он объятия и ещё издалека заговорил на хорошем русском языке.
Мужчина подошёл к взрослым, расплывшись в добродушной улыбке.
   — Меня вас встретить послали, сказали развезти по домам. Вот, рассаживайтесь, дорогие гости, поехали! — Он размашисто указал рукой на дорогу за вокзалом, где в тени огромного дерева стояла арба* и два запряжённых в неё чёрных вола.
   — А мы не в гости, мы на работу. Разве мы не в одном доме будем жить? — вступил в разговор Сан Саныч.
   — Зачем так говоришь, дорогой? Обижаешь. У нас кто бы ни приехал — гость три дня. А после — родной человек.
   При разговоре Гиорги широко и добродушно разводил руками, словно хотел сразу всех обнять и успокоить.
   — Сейчас будем ехать по селу, жители знают, будут встречать вас, домой приглашать. Сегодня выходной, начальства нет. Я каждый день кого-то встречаю здесь и развожу.
   Он приветливо протянул руку для рукопожатия Сан Санычу, затем — молодым парням, и каждому открыто повторял своё имя. После этого, тепло улыбнувшись, приложил ладонь к сердцу и уважительно поклонился женщинам.
   — Завтра встретитесь с начальством и поговорите обо всём. Я так понял, вы муж и жена, а это? — вновь обратился он к Сан Санычу, кивнув на молодёжь.
   — Наши сыновья — Григорий и Сергей. А это племянница Анна, — Тимченко кивнул в сторону девушки, — а это её подруга Света.
   — Я понял, дорогой, — Гиорги на минуту призадумался, слегка почесал крупной пятернёй короткую бородку и принялся рассуждать: — Сейчас, сейчас, дорогие мои, всё устроим. Семьи разные у нас. Кому-то надо помогать на плантации, а кому-то — чтоб дома кто-то был, живая душа. Знаете, одному ведь плохо на свете жить… Поехали, поехали! Рассаживайтесь, уважаемые. Не переживайте, всё будет хорошо!
   Старшие Тимченко переглянулись. Не так они представляли себе эту встречу и не для того ехали, чтобы жить квартирантами. Но делать было нечего — все последовали за любезным Гиорги.
*Арба — повозка.

НЕПРИВЫЧНОЕ
Молодым людям прокатиться на арбе с такой непривычной упряжкой показалось забавным. Они, свесив ноги, заняли места по краям широкого деревянного настила. Взрослые устроились посередине, а встретивший их Гиорги пошёл скорым шагом рядом. Он шёл спокойно, лишь иногда помахивал длинным прутиком перед
мордами огромных животных и что-то негромко насвистывал. Волы не торопились, на ходу лениво пережёвывали жвачку и с какой-то особой важностью переставляли по пыльной сухой дороге короткие тяжёлые ноги.
   Для приехавших гостей здесь всё было в новинку. В том мире, откуда они прибыли, стояла лишь ранняя весна. А здесь светило яркое по-летнему солнце. Кругом высились зелёные горы, и куда ни глянь — до самых небес всё подёрнулось лазурной дымкой.
   — Вот, видите? Горы. На них чай растёт, — сказал Гиорги.
Молодёжь удивлённо переглянулась: «На горах?» В их представлении чайные плантации выглядели иначе — как обычные сады или поля…
   И взрослые, и подростки ехали и с любопытством озирались по сторонам. Дорога вилась по тихим деревенским улочкам. Около ворот обязательно кто-нибудь стоял: то благообразные старики, то молодые женщины с детьми. Заслоняясь ладонями от яркого солнца, они с интересом вглядывались в лица проезжающих.
   Гиорги на мгновение притормаживал волов, почтительно здоровался с каждым односельчанином, коротко о чём-то сообщал на местном языке и после минутной беседы двигался дальше.
   Строения поражали путников своей необычностью — ничего подобного они раньше не видели. Все дома стояли на высоких каменных или деревянных сваях. Просторные балконы с плоскими балясинами, вытянутые во всю длину второго этажа, снизу подпирались толстыми обтёсанными столбами. Эти опоры возвышались над перилами, уходили к самой кровле и держали крышу.
   Поражали огромные, незнакомые молодым людям деревья в три обхвата и сочные зелёные лужайки во всех дворах перед зданиями.
   Около очередного дома волы остановились. Ворота были закрыты, и никого рядом не было видно. Но сопровождающий уверенно произнёс:
   — Здесь живёт очень добрая женщина, Варвара Бочоевна. Живёт одна. Случилась большая беда: потеряла сразу и мужа, и двоих сыновей. Она просила поселить к ней таких, как вы, — и он повернулся к семейству Тимченко. — Не переживайте, она знает русский язык. Учительница, в школе работает. Вам будет с ней хорошо, она вам обрадуется…
   — Точно обрадуется? — с тревогой в голосе встряла Дарья Павловна.
   — Конечно, ещё как обрадуется. К ней приходил председатель, обещал, что поселит семейную пару.
   — Так мы же с сыновьями!
   — Ещё лучше. Будет заботиться как о своих. Мамой клянусь! Правду говорю! — пообещал Гиорги и приложил ладонь к сердцу.
   Пока они разговаривали, спускались с арбы и отворяли ворота, дверь дома распахнулась. На пороге показалась невысокая женщина в длинном, до самых пят, чёрном платье и с туго повязанным тёмным платком на голове. Фартук с большими карманами опоясывал её слегка полноватую фигуру. Хозяйка бодро замахала руками, зазывая людей во двор и приглашая войти.
   Тимченко представляли своё появление в селе совсем иначе, но делать было нечего.
   В дом вошли все. Женщина здоровалась, радушно обнимала каждого, приглашая в дом, и говорила ласково, на удивительно чистом русском языке. Сомнения Тимченко-старших таяли и рассеивались с каждой минутой.
   В просторной комнате, куда они попали, переступив высокий порог, стоял лишь большой стол в окружении стульев, а под окном — широкая тахта, застеленная шерстяным ковром. В камине уютно тлели угольки. На тарелках красовалась незнакомая еда, на белоснежном полотенце лежал разломанный домашний хлеб, а на блюдце поблёскивали желтоватые ломтики сыра — всё это сразу приковало к себе взгляды проголодавшейся молодёжи.
   Гиорги, сопровождавший их, оставил волов прямо на дороге и последним перешагнул порог. По-хозяйски забрав из рук Бочоевны поднос со стаканами, он поставил его на стол, после чего направился к камину и снял голыми руками висящий на цепи, попыхивающий над угольками чайник. По мере того как гранёные стаканы наполнялись горячим чаем, воздух в комнате насыщался спокойствием, теплом и чудным ароматом.
   За едой разговорились, и Тимченко окончательно поняли, что им очень повезло — они попали в дом к доброму, душевному человеку.

БОЧОЕВНА
   — Я бы вас всех оставила у себя. Дом большой, места всем хватит. Только обижаться будут односельчане, что им не оставила долгожданных гостей. Георги, дорогой, свези эту девочку, — и она показала на Свету, — к Саломе. Там маленькие детишки, сама она уже стара, а её дочка и зять работают на чайной фабрике: рано уезжают, поздно возвращаются. Ей очень нужна помощь.
   — Простите, дорогая Варвара Бочоевна, но мы приехали работать на чайных плантациях, собирать чай… — возразил Тимченко-старший.
   — Да не переживайте вы так. Вы кушайте, кушайте, гости дорогие! Всё уладится лучшим образом. Поверьте! Вот сами рассудите: Светочка подучится языку. Саломе немного говорит по-русски, у них даже книги есть русские. Они поладят, я уверена.   Светочка сначала поможет ей справляться с малыми детьми, а вскоре и сама с ними пойдёт собирать чай. Их трое: один уже ходит в школу, двое других — погодки, пойдут на следующий год. Уже с первого класса у каждого ребёнка своя делянка с чаем. Будут ходить все вместе, приучаться к труду, начнут зарабатывать, сдавать чай на весовую. Помощь от Светы будет не только семье и хозяйству, но и фабрике: родители малышей будут знать, что дети присмотрены, станут спокойно ездить на работу и производить больше чая. Я не права? — обратилась Бочоевна к отцу семейства Тимченко.
   — Да уж! Логично, — произнёс Сан Саныч. — Может, хоть Аню оставим здесь?
   — Дорогой, не переживай! — в беседу вступил провожатый. — Я тебе так скажу: такую девочку давно ждёт одна замечательная семья. У них нет детей. В доме достаток, сами люди образованные, порядочные. Не обидят сами и не дадут в обиду другим.
   — Как-то страшновато отпускать девочек в незнакомом месте к незнакомым людям.
   — Страшно — это когда ты один во всём мире и нет у тебя ни отца, ни матери, ни детей, ни плетей; когда нет над головой крыши и ты никому не нужен — вот тогда страшно, — выговорила ему Варвара Бочоевна. — Уверяю вас, всё будет хорошо для всех. Если что не так — всё решим. Всё в наших руках, дорогие мои!
   Слова старой женщины прозвучали ответом на недавний вопрос, который мучили Аню: что страшно? И она по-доброму улыбнулась Бочоевне и успокоилась.
   Гости с удовольствием ели, пили чай, с осторожностью разглядывали всё вокруг и дружески беседовали.
   Вдруг на пороге открытой двери появились детишки. На мегрельском языке они сказали, что их прислала бабушка. И на мгновение застыли: с любопытством круглоголовых совят все трое высматривали девочек за столом.
   — Заходите скорей, скорей! Я угощу вас, — защебетала хозяйка, достала из кармана фартука по маленькому колотому кусочку сахара, угостила троих подлетевших к ней «галчат».
   Дети были смуглыми и черноголовыми, как галки. Кусочки сахара незамедлительно отправились в рот, и послышался весёлый хруст.
   Варвара Бочоевна указала им на Свету и на мегрельском языке сообщила, что к ним приехала их старшая сестра — беленькая и красивая, и что зовут её Света.
   — Знаете, вести у нас разлетаются быстрее телеграмм. Не удивляйтесь. Света, дорогая, ты покушала? — обратилась Бочоевна.
   Света напоследок взяла со стола ещё кусочек понравившегося сыра, откусила и кивнула:
   — Да!
   Детишки вытаращили чёрные глазёнки и уставились на гостью, которая, дожёвывая сыр, поднялась со стула. Они довольно смело подбежали, двое взяли её за руки, третий забежал вперёд, и все пошли на выход. Перед самым порогом братья остановились, повернулись и почти хором сказали «спасибо» на русском языке.
   Аня догнала подружку, обняла, и так они какое-то время молча стояли. Подружка расхлюпалась. Аня вытерла ей щёчки ладошками и успокоила: «Ну что ты, что ты? Не бойся! Всё будет хорошо! Мы же будем рядом. Ещё не раз встретимся!»
   — Спасибо, Варвара Бочоевна! Всем до свидания, — сказала девочка слегка дрожащим голосом, отвернулась и пошла вслед скачущей ребятне по зелёной лужайке.
Через пару минут все скрылись за высокой калиткой.
   Так ушла Света.
   — Надо торопиться, ехать надо. Уважаемая калбатоно Соня ждёт в свой дом гостью.   Кажется, на сегодня это всё. Волов надо пустить пастись, они ещё в потёмках на поле пахали, — как бы оправдываясь и уговаривая, сказал Георги, встал, поблагодарил хозяйку, слегка поклонился.
   Аня, немного проводившая Свету за калитку, как раз в этот момент вернулась в дом.   Тоже поблагодарила Варвару Бочоевну за угощение, обняла приятную добрую хозяйку, попрощалась с каждым из семейства Тимченко и вместе с Гиорги ушла.

                «Люди — семена? Где посадишь — там и прорастут.
                Но не только от почвы, а и от желания их самих выжить 
                зависит то, прорастут ли    они и какими станут».
                Зинаида
НОВЫЙ ДОМ
   Солнце стояло в зените и жарило не по сезону. Анна сняла пальто, положила на арбу и пошла следом. Огромные закрученные рога толстокожих волов с мощными головами постоянно тряслись. Девочка пригляделась и поняла: так они отгоняли от себя надоедливых кусачих оводов.
   Волы привычно, по-хозяйски вышагивали по горячей пыльной дороге. Гиорги шёл рядом с животными. Поравнявшись с очередным двором, он здоровался с жителями, перекидывался парой фраз, прощался и продолжал путь.
   Боязливо опуская взгляд под ноги, Аня устало плелась и рассуждала: «Кто знает, куда ведут, что там будет? Не знаю ни языка, ни обычаев. Одна, среди каких-то гор, лесов. Наверное, тут и волки есть. Как мне тут жить? Всё чужое, непривычное.  Даже воздух не такой, как в Котельве. Странный. Дышишь и не надышишься, словно он есть и его нет», — эта неопределённость и длительная дорога уже начинали её раздражать. Хотелось какой-то конкретности, покоя.
   Рассуждая, она по пути разглядывала незнакомые места. Всё было для неё странным и необычным. И это слегка отвлекало от сидевшего в ней страха.
   — А почему все дома стоят на столбах? И пороги во всех домах высокие…
   — Когда дожди проливные идут — чтобы вода не заливалась в дом, — ответил Гиорги. — А столбы — так вокруг наших селений горные речки. Они в обычные дни смирные, тихие. А когда идёт в горах дождь или тает снег — тогда почти все первые этажи затапливает, если дом близко к воде. Видишь, если и есть кухни на первом этаже, то на каждой двери засовы широкие — закрывают их, чтоб вода дверь не открыла, не вошла в дом и не смыла всё, что там есть.
   — Теперь я понимаю, почему там так мало вещей. Только самое необходимое.
   — Да, ты правильно понимаешь, девочка.
   — А почему у вас фотография маленькая на груди, да ещё и в чёрной ленте? И все женщины у вас тут ходят в чёрном? — полюбопытствовала Аня.
   — Семьи у нас большие, у каждого много родни, и здесь свято чтят каждого умершего из своего рода, — вздохнул Гиорги. — Траур по обычаю носят год. Женщины в чёрном, мужчины в это время не бреются. А роды у нас такие огромные, что за этот год обязательно кто-то ещё из близких или дальних родственников от старости ли, от болезни ли уйдёт из жизни. Вот и получается, что женщины носят траур годами, а мужчины — бороды. А на груди носим фотографию только самого близкого человека. У меня — дядя мой. Хороший был человек… Царствие ему небесное.
   За медленной рассудительной беседой они подошли к большому двухэтажному дому.

                «И вижу я себя бредущей вдоль дороги
                Вслед за волами, что не чувствуют тревоги.
                В пыли, под солнцем семенят босые ноги,
                Арба скрипит… Се возлюбить дано немногим».
                «Дни юности».
                Зинаида
НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ
   Волы остановились, словно знали, где надо. Двор с зелёной лужайкой окружал забор из какого-то ровно стриженого кустарника. Девочка взяла с повозки пальтишко, надела его, подошла и стала рассматривать листочки. Сравнить было не с чем: не похож ни на тёрн, ни на что другое.
   Она так увлеклась, что и не заметила, как перед ней, чуть не столкнувшись нос к носу, оказалась молодая женщина, повязанная чёрным платочком и в тёмном платье.
   «Господи, и эта в чёрном? Как вороньё…» — закралась мысль, и вдруг Анна услышала русскую речь:
   — Иди ко мне, моя девочка! — сказала та ласково, нежно обняла растерянную Аню и, продолжая ласково ворковать, увлекла за собой.
   На мгновение женщина оглянулась, сказала что-то провожатому на мегрельском языке, на что он ей ответил на русском:
   — Нет, генацвале*, нет, спасибо, мне пора домой, да и волов надо кормить и поить. Уже всех развезли. Сегодня мало приехало. Муж с женой и сыновьями остались у Бочоевны, девочку Свету увели дети к Саломе. Передавай привет батоно* Давиду и калбатоно* Соне. Доброго здравия! До свидания!
   — Спасибо, дорогой, за девочку. За радость в нашем доме! Наведывайся к нам, мы будем рады. Привет передам обязательно. До свидания!
   Всё это время Анна стояла в приятных тёплых и мягких объятиях незнакомой женщины, слушала их беседу, в которой чувствовались доброжелательность и учтивость друг к другу.
   Провожатый поклонился и, развернув волов, пустился в обратный путь. Аня проводила его тревожным взглядом, испуганно посмотрела на женщину. Та на сносном русском языке с небольшим акцентом представилась:
   — Ничего не бойся, дорогая. Я Циса, соседка этих хороших людей. Помогаю им по хозяйству и по дому. Соня, хозяйка, болеет. Вот её муж, Давид, и просит меня помогать. Мой муж, родной брат Давида, погиб прошлой зимой в горах. Мне одной скучно, детей нет, вот я к ним и хожу, — говорила женщина и в тех же тёплых объятиях всё увлекала и увлекала за собой, ближе и ближе подталкивая Аню к порогу дома.
   Посередине зелёной лужайки возвышался большой двухэтажный дом. По второму этажу, вдоль трёх его окон, над входом первого этажа нависал большой балкон с плоскими балясинами, который держался на брёвнах-подпорках. Они держали не только красивый резной балкон, но уходили вверх и упирались в нависающую над балконом большую добротную крышу.
   Солнце не проникало и не припекало входные двустворчатые двери ни на первом, ни на втором этаже.
   Перешагнув порог, Анна сразу отметила, что по сравнению с уличным зноем на большой кухне было прохладно.
   — Здравствуй, милая! Иди ко мне, дорогая, иди! — воскликнула женщина и поманила Аню к себе. — Я Соня. А как тебя зовут?
   Аню поразило красивое лицо пожилой незнакомки с пышными седыми волосами, уложенными под резной костяной гребень. Гордую осанку стройной женщины подчёркивало простенькое платье со складками. Сидела она с краю длинной лавки за высоким и
*генацвале — дорогой, уважаемый (груз.).
*батоно – господин (груз.).
*калбатоно – госпожа (груз.).

массивным деревянным столом. На тонком пальце изящной руки красовался крупный перстень. В его большом камне отливал цвет сиреневого наряда хозяйки.
Девочке сразу понравилось то, что женщина была не в чёрном, как другие.
— Здравствуйте… Я — Аня, — тихо произнесла девчушка, опустила взгляд и несмело подошла к ней.
   Та, не вставая, нежно притянула её к себе, обняла девочку, стала что-то ласково, не по-русски приговаривать, поглаживать её по спинке. Посмотрела на пальтишко, потрогала тугую косу и обратилась к Цисе, о чём-то её спросила.
   — Да, калбатоно Соня, всё давно готово. Сейчас пойдём и всё сделаем, — ответила Циса по-русски.
   Анна отметила для себя и то, как приятно пахли руки и седые пышные волосы хозяйки, когда та прижимала её к себе. На память пришёл запах цветущего весеннего луга.
   Циса подошла к Анне, взяла её за руку и повела в смежную комнатку: «Пойдём, моя дорогая, пойдём»
   В кирпичной стене, мимо которой её вели, ровно посередине, был выложен большой высокий очаг. Внутри него на почерневшей от дыма цепи висел закопчённый чёрный котёл. Огонь под ним лишь тлел, лёгкий парок вился над чем-то белым, пыхтящим в котле, разносил приятный запах чего-то съестного, поднимался вверх и исчезал в тёмной глубине дымохода. (Уже позже Аня познакомится с основным блюдом местных жителей — гоми*).
   Там, куда они зашли, сквозь небольшое оконце проникал яркий свет. Оно было завешено белой занавеской. Здесь было очень тепло, и Аня увидела точно такой же очаг, как и предыдущий. В нём игриво потрескивали угольки, над ними тоже висел большой котёл, в котором бурлила вода.
   Судя по полкам с глиняными горшками, бумажными свёртками, джутовым мешкам на полу и сундукам разных размеров по углам, Аня поняла, что это кладовка.
   — Давай, моя хорошая, помоем руки, ноги… Ты же устала? Сколько дней ехала? Много, да? Вот здесь раздевайся, сейчас помоемся, переоденемся — и всё будет хорошо.
   Циса оставила её на коврике перед низенькой тахтой, а сама начала наливать горячую воду в стоящее на полу корыто, разводить её холодной.
На нашу юную путешественницу навалилась такая усталость, что ей захотелось немедленно разуться, сбросить с себя всю одежду, приткнуться где-нибудь в уголочке и уснуть.

*Гоми или  мамалыга — круто заваренная каша из кукурузной муки.

И тут она заметила на тахте разложенное нижнее бельё, длинное платье голубого цвета, коричневые хлопковые чулки и к ним круглые резинки, деревянный гребешок и атласные белые ленты для волос. И даже странные кожаные чувяки с удлинёнными, вытянутыми носиками стояли напротив всего этого богатства на утоптанном земляном полу.
  «Вот откуда они знали, что именно я к ним приду сегодня?» — эта мысль слегка насторожила, но Аня начала раздеваться. Цинковое корыто было наполнено тёплой водой, а рядом стояло ведро с прозрачной холодной до морозного ощущения влагой.    На табуретке лежала миска, в ней — кусок хозяйственного мыла, натуральная мочалка, похожая на дырявый сухой огурец, а в небольшом деревянном ковшике — какая-то тёмная пахучая жидкость, терпкая, незнакомая, но довольно приятная.
   — Не бойся, ничего, моя дорогая, не бойся. Всё будет хорошо. Не стесняйся, я тебе помогу помыться. Тебя мама мыла? Помнишь? Вот и я тебя, как мама, буду мыть. Ах ты моя крошечка, милая девочка…
   При упоминании мамы глаза Ани наполнились слезами. Она повернулась спиной к Цисе, чтобы та ничего не заметила, и продолжила раздеваться, складывая одежду горой на край тахты.
   Пока Аня, стесняясь, снимала дорожные вещи, женщина влила в цинковое корыто ещё горячей воды из котла, проверила температуру ладонью, ласково потянула девочку к себе и велела сесть. Аня, не поднимая заплаканного взгляда на добрую женщину, подчинилась. В тёплой воде она совершенно размякла и всё же, опустив голову, тихо расплакалась.
   — Что ты, что ты! Не надо, дорогая, не плачь, всё будет хорошо. Тебя никто не обидит. Верь мне. Я всегда буду рядом! Ну вот, всё у нас хорошо, — Циса продолжала ворковать, нежно тереть плечики, руки и ноги, подбадривать и успокаивать девочку. В этом доме давно мечтали о детском голосе, и появление юной гостьи стало для всех тихой радостью.
   Здесь было заведено так: если умирал младший женатый брат, то вдова переходила в семью старшего брата и жила там до конца своих дней. Она помогала воспитывать детей и вела хозяйство.
   Так случилось и с Цисой. Только не успели они с мужем завести своих детей. Да и у Сони и её мужа Давида, происходивших из некогда известного княжеского рода, наследников тоже не было. Всё это Аня узнает после. Как и то, что Аня подарила всем радость и надежду на привычную для женщин села жизнь – растить детей, вести хозяйство. Это было смыслом всей жизни женщин-горянок, а не только Цисы и Сони.
   Циса расплела девочке разлохмаченную косу. Конечно, заметила вшей, подарок цыганской ребятни. Старательно каждую особь вылавливала, прижимала ногтем к гребешку. Раздавались щелчок за щелчком, и так до конца, пока не истребила она всех непотребных тварей в волосах девочки. Женщина терпеливо перебирала на голове девочки волосок за волоском и говорила, говорила…
   — Не бойся, милая, всё будет хорошо… Долго ехала… Народ всякий там. Сейчас всё сделаем, — уговаривала и время от времени обливала Аню тёплой водой: то на ноги польёт, то на спину, чтобы та не мёрзла.
   Когда тщательное мытьё закончилось, ласковая женщина ещё раз густо намылила свои руки хозяйственным мылом, прошлась по голове, всполоснула, а после щедро окатила девочку с головы до ног тёплой пахучей водичкой из большого ковшика, что-то быстро проговорив на незнакомом Ане языке.
   Девочка с жадностью втянула носом пряный горьковато-терпкий запах и вдруг вспомнила, как когда-то, давным-давно, мама Ульяна купала её и маленького Васятку, ополаскивала заваренной лесной травой да каждый раз наговаривала. Аня тут же, под звон пахнущих капель, произнесла с детства знакомую поговорку: «С гуся вода — с Анны худоба!»
   — Да, милая, так, так, правильно, — Циса собрала длинные пряди мокрых волос в ладони и слегка отжала. Голову с распущенными волосами покрыла большим полотенцем, закутала его чалмой, помогла девочке встать и выйти из корыта, обсушиться и одеться. Всё делалось с такой лаской, с такой любовью!
   Удивительным образом всё приготовленное оказалось ребёнку впору. Циса осторожно расчесала волосы юной гостьи. А когда гребешком полностью их выпрямила — отошла и застыла в изумлении: перед ней стояла нежная, розовощёкая, красивая девочка с голубыми глазами, а каштановые пряди словно шёлковым плащом укрывали её до колен.  Она подошла, нежно обняла Аню и ласково произнесла: «Какая же ты хорошенькая… Господи, сбереги дитя!»
   Циса с удовольствием вплетала белые ленты в две тугие косички да тихо приговаривала: «Всё будет хорошо. Не переживай… Красавица ты моя!»
   Наконец Анна осмелилась спросить, откуда она так хорошо знает русский язык. Та ответила, что княгиня Соня Цурубия, которой она помогает много лет по дому, — образованная женщина: читает книги, поёт романсы, играет на гитаре, сама отлично говорит по-русски и её всему научила.
   — А знаешь, сколько она помнит интересных историй! А какая была красавица в молодости! Князь младше её почти на двадцать лет. Соню родители баловали, ни в чём не отказывали. Получила домашнее образование, потом за границу учиться ездила. Сватались к ней знатные люди, но никто ей не нравился. Однажды на балу увидела Давида — и сразу влюбилась. Родители сначала были против, но потом подумали, согласились и подарили вот этот дом. Внуков не дождались, через несколько лет умерли.
   Циса подвязывала платье Ани пояском и продолжала щебетать:
   — Я ещё девчонкой приходила сюда, помогала, убирала двор. Мой дом — за большим кукурузным полем. Вот так, если прямо идти, — она махнула рукой, — следующий дом за этим… А потом замуж вышла за младшего брата Давида.
   Пока она рассказывала вкратце о себе и о хозяйской семье, девочка, уже одетая и заплетённая, почти успокоилась.
   В кладовке оказалась ещё одна дверь. Она вела во внутренний дворик с зелёной лужайкой. Аня удивилась двум массивным лестницам, которые каменными ступенями упирались в двери второго этажа.
   — Одна половина — наша с тобой, а вторая — хозяйская, — объяснила Циса. — Пошли, дорогая, — и она увлекла Анну наверх.
Они поднялись по левой лестнице и вошли в комнатку.
   — Вот, смотри, это твоя комната, а за этой дверью — моя. А через мою комнату есть выход на балкон. Помнишь тот, который идёт вдоль всего дома снаружи? С него можно попасть в хозяйскую половину. И ничего не бойся. Я всегда буду рядом! — сказала она, оставила девочку отдыхать и ушла по делам.
   «Да… настоящие хоромы», — думала Аня, оглядываясь. Деревянная кровать с пышной пуховой постелью, окно с нарядной белой занавеской и точно такой же очаг, как и внизу. Всё было необычно, но на душе оставалось неспокойно.
   Она решила догнать Цису и вернулась на каменную лестницу. С высоты за большим кукурузным полем виднелись высокие деревья. Загляделась Анна: казалось, дом стоит в сказочном лесу. Птицы поют, где-то кудахчут куры — так хорошо…
   Вдруг она почувствовала удушливый запах гари откуда-то из-за деревянных пристроек. Сбежала по каменным ступеням вниз, открыла калитку и за курятником увидела Цису, которая сжигала на костре её старую одежду. Аня решилась вызволить своё пальто, уже окутанное дымом, и отчаянно протянула к нему руки.
   — Что ты, что ты, успокойся, — преградила ей путь Цицо. Она тут же вынула из кармана своего фартука маленький свёрточек и протянула Ане: — Ты это ищешь?
   — Да, спасибо.
   Девочка крепко зажала малюсенький цветастый узелок в ладони, нащупала потайной разрез сбоку платья и спрятала его глубоко в просторный карман.
   — Не переживай, тебе никто здесь не причинит вреда, — заверила Циса, подгребла догорающий костёр, воткнула вилы в землю и со словами «Пошли, пошли» взяла Аню за руку и повела знакомить с хозяйством.
   Анна осмотрела сарай для кур, гусей и индюков. Сами же птицы свободно гуляли по огороженному двору, копаясь в земле. Рядом стоял небольшой коровник, а дальше, за низким частоколом с калиткой, шла дорога. За ней зеленели пастбища, беспорядочно росли незнакомые деревья и кустарники. Под ними в тени отдыхали коровы, паслись козы, а там, за пастбищем, узенькой белёсой полоской поблёскивала на солнце речка…
   Всё это Ане очень понравилось, и она стала успокаиваться: «Хорошо-то как! Почти как у нас».
   Пока Цицо у дороги дожидалась корову Давида и Сони, Аня наконец достала из кармана тот маленький свёрточек и развернула его. В нём оказалось широкое золотое кольцо, а на нём блестящим серебром сверкали какие-то странные то ли буквы, то ли знаки. Явно не современный алфавит. Анна повертела кольцо в руках. Оно явно было не для её маленьких пальчиков, великовато. Повертела, вновь закутала в лоскут и отправила обратно в карман платья.
   Солнце начинало заходить за горы. Сразу потянуло с них прохладой. Дождались они из стада рыжую бурёнку и вернулись к загону. Там женщина привязала корову свободной верёвкой за рога к столбу, ополоснула ей вымя тёплой водой, вытерла чистым полотенцем и уселась рядом на низенький табурет. Вскоре звонкие струи тёплого парного молока зазвенели в ведре, зашипели, словно выговаривали какие-то слова, и о многом напомнили девочке.
   Ане не стерпелось, она сама напросилась:
   — А можно мне?
   Циса даже не стала сопротивляться, уступила табуретку, лишь осталась стоять рядом: поглаживала корову по боку, чтобы та не нервничала, почуяв чужую, не лягнула и меньше мотала хвостом. Всё обошлось. Аня прекрасно справлялась с дойкой. Под журчание тёплой парящей струи девочка вспоминала своё село, свой дом, мамку… Было немного грустно… Но уже не так страшно.
   Парного молока было много, целое ведро, а остатки оставили телёнку, который к тому времени вернулся с пастбища вместе с другими телятами. Чернявый мальчишка-пастух у самих ворот, загоняя сосунка во двор, шлёпнул его по боку, свистнул остальным и погнал стадо дальше по улице, к следующим хозяевам.
   Так и началась жизнь Анны в далёкой и неизведанной стране, среди чужих людей с их непонятными речами, внешне совершенно не похожих на жителей Котельвы, но занятых точно такими же мирскими хлопотами.
   Аня вспомнила разговоры в поезде и высказывание Дарьи Павловны о крестьянском быте. Учительница и сама выросла на земле, была не понаслышке знакома с тяжелым трудом. Запомнились её слова: «Деревенские заботы у женщин — они и в Африке такие же».
В НОВОЙ СЕМЬЕ
   Вечерело. Циса с Аней покормили шумливо-крылатую живность лущёной кукурузой, заманили зерном всех в курятник, закрыли дверь на деревянную вертушку и вернулись со свежим молоком в кладовку. Там девочка узнала, как делается тот самый вкусный сыр сулугуни: очаг, котёл, сычуг и многовековой опыт женщин — только и всего.
   — Вода в колодце холодная, надо принести свежую в дом. Постоит — будет хорошая, чтобы пить. Давид любит, чтобы рядом с постелью стакан воды стоял. И корове с телёнком, и птицам надо налить. Утром будет некогда, других дел много, — объяснила Цицо.
   Но перед самым выходом во двор она сама надела вязаную кофту и накинула на плечи девочки тёплую шаль:
   — Вечером здесь так: ветер с ледяных гор холодом пугает. Пусть сам голый носится, а мы всё наденем, да?
Когда управились с вечерними делами, решили посидеть на лавочке под балконом у дома.
   Калитка открылась, и показался высокий мужчина-красавец в национальной одежде, с сединой на висках в коротко стриженой голове. Он окинул жгучим взглядом чернявых глаз Аню, поздоровался, поднялся по деревянной лестнице на балкон и исчез за дверями хозяйской половины.
   Аня успела лишь растерянно кивнуть.
   — Всё, пошли, дорогая, пошли в дом, холодно, и ужинать пора, — заторопилась Циса.
   Они вошли в тёплую, прогретую очагом кухню. С потолка над столом свисала на мелкой цепи большая керосиновая лампа. Ровный свет горящего фитилька мягко освещал накрытый к ужину стол: домашний хлеб, обычные стеклянные стаканы с горячим чаем а незнакомые Ане закуски заполняли большую его часть. Их названия девочка узнает позже. Опрятно одетая хозяйка сидела, как всегда, с узкого края.
   — Иди, иди ко мне, золотце! Какая ты красивая, моя дорогая! Садись рядышком! Вот так, — Соня притянула Аню к себе и усадила рядом.
   Стали есть. В это время вошёл тот самый красавец, уже переодевшийся в просторные тёмно-синие штаны, серую рубаху и уютные домашние туфли.
   — А вот и хозяин. Познакомься, Давид, дорогой, это наша девочка, Галия. Можно, я тебя так буду называть? — Соня ласково взглянула на Анну.
   Гостья за день так находилась и так сильно проголодалась, что, не отрываясь от вкусной курочки, лишь согласно закивала. Ей очень понравилось то, что всё надо было есть руками — ни ложек, ни вилок не было.
   Циса возилась перед очагом и накладывала каждому из котелка белую кашу в небольшие тарелки. Вскоре горячая душистая мамалыга появилась перед каждым.   Посередине стола, среди обильной зелени, стояло большое блюдо с кусочками курицы в каком-то сером соусе. Это после названная Галией девочка узнает, что эта еда называется сациви, а вкусная подлива сделана с добавлением толчёного грецкого ореха и местных душистых приправ. И только там, в тарелке с сациви, была красивая серебряная ложка.
   Девочка ела и исподтишка наблюдала за остальными: ложкой накладывали к мамалыге кусочки курицы с вкусной подливкой, макали кусочки хлеба или плотной каши в ореховый соус, руками брали птицу, а следом в рот отправлялись сочные зелёные травинки. Из всего многообразия на плоском блюде Ане были знакомы лишь укроп и зелёный лук. С названиями других она познакомилась позже, но попробовала всё. Понравилось.
   Многое ещё предстоит узнать юной девушке за её долгую жизнь на этой новой для неё земле: о правилах поведения женщин в мегрельских деревнях, о приготовлении простой, но удивительно вкусной еды, о том, как растёт чай и как его нужно собирать, как достаётся этот «второй хлеб» местным жителям.
   «Галия» на мегрельский манер, наша Аня, осваивалась в доме добрых людей, училась ничего не бояться и спать совсем одной в своей комнатке.
   — Ты не бойся ничего! Я всегда буду рядом. Если что понадобится — зови, — утешала Циса, укладывая её спать.
   — Я собаки у вас не видела. Нет её? — полюбопытствовала Галия, укрываясь пушистым лёгким одеялом. — Вам не страшно без верного пса?
   — У нас Давид по молодости охотился, была собака. Но она состарилась и умерла. А хозяин не захотел больше никого брать, да и сам перестал ходить в лес. Говорит: жалко зверушек, пусть живут.
   Циса тихо вздохнула, словно отпустила усталость из тела, и продолжила:
   — А чего нам бояться? Войны нет. Вокруг все свои, много родственников. Воришек в селе нет, разбойники давно перевелись. И ты успокойся. Нет у людей врагов злее, кроме как сами люди. Думай хорошо обо всех, благодари Бога за всё, благодари каждого, кто появится на твоём пути, и всё будет хорошо. Поверь! Как ты к миру — так и мир к тебе. Спокойной ночи, дорогая!
   Она поцеловала милашку в щёчку, перекрестилась перед иконой, что висела в углу, и ушла к себе.

ОДНА, СРЕДИ ВСЕГО ЧУЖОГО
   Много неизвестного таил в себе поначалу день на чужой стороне, но с каждым разом страх отступал. Галия была окружена заботой и любовью. В её распоряжении появились сытная еда и своя уютная комната. Добрая по натуре девочка быстро находила общий язык со всеми, впитывала знания и приобретала нужные навыки в нелёгкой крестьянской жизни мегрелов.
   Она осознала: в любом уголке земли женщины повседневно искусно складывают кусочки жизни — не только своей собственной, но и всего рода. Работают от зари до зари, чтобы накормить, обиходить, выжить самой, родить, вырастить и защитить своих детей.
   Всё это у неё, Галии, было ещё только впереди. Но жизнь уже дарила ей много приятного. Она наслаждалась щедрой заботой людей, которые считали за счастье иметь в доме ребёнка, пусть даже чужого. И она была бесконечно им благодарна.
   Аня не была против того, чтобы её называли здесь другим именем — Галия. Её это не огорчило, напротив, она решила, что так даже будет лучше: всё то, что происходило там, на малой родине, с сиротинкой Анной, осталось далеко-далеко, в милой Котельве.
   Впереди с новым именем — лишь новые возможности, знания и жизненно важные навыки. В дальнейшем на её долю будут выпадать те испытания, которых другие, возможно, и не осилят.
   Но, как сказала цыганка, у девочки были сильные ангелы-хранители. И дан был ей дар, пока не раскрытый, с которым она здесь оказалась, по всей вероятности, нужнее всего.
   Полученное от цыганки странное кольцо она всегда носила с собой — и не оттого, что боялась оставить в доме, а потому, что ей казалось, будто ему, кольцу, страшно без неё. Ещё согревала мысль, что этот талисман связывал её с родными людьми, которые остались так далеко, но о которых она нет-нет да и вспоминала с неизменным добром и любовью.
   Удивительно, но оно, как бы в ответ на заботу, иногда в трудные минуты успокаивало девочку, согревало её. Это была та самая незримая нить, связывающая Анну с большим родом: с отцом и дедом, которых она любила, с бабушкой и мамой, которые тоже оберегали её, пока были живы. И это кольцо часто напоминало ей об оставленном маленьком братике, Васильке.
   — Вот кто его знает, где этот бедняжка бродит? — всегда думала она о мальчишке, который после исчезновения папы и смерти мамы чаще где-то болтался, чем жил дома.   — Надеюсь, дядько Микола с Ириной Михайловной не оставят его в беде. Обещали...

БЕСЕДЫ НА ТРОИХ
   Галия училась сразу у двух мудрых женщин. Ей повезло ещё и в том, что обе хорошо знали русский язык и даже русские обычаи.
   Женщины старались не ломать характер девочки, а наоборот — стремились, чтобы её упрямый родовой норов жил и развивался только в нужном направлении: без нервных срывов, без необдуманных поступков. И им это вполне удавалось.
   Галия, как губка, впитывала всё, чему её учили, и не обижалась, когда что-то, сделанное ею неправильно, надо было переделать. Она была рада подсказкам. Были, конечно, моменты, когда ей вспоминалась родная Котельва, родные… Подкатывала грусть. Но ненадолго.
   Каждый вечер, после обыденных и нелёгких трудов по дому и на чайной плантации, перед тем как идти спать, женщины сидели втроём у камина. Обсуждали дела сегодняшнего дня, планировали будущее, мечтали…
   Да, мечтали: о том, что в этом мире всё будет хорошо, что люди с разных земель будут понимать друг друга. Ведь у них много общего: Бог создал всех одинаковыми и, вдохнув в своё любимое чадо дух, наделил его возможностью видеть, слышать, любить, созидать…
   Галия рассказывала о своей родине, о людях, которые её окружали с детства, о родственниках… Много рассказывала она об отце, матери, о братике Василёчке… И тут голос у неё обычно срывался, казалось, она вот-вот расплачется…
   Женщины понимали, сочувствовали, обещали, что она обязательно встретится со своим братиком, что всё будет хорошо у неё в жизни.
   — А сегодня, когда я выгоняла корову в стадо, какой-то рыжеватый мужчина стал что-то мне говорить. Я ничегошеньки не поняла, молча закрыла ворота и ушла…
   — И правильно сделала, дорогая! Девушка не должна разговаривать с незнакомцами, — успокоила её Соня и обратилась к Цисе: — Кто это мог быть?
   — Рыжий? Я так думаю — младший двоюродный брат нашего Давида, Володия Сахурия. Слышала от родителей, что заинтересовался он нашей девочкой. Надо с самим Давидом об этом поговорить.
   — А где Давид? Я после ужина не видела его, — поинтересовалась Галия.
   — У него обычай: ужин, обход вокруг села, а после — спать. Это многолетняя привычка. Раньше мы вдвоём ходили, теперь он один — у меня ноги распухли, не могу много ходить.
   — А я знаю травы, которыми можно вылечить ноги. Завтра схожу в лес, посмотрю: если найду такие, которые мне прабабушка показывала, — то будем лечиться.
   — Хорошо, дорогая, только не ходи одна, вместе с Цисей днём прогуляетесь. Вот с чая будете возвращаться…
   — Да, калбатоно Соня! Конечно, — согласилась с ней Циса, а сама хитренько улыбнулась, заглянула в глаза, отошла и вернулась с гитарой.
   Когда женская «тройка» сидела на табуреточках у огня, им было уютно. Соня нежно прошлась пальчиками по струнам, тихонечко начала их перебирать и напевать. Под лёгкое потрескивание догорающих дровишек полилась, будто издалека, нежная мелодия, а чистый женский голос стал рассказывать о чём-то добром, о далёком и близком, о том, что живёт в каждом человеке.
   Такие мелодии врачуют больные души, снимают многовековую усталость и вселяют надежду.



                ***
   Соня Цурубия — родом из Очамчиры, из Абхазии. Своего любимого, Давида Кочарава, она встретила на балу у местного купца в Минеральных Водах. Княжна много путешествовала, знала иностранные языки и множество интересных историй, которыми делилась.
   Галия была очарована Соней. Много ещё таких вечеров возле тлеющих угольков у камина было у девочки. С Цисой и Соней она постигала женские премудрости, семейный уклад горцев и узнавала интересные истории со всего большого света.

                ***

   В один из таких вечеров Галия услышала о том, что Давид был военным, служил в 16-м гренадерском Мингрельском полку, а потом — в Ардагано-Михайловском.
   — Даже участвовал в сражении с горцами, — рассказывала Соня, — потом на Первой мировой войне, был контужен на Австрийском фронте в Галиции и в госпитале заболел испанкой. Его по состоянию здоровья освободили от воинской обязанности, и он поехал на Минеральные Воды подлечиться.
   Я всегда была слабым ребёнком, родители баловали меня, возили на лечение. Вот там мы и встретились.
   Я как увидела его — обомлела, — продолжила Соня. — Словно молния между нами пролетела и скрепила нас.
   Сватов посылали его родные. Мои упрямились, но недолго: знали — если я так решила, значит, так тому и быть.
   Нас обвенчали. Мы много путешествовали. Ездили по городам. Приглядывали — где бы остановиться жить.
   — Он хоть и лечился, но плохо себя чувствовал, болел, и мы решили уехать в тишину, на свежий воздух. А здесь, в Хоби, по соседству с этим домом, жила моя тётя — уже старенькая, одинокая. И мы с ним решили поехать и пожить с ней.
   Потом родители мои рядом с тётиным построили и подарили нам этот дом. Вот и живём в нём. И я так рада, что в нашей жизни появилась ты, наша девочка! Бог услышал мои молитвы! — Соня прослезилась.
   Циса тут же отвлекла её:
   — Калбатоно Соня, расскажите девочке о мостах, о родителях, пожалуйста. И я ещё раз послушаю, вспомню их добрым словом. Это же важно.
   — Расскажу, конечно. Пусть порадуются там, где они сейчас. Им будет приятно знать, что о них помнят, их любят. Этот дом — последнее, что приобрели мои родители. Образованные, богатые были, но идейные.
   — Всё своё состояние они пожертвовали на постройку моста. Тот мост был важен для многих: он связывал по железной дороге дальние районы и открывал путь к Чёрному
морю, к большому торговому порту Туапсе. Туда через него отправляли хлеб и другие продукты сельского хозяйства. Эта железная дорога считалась народной и получила ласковое название Туапсинка. Вот туда и ушло наследие рода Цурубия.
   — А ещё про один мост? — не унималась Циса.
   — Что-то я устала сегодня. Ну да ладно, на ночь как сказку расскажу. Такая легенда была: ещё в XII веке монахами из Страта Флорида… Это, деточка, чтоб ты знала, очень-очень далеко — в Уэльсе.
Так вот, был построен необычный мост, настолько уникальный, что поговаривали, будто его возвёл сам дьявол. Мол, смертным построить такое было не по силам.
Дьявол согласился помочь монахам в обмен на душу первого существа, которое пересечёт его. Однако самого дьявола обманула хитрая старушка: она бросила через мост хлеб, а за ним побежала бродячая собака.
   Таким образом, собака стала первым существом, перешедшим на ту сторону… Всё-всё, девочки, пошли отдыхать.
   Соня, пожелав всем спокойной ночи, трудно переставляя сильно опухшие ноги, поднялась по наружной каменной лестнице на второй этаж. Вошла в комнату, где её ждал милый, дорогой суженый.
   Каждый вечер, сидя у камина, Галия наблюдала за Соней и отмечала, что здоровье её не улучшалось. И это вопреки тому, что они с Цисой насобирали в лесу целебных трав, лечили её отварами, да и врачи приезжали из города.
   — Ничего, ничего, даст Бог — погуляем ещё на твоей свадьбе, — подбадривала Соня девочку.
   Поднимаясь к себе, она всякий раз начинала считать ступени к порогу комнаты.   Преодолевая сильную боль, Соня обязательно вслух и громко благодарила Бога за прожитый благословенный день.

                ***
   Два года жизни Галии пролетели незаметно среди людей, которые были искренне рады ей — девочке с далёкой Украины, юной, неопытной, но трудолюбивой и дружелюбной.
   Весна сорок первого года. Уже в феврале в садах и огородах Грузии работ невпроворот.
   Галия скоро освоила язык. Быть вежливой со стариками, скромной и прилежной на чайной плантации, где она неизменно выполняла норму по сбору листа, стало для неё обычным делом.
   Первое время за ней по пятам ходила Циса. Учила, как легче рвать листочки, как правильно стоять на солнцепёке, чтобы не болели голова и спина. Показывала, какой листок надо сорвать обязательно, чтобы он не перерос: «Перед агрономом ответ будешь держать!». А ещё — как не отвечать на язвительные замечания завистников, чтобы не навредить ни себе, ни им: ведь они просто не умеют иначе, а ты — другая, мудрее…
   Мудрая женщина учила её многому, всегда сама показывала пример во всём. И Галия старалась соответствовать ожиданиям. Да и самой ей нравилось быть сегодня лучше, чем вчера.

ВСТРЕЧИ С ПОДРУГОЙ
   Света приходила на плантацию непременно в окружении своих маленьких друзей, которые стали для неё родными. Они подросли, старались хорошо работать, чтобы красавица-сестра их непременно похвалила.
   — Знаешь, Аня… Ой, Галия, всё никак не привыкну! Они такие непоседы! Всё время куда-то лезут — глаз да глаз за ними. Сидят спокойно, только когда я читаю им книги. Вытаращат глазки и молчат. По-русски уже начинают что-то понимать, а я — по-мегрельски.
   Родители, Тамара и Гоча, — очень хорошие люди. Во всём меня поддерживают. Правда, приезжают домой поздно. Мы с Тамарой по вечерам готовим еду, хлеб печём. Утром мимо нас едет грузовая машина и забирает их на чайную фабрику, — задорно тараторила Света.
   Пока подружки беседовали, дети неподалёку, в густых зарослях, играли в прятки: бегали, кричали, носились за несчастной ящерицей. Дети — они во все времена дети.
   — Я узнала, что завтра мальчиков наших в армию провожают. Надо бы пойти попрощаться, — сообщила Галия Светлане. — Представляю, сколько народа соберётся в доме у Бочоевны!
   — Ой, что будет! — озабоченно произнесла Света. — Бочоевна их как родных любит.   Да, Сан Саныч, слышала, недоволен: Григорий и Сергей работают на тракторах. Да и другие молодые, которых тоже призывают, — ох, как нужны рабочие именно сейчас, весной! Сан Саныч такую деятельность тут развёл, такие планы наметил! Сейчас самая работа, новые плантации засаживают, а их — в армию…
   Галия поправила уложенные корзиночкой на голове тугие косы, туже повязала белую косынку, приладила за плечами корзину для сбора чайного листа и направилась к своему участку.
   — Вот отслужат ребятки — могут сразу домой, на родину поехать. А могут и сюда вернуться, ведь родители здесь освоились. Поговаривают, они все хотят остаться здесь жить — срок путёвки ведь кончается… — сказала Галия и подытожила: — Кто знает, как оно всё сложится. Ладно, пока, Света! Работать пора… Солнце уже вот-вот начнёт жарить…
   Девочки разошлись по тропинкам на свои участки. Встречи Светы и Галии по дороге на плантации были короткими — только до развилки. Надо норму выполнять, чай собирать. Но вечером, возвращаясь назад, они какое-то время опять шли вместе.
   Под весёлое щебетание маленьких друзей Светланы подруги отводили душу воспоминаниями о родных местах, строили планы на будущее…
   Светило ласковое солнце. Природа просыпалась, и весна дарила людям, как и каждый год, веру в лучшее.

ПРОВОДЫ
   Семейство Давида Кочаравы тоже пошло на проводы русских парней. Во дворе учительницы, на яркой зелёной лужайке, накрывали стол сообща, всем миром — соседи приносили то, чем могли поделиться. Стулья и табуретки вскоре заняли плотную оборону вокруг красиво и богато уставленного стола.
   Давид в национальном костюме гордо вышагивал впереди. За ним шли нарядные женщины: Циса и Галия бережно поддерживали Соню с двух сторон. В свободных руках они несли связанные за концы широкие полотенца с угощением от своего дома. К ним подбежали Света и Тамара, забрали узелки, поблагодарили и направились к столу раскладывать принесённую еду.
   Давид, как бывший военный и уважаемый человек, занял почётное место рядом с отцом семейства Тимченко и двумя призывниками — Григорием и Сергеем, крепкими русскими парнями. Вокруг стола хлопотали молоденькие девчонки: бегали, наполняли стаканы вином, приносили горячую мамалыгу, уносили пустые тарелки и украдкой, с интересом поглядывали на русских ребят.
   Женщины собирались отдельно, на кухне: ели, обсуждали новости, рассказывали, кто кого уже просватал, у кого что произошло, но к мужчинам не подсаживались.   Помогая Бочоевне по хозяйству, они лишь изредка посматривали во двор — всё ли там в порядке.
   — Видишь, рядом с Давидом сидит Володия, видишь? Слышала недавно от моей хозяйки-старушки, что он тебя выслеживает. Гляди, девонька, говорят, тут крадут невест. Осторожней будь! Он ведь старый. Приглядись… Вот вернётся Серёга из армии — тогда и посмотрим, чья возьмёт, — тихонько щебетала Света, когда они с Галией мыли стаканы в большом тазу.
   — А знаешь, что-то внутри не ёкает, когда на Серёгу гляжу. Не увижу я его здесь больше… — с какой-то грустинкой поделилась Галия.
   — Это ты что? Как цыганка стала говорить! Перестань, Галия! Как так? Вы же дружили! Он же тебе нравился в школе.
   — То было в школе, а нынче у нас другие уроки…
   — О чём шепчетесь, милые девочки? Я так рада вас видеть! — тихо подкралась и обняла подружек Дарья Павловна.
   — Да вот, давно не виделись. Новостей полно, Дарья Павловна. Жаль, фотографа нет, на память бы… — мечтательно произнесла Света.
   — Сами как фотографии всё запомните. Сейчас позову наших мужичков сюда, дружненько посидим и пообщаемся.
   Дарья Павловна развернулась, чтобы позвать своих мужчин и посидеть «на дорожку» по-семейному на кухне.
   Гости во дворе понемногу уже расходились по домам. Пустых стульев вокруг стола оставалось больше, чем занятых.
   Циса, которая до этого следила за Соней и искоса поглядывала на Галию, внимательно прислушивалась к девичьим разговорам.
   — Моя девочка, дорогая, нам пора! Соня домой просится, тяжело ей, да и Давид уже встал и вышел за калитку. Нехорошо заставлять мужчину ждать, — подошла к девушкам Циса.
   — Да, конечно, я с вами, — тут же ответила Галия, вытерла руки и обратилась к Дарье Павловне: — Не обижайтесь. Вам доброго здоровья, и обязательно дождаться ребяток! Они у вас хорошие. Всё, я пошла. Дома дел полно, скоро коров пригонят…
   Дарья Павловна не сразу поняла, что случилось. Она лишь развела руками, а после долго глядела вслед удаляющемуся семейству.
   Захмелевших мужчин Дарья Павловна уложила отдыхать. Гости разошлись. Женщины прибрались, всё перемыли и тоже ушли. На старом подворье наступила тишина.
   Бочоевна пригорюнилась, села на пороге кухни и, закрыв глаза, какое-то время наслаждалась вечерним спокойствием, теплом заходящего солнца, весной, до которой дожила.
   Печалилась она лишь о том, что её мальчики, которых она успела полюбить как родных, завтра уедут. А она так привязалась к ним.
   – Хорошо, когда дом полон дорогими тебе людьми, – сказала она Дарье. – Самое большое горе – когда ты никому не нужен. Одиночество – большое испытание от Бога и даётся человеку, чтобы больше ценил тех, кто рядом.

КТО РАНО ВСТАЁТ…
   Рано утром тот самый Гиорги, который когда-то привёз семью Тимченко к Бочоевне, ехал на повозке через всё село и собирал призывников, чтобы отвезти их на станцию. В телеге уже сидело четверо новобранцев.
   Света ещё раньше, с первыми голосистыми петухами, подошла к дому учительницы, прижимая к себе свёрнутое полотенце со свежими хачапури. В доме Бочоевны не спали.
Дарья Павловна с опухшими от слёз и недосыпа глазами встретила девушку на пороге.
   — Дарья Павловна, здравствуйте! Ну что вы, в самом деле? Что так убиваетесь? Отслужат наши ребятки и вернутся домой. А мы с вами будем их ждать. Вы же не уедете обратно в Котельву? Я слышала, что и Сан Саныч, и вы решили остаться здесь. И я тут останусь. Вот вместе и будем ждать мальчишек!
   — Милая Светочка, дорогая моя! Спасибо тебе за поддержку. Я всё понимаю, осознаю, что так надо. Но что-то мне так тяжело на душе, так тяжело… А что это ты держишь?
   — Это я ребятам в дорогу испекла. Причём сама попробовала справиться, без помощи Тамары. Дорога у ребят дальняя, кушать захочется — вот и перекусят. Я вам так благодарна за то, что вы с Сан Санычем взяли меня с собой. Спасибо вам. И ребятам передайте, что мы все будем ждать их возвращения.
   — Милая Светочка! Спасибо тебе, заботушка ты наша, хозяюшка золотая!
   — И я ещё хотела с вами посоветоваться…
   — Да, дорогая. Давай твой подарок, чтобы не забыть, я сразу уложу в вещмешок. Иди посиди чуток, отдохни. Слушаю.
   — Гоча и Тамара хотят, чтобы я поехала в город учиться в педучилище. Обещали мне помогать. Говорят, что стране нужны грамотные молодые люди.
   — Правильно говорят. И я тебе скажу так: они правы, я их полностью поддерживаю. Учись, дорогая. Главное — стремиться каждый день постигать что-то новое, делать то, что у тебя получается лучше, чем у других, чтобы самой радоваться и людей радовать. Не бойся трудностей — пусть они тебя боятся.
   В это время на пороге появился Гиорги:
   — Здравствуйте, дорогие! Здравствуйте! И где наши доблестные защитники Отечества?
И словно все сговорились — в кухне появились сразу все: и парни, и отец, и Бочоевна.
   Света обняла Григория, потом Сергея, и вдруг сердце её забилось больно-больно.   Она отстранилась и со словами «Мне пора. Дома ждут», вся в смущении, выскочила на улицу.
   — Душа человеческая — это большая загадка. Никто не знает, даже сам человек, что скрывается за сухими глазами, за молчаливым взглядом, — тихо промолвила Бочоевна.
Все вышли на дорогу. Там покорно стояли те же волы, что когда-то привезли этих ребяток сюда. Животные так же терпеливо ждали, чтобы отвезти их обратно на станцию.
   Бочоевна, стоя у ворот, перекрестила уезжающих мальчиков, которых полюбила как родных внучат. Она долго стояла на дороге и молилась во след отъезжающим детям, просила Бога сберечь их души для жизни будущей и светлой.
   Света стояла далеко на холме, около дома Тамары и Гочи, махала уезжающим ребятам белой косынкой.

СВЕТА
   В жизни каждого человека случаются крутые повороты, падения и взлёты. Всё, что теперь происходило со Светой, ей самой очень нравилось. Обретение новой семьи для несчастливой девочки — а когда-то она считала себя именно такой — оказалось огромной удачей. Там, в Котельве, после внезапной смерти родителей, оставаться у бабушки, матери погибшего отца, было совсем не в радость.
   Бабушка Ганна постоянно плакала, причитала, сокрушалась о единственном сыне.   Света помнила, как однажды та в сердцах сказала, что это её мама виновата в его гибели: «Вот не женился бы на ней, не ушёл бы жить в примаки* — остался бы живым».
   Света была тогда совсем маленькой и не помнила всех подробностей трагедии. В памяти отпечатались только похороны: как над мамкой с папкой заколачивали гвоздями крышки гробов, как опускали их в большую яму, и кто-то из старушек заставил её взять горсть земли и бросить вниз. Она послушно бросила, а потом чужие дяденьки лопатами насыпали сверху целую гору. Свете было безумно жаль маму и папу. Она всё думала: как же они там будут дышать? Они же просто спят…
   Жизнь в грузинской деревне поначалу давалась нелегко. Незнание языка, чужие неписаные законы, заботы о маленьких детях, хлопоты по хозяйству — всё это требовало огромных сил.
   Но здесь она была нужна, с ней считались и благодарили за любую помощь по дому.  Хозяйка как могла — где собственным примером, где на пальцах, под эмоциональный говор — объясняла, что и как делать. А в деревенской жизни заботы у всех женщин схожи.
   Света многому научилась, узнала много интересного от молодых девчат, работавших на Зугдидской чайной фабрике. Ей и самой хотелось устроиться туда, но по возрасту ещё не брали.
   — Немного подрасти, и будешь ездить с ними, — подбадривала её старая хозяйка Саломия.
   По вечерам, хлопоча по хозяйству, Тамара, невестка, часто сетовала, что в их селе есть только начальная школа. А вот в городе есть десятилетка, где Света могла бы продолжить учёбу, чтобы получить хорошую профессию.
   Но девушка, приехавшая из такой же глухой деревни и выросшая у неграмотной бабушки, до сих пор не знала, кем хочет стать. Книги она читать любила, да только в новом доме нашлось всего две книжки на русском языке — народные сказки.

* примакы- когда мужчина уходит жить в дом жены.

   Их она и перечитывала малышам из раза в раз. Постепенно Света стала замечать, что занятия с детьми приносят ей радость, но для этого катастрофически не хватает знаний и новых книг.
Гоча, сын Саломии, часто повторял, что Свете обязательно надо выучиться на учительницу: окончить школу и ехать в Сухуми, в училище.
   — Да как же я оставлю вас? — восклицала Света каждый раз, когда по вечерам заводился этот разговор.
   — Обыкновенно, девочка! Не всю же жизнь тебе чай собирать да за чужим домом присматривать.
   — А как же я одна там буду?
   — А как ты здесь одна осталась? — убеждала её Тамара. — Освоилась же! И язык местный уже знаешь. Человек всюду может прижиться, было бы желание да цель в жизни. Думать надо о будущем. Я вот тоже собираюсь учиться на мастера чайного производства. Гоча уже учится — скоро станет начальником смены. Сейчас время такое: стране нужны грамотные люди.
   — Да я понимаю. Только на всё нужны деньги — и на дорогу, и тетрадки покупать. Мне ведь и на одежду самой зарабатывать надо…
   — А мы для чего? Мы тебе поможем. Скоро станем больше зарабатывать — и оденем тебя, и обуем. Не переживай, Светочка! Ты нам давно не чужая. Очень выручила нас, и мы во всём обещаем стать тебе опорой, — как могла, успокаивала Тамара.
   — Мир не без добрых людей! Как ты к миру — так и он к тебе, — веско произнёс Гоча. — Главное, чтобы ты сама этого хотела и стремилась к цели. Ты же видишь, в селе только начальная школа. Учителей не хватает, не хотят ехать жить в деревню, — рассуждал Гоча.
   Он был членом партии, и заботы о развитии родных мест его искренне волновали.
Светлане, как и Галие, повезло: её новые близкие хорошо говорили по-русски и живо интересовались новостями огромной страны — Союза Советских Социалистических Республик. Они отчётливо видели перспективы и новые возможности для роста сельской молодёжи.
   Наверное, тот самый Гиорги, который развозил их по дворам, был мудрым человеком.    За нехитрыми разговорами, что сам же и затевал по дороге, он уже точно знал, кого куда определить и кто кому подойдёт.
   Весна сорок первого года заставила Светлану задуматься о многом. Там, на проводах, она окончательно поняла, как близка ей семья Тимченко и как сильно она радовалась редким встречам с мальчишками. Особенно приятно ей было поговорить с Серёжкой. И когда с переполненной корзиной чайного листа девушка появлялась на приёмном пункте, то обязательно шла мимо конторы и тракторного стана.
   Иногда удавалось увидеться с кем-нибудь из братьев. Сергей и Григорий всегда приветливо здоровались и тоже были искренне рады встрече. Спрашивали, всё ли у неё ладно, не нужно ли в чём помочь.
   Вот однажды с ней встретился Сан Саныч. В очередной раз заглянув в тяжёлую корзину Светланы, он похвалил её за собранный чай высшего сорта. Девушка рада была поговорить с ним и вдруг разоткровенничалась:
— Так его всё равно запишут как первый или даже второй сорт…
   — Как так? Кто? — возмутился Сан Саныч.
   — Михо, который принимает лист.
   — Так, понял. Ты иди, сдавай, а я позже зайду, посмотрю. Ладно?
   — Хорошо, я пошла, — кивнула Светлана.
   Девушка зашла в приёмный пункт, где стояли большие напольные весы с висячими гирями, а вдоль стен лёгкого, хорошо проветриваемого строения рядами высились фанерные ящики, доверху наполненные сегодняшним сбором.
   Неряшливо одетый Михо сидел, развалившись на стуле. Нехотя ответив на приветствие, он лениво указал карандашом на весы, где уже стоял пустой короб.   Света осторожно сняла с плеч тяжёлую плетёную корзину, перевернула её и высыпала свежий лист для взвешивания.
   Михо нехотя поднялся, подвигал туда-сюда гирю на металлической линейке, записал вес в растрёпанную тетрадь и отмахнулся от девушки карандашом, указывая на выход: мол, уходи.
   Светлана повернулась, но не успела переступить порог, как нос к носу столкнулась с Сан Санычем и отступила назад.
   Михо враз, будто истукан, застыл у весов. Агроном взял из его рук тетрадь и стал листать записи. Тем временем заготовитель заторопился и, стащив с платформы короб с чайной зеленью, попытался быстро пересыпать её в большой, незаполненный ящик у стены.
   Но Сан Саныч вовремя остановил его резким окриком.
   — Стой! Поставь на место! Сколько у тебя записано? Вот смотрю: пятнадцать килограммов в разделе «второй сорт». И фамилия семьи.
   — Твоё какое дело? — зло ответил Михо. — Я здесь хозяин!
   — Э, нет, дорогой! Ты здесь работаешь, а не хозяин. И ты получаешь хлеб от выработки вот этих детей. Зарплату твоей семьи я знаю — она такая, что возможна лишь при сдаче высшего и первого сорта. У тебя, должно быть, есть ещё бумаги, которые ты сдаёшь вместе с приходными ордерами с фабрики. Где они?
   — Не твоё дело! — огрызнулся Михо.
   — Нет, как раз моё. И не только моё. Ты девушке записал вес в эту тетрадь, которую сдаёшь для оплаты её труда в бухгалтерию. Она ведь получит копейки за сдачу второго сорта — это раз. Другое: ты что, ослеп? Сколько ты ей записал?   Пятнадцать килограммов? А на самом деле сколько? Я вот смотрю — двадцать два! Кому приписываешь остатки?
   Михо нервно затеребил пальцы, глаза его налились кровью и злобой. Он готов был броситься на агронома, который полез не в своё дело. Но рядом стояла Света — свидетель, да и контора близко, а там председатель и бухгалтер. К тому же агроном, хоть и пришлый, уже имел в селе немалый вес.
   — Как это я сразу не догадался проверить тебя? — с сожалением произнёс Сан Саныч. — Пошли к председателю!
   Михо не выдержал, кинулся к выходу и дал стрекача.
   В конце недели в селе состоялось собрание колхозников, на котором председатель говорил о достижениях и планах на будущее. Лучшим работникам выдавали поощрительные премии.
   Под конец стали обсуждать выявленные нарушения в учёте сдачи чайного листа.   Выяснилось, что поощряли до этого только родственников Михо. И больше никого — будто никто, кроме них, чай не собирал…
   Старики не кричали. Они лишь качали головами, стыдясь, что в селе завёлся человек, который крадёт и позорит свой род.
   — Михо! Выходи! Посмотри нам в глаза! Выходи! Ты же мужчина! — выкрикнул председатель.
   Михо, понурив голову, вышел вперёд. Вокруг не было слышно ни криков, ни оскорблений. К нему по собственной воле вышли младшие родственники — три брата-школьника, с которыми у него и был воровской сговор. Все трое стояли, потупив взор, багровея от стыда.
   В полной тишине, прерываемой лишь тяжёлыми вздохами стариков, один из мальчиков заговорил:
   — Простите нас, пожалуйста. Не судите строго на сельском сходе. Мы всё осознали. Простите нас… Все деньги мы отдадим на постройку новой школы!
   — Нет, на воровские деньги мы не станем строить школу для детей. Это дурной знак.  А вот отдадим их в местную больницу на закупку лекарств — врачи давно жаловались, что средств не хватает. Школу же мы и так обязательно построим. Новую. Нашим детям нужна не только начальная школа и участки для сбора чая. Нам нужны свои грамотные, честные люди. Правильно я говорю, товарищи? — обратился председатель к колхозникам.
   Все зааплодировали, заулыбались. Братья Михо под роспись в ведомости вернули нечестно полученные премиальные и ушли.
   С тех пор бухгалтеру поручили строго контролировать заготовителя. Михо не уволили, его просто пристыдили всем миром, но недоверие односельчан стало для него худшим наказанием.
   Заметно выросли заработки и в семье Тамары с Гочей. Ведь на сбор чайного листа выходили почти все: они сами, уже трое детей-школьников и бабушка. Светлане из общих доходов справили новое платье и туфли.
   Первым делом Света примерила обновы, горячо поблагодарила хозяев и вышла в них на улицу в первый же праздничный день.

ПРАЗДНИК
   Первый погожий день после зимы сельчане праздновали по старинной традиции, и назывался этот праздник Берикаоба.
   Обряд во многом походил на тот, что проводился на Руси на Масленой неделе. Те же ряженые в вывернутых тулупах, те же весёлые персонажи, обходящие дворы с песнями, которые символизировали пробуждение природы и начало нового жизненного цикла. Всё это девушкам с Украины было хорошо знакомо.
   Утро в этот праздничный день начиналось с тщательной приборки дома, после шли баня и переодевание во всё чистое, а с наступлением сумерек разгоралась Чиакоконоба — так называлось это действо испокон веков. Случалось это обычно в ночь на Великий чистый четверг Страстной недели.
   Под вечер сельчане собирались на открытой поляне, накрывали общий стол прямо на земле, праздновали всю ночь, жгли костры и пели родные песни. Их предки делали то же самое, и они, сегодняшние, так же поминали ушедших близких. Веселились, просили у Бога счастья для детей и внуков, богатого урожая, чтобы все были сыты и здоровы.
   Именно на таких праздниках и знакомились молодые люди. Здесь вели разговоры о сватовстве, о предстоящем кумовстве, о том, кому и чем надо помочь всем миром. К этому событию готовились задолго.
   Основательно готовился к нему и Володия Сахурия. Поговаривали, что он отдал целый мешок кукурузы товарищу, который лучше всех в селе плясал, чтобы тот научил его двигаться не хуже других.
   На празднике Володия мечтал показать себя бравым молодцем и понравиться одной особе, о которой другу, впрочем, не сказывал. Но и без этого многие знали: положил он глаз на девушку с Украины, Галию.
   И был праздник. И был костёр, через который прыгали, очищая душу от всего греховного. И пели красиво — так, как умеют петь в той стране, где солнце быстро заходит за горы и тьма скоро покрывает свои владения. Да только народ и во тьме остаётся свободолюбивым, талантливым и верным традициям.
   Потревоженный весёлым шумом и чудным хоровым пением, старый орёл парил в синем вечернем небе над праздничной поляной, прислушивался и приглядывался. Он никак не мог улететь, потому что песни поднимались в небеса одна за другой, очаровывая его.
   Звучавшая а капелла*, мелодия то бурлила, словно ручей в узком ущелье, и гортанно клокотали её чарующие звуки, подражая всему живому, то воспаряла красивым многоголосьем. Она перерастала в мощный весенний поток, вовлекая в свой строй всё новые, свежие голоса, необычайно плавно перетекающие из одной ноты в другую.
Одни голоса вливались в общий хор и будили в людях добрые чувства, другие в то же время угасали далёким эхом — так же, как угасает и жизнь человеческая на земле.
   Стройные голоса выражали мощь и связь поколений, в них чувствовалась и боль утрат, и радость побед. Взамен ушедших путников этого мира под единым покрывалом  Господа к хору присоединялись новые, свежие голоса молодых. Всё как в жизни: рождались дети, подрастали внуки — новое поколение, и они начинали свою, неповторимую песню.
   Хвалебные песни ко Вседержителю поднимались высоко-высоко, сквозь синюю твердь к заснеженным вершинам, чтобы Он услышал их и даровал ещё много лет славному народу, веками живущему на этой земле.
   И были танцы. Ярко горели костры. Молодые девушки кружились так, будто плыли по гладкой воде, вовсе не касаясь земли, словно их, стройных и красивых, в лёгких нарядах, несло шаловливым ветром, а гибкие руки заигрывали с его невидимым потоком. Стыдливо опустив взор, они проплывали мимо парней в такт ударам доли*, в такт своим молодым и любящим сердцам.

*А капе;лла (итал. a cappella, «как в капелле») — пение (как правило, хоровое) без инструментального сопровождения.
*Доли — барабан, цилиндр, обтянутый кожей.

   Галия и Светлана впервые оказались на этом празднике. Им всё здесь было в диковинку, и они с восторгом наблюдали за танцами тех, кто по-настоящему владел этим искусством. Сами девушки пока не научились танцевать так, чтобы показаться на людях, но с удовольствием хлопали в ладоши и веселились.
   Особое восхищение у них вызывал мужской танец, где парни на пальцах ног, словно артисты балета, проходили круг за кругом под перестук кожаного доли*. Танцоры падали на колени, тут же взлетали вверх и снова стремительно двигались в такт неистовому ритму.
   Девушки сразу заметили старания Володии. Он очень стремился понравиться. С криком молодого кречета он буквально влетел в круг и приземлился прямо на колени. Его мастерски отточенные движения порадовали стариков и бывалых плясунов.
   А когда он, сделав несколько таких падений, пошёл на пальцах по кругу и замер напротив семейства своего старшего двоюродного брата Давида, в ладоши с восторгом захлопали все. И каждому стало понятно, ради кого были все эти усилия.
   Галия стушевалась: опустила голову, закрыла ладонями лицо и боялась на кого-либо взглянуть. Циса мягко отвела её в сторонку.
   — Успокойся, девочка. Нет ничего позорного в том, что человек уважает тебя и готов ради тебя на многое. Да и не каждый может признаться в своих чувствах прилюдно, как это сделал Володия. Значит, ему незачем скрываться — намерения его честны и открыты. Но скажу ещё: это тебя абсолютно ни к чему не обязывает. Поняла?
   — Да, Циса, поняла, — Галия благодарно обняла женщину. — Спасибо вам большое!
   — Галия, Галия, как здорово здесь! Как красиво! — подбежала к подруге Светлана и радостно защебетала:
   — А давай сегодня посидим вдвоём? Поболтаем, а? Ну что ты, что ты? Ничего страшного не произошло! Мне вот никто так и не открылся, хотя глянь на меня: платье-то какое! Подарок Гочи с Тамарой!
   И Света азартно, подражая местным девушкам, закружилась вокруг подруги, шаловливо подняв руки, как в танце.
   — Девочки, умнички, красавицы! Радуйтесь, пока есть время, — подошли Дарья Павловна с Бочоевной.
   Старая учительница подытожила:
   — На то и молодость, чтобы в веселье добрые мысли приманивать.
   — Не знаю, как насчёт посидеть вдвоём, а вот сегодня приходите все к нам в гости! Приглашаю! — вступила в разговор Соня. — Думаю, компания соберётся хорошая.
   И, повернувшись к Цисе, она тихо попросилась домой:
   — Что-то приустала я от счастья. Пора… Что ж, пусть веселятся люди, пока горит огонь в груди, пока им отпущена Господом пора для радости. У Господа нашего всего вдоволь, и всё приходит в своё время. Пойдёмте, мои дорогие, пойдёмте…

В ДОМЕ СОНИ
   И было совсем не тесно и не скучно в доме у Сони. На столе был хлеб, лилось вино.   Свои люди и гости собрались вместе, и всем хватало места, еды и душевного внимания.
   И снова был вечер у камина с очередным интересным рассказом хозяйки. На этот раз полилась сказка-быль о далёком прошлом Грузии.
   — Давным-давно, когда горы были чуть выше, а люди жили чуть ниже, этот праздник отмечали обязательно глухой ночью. По древним преданиям, в лесу испокон веков обитали маленькие человечки, которых можно было увидеть только в темноте.  Назывались они «чинка» и светились именно в эти дни. Народ, чтобы обезопасить себя от пожаров и несчастий, дабы прогнать этих самых «чинка», сам жёг костры и прыгал через огонь, очищаясь от злых духов.
   — Веками Грузия страдала от набегов персов и турок, — продолжала Соня. — Они разоряли наши города и сёла, угоняли в плен женщин для своих гаремов, а маленьких мальчиков увозили, чтобы воспитать из них бесстрашных воинов — мамлюков. И эти воины, выращенные в чужой вере и чужих традициях, уже сами совершали набеги на породившую их землю. Случалось, что в жестокой битве сходились кровные братья. И невыносимо больно было матерям знать, что родные дети убивают друг друга.
   Но однажды персы решили совершить очередной набег на наши места. Только в тот раз им не удалось захватить народ Грузии. Захватчики до смерти перепугались тех самых «чинка» — маленьких, агрессивных светящихся существ, и отступили в ужасе.  Так, по легенде, лесной народец спас наши края от разорения. Вот с тех пор мы и отмечаем этот день с благодарностью и верой в лучшее.
   А окончательно Грузия была спасена от уничтожения Россией. По просьбе нашего царя Ираклия Второго между странами был подписан Георгиевский трактат. Это случилось очень давно, в 1783 году.
   — Сейчас вспомню, как в нём писалось, — сказала Соня, прикрыла глаза и начала говорить:
   — В нём изначально писалось так: «…не для приращения сил, не для корысти, не для распространения пределов и так обширнейшей в свете империи, приемлем мы на себя бремя управления царства грузинского…» И дальше: «…правосудие, личную и имущественную безопасность и дать каждому защиту закона».
   Она открыла глаза, обвела взглядом притихших гостей и с грустной улыбкой добавила:
   — Дорогие мои, вы же знаете, что среди приближённых к власти в любой стране всегда найдутся корыстные чиновники. Они готовы исказить саму суть благородных договоров, лишь бы выслужиться, получить чины и сесть в тёплые кресла.
   — Так получилось и с этим трактатом, — со вздохом продолжила Соня. — И даже спустя века историкам приходится рыться в бумагах, подписанных корыстными чиновниками, чтобы докопаться до правды. Подобные дельцы объявились тогда и в России: зачем-то решили силой заставить местный народ присягнуть новым правителям.
   Вот оттуда и потянулась гнилая ниточка вражды к русским. А ведь изначально договор подписывали не ради угнетения, а ради защиты от жестокого турецкого ига.  А сколько в те войны погибло русских солдат! Вы только подумайте — ради чего?
   Да и стала бы наша земля так развиваться, налаживать торговлю со всем миром, если бы Россия действительно оккупировала Грузию? Сколько открыто учебных заведений — иди учись! Сколько построено заводов, фабрик, дорог — иди работай! Так нет же, находятся националисты, готовые снова развязать войну, обманом поднимать народ на волнения! — в голосе Сони зазвучала тревога.
   — Знаю, что даже через много-много лет опять поднимут голову те, кто далёк от правдивой истории, кто заставит людей отвернуться от тех, кто когда-то их спас.   Прошу вас, запомните это, детям своим расскажите! Пусть знают правду.
   И Сталин много делает для процветания страны, для народа. И ткацкие фабрики заработали, и чёрная металлургия, и станкостроение, и винно-соковые заводы построили. Да и наша чайная фабрика — тоже его рук дело.
   Вот вам маленькая страничка истории. Запомните, дорогие мои, и никогда не забывайте: когда соседи дружат, живут как одна семья — их не победить. А поодиночке — как тощие прутья веника — легко поломать. Помните! Никогда этого не забывайте…
   Так закончила свой рассказ Соня.
   Гости ещё какое-то время сидели за столом: пили, ели, тихо напевали, а после стали расходиться по домам, искренне благодаря хозяев и желая им здравия и благополучия.
   Соня в это время уже была рядом со своим любимым Давидом. У них потекли свои тихие разговоры и воспоминания в глубокой благодарности ко Всевышнему за всё, что они имеют.
   Намаялись за день и уснули. И привиделся им обоим один и тот же удивительный сон: будто маленькая девочка подошла к порогу и постучалась. Они открыли дверь и впустили гостью. И в тот же миг стало так светло в доме, а на душе — тепло и радостно.
   Утром, как всегда, они поделились увиденным и поразились: их сны оказались совершенно одинаковыми.
   — Значит, так оно и будет, милый, — улыбнулась Соня Давиду. — Ещё поживём и порадуемся.

КНИГИ
— Циса, скажите мне, пожалуйста: Соня — образованный человек, а в доме я не видела у неё ни одной книги. Как так?
— Как нет? Есть книги. Многие она привезла из родительского дома и подарила местной библиотеке. Но и здесь кое-что осталось. Их не так много, но они очень ценные, понимаешь, старинные.
   — Я не первый день в доме, но до сих пор ничего не замечала.
   — Хорошо, дорогая, я поняла тебя. Сделаю так, что Соня сама покажет их и всё расскажет. Это будет правильнее и честнее, правда?
   — Это верно, Циса. Я понимаю и буду ждать. Я терпеливая. На родине я привыкла читать. В доме у прадеда было много икон и старинных церковных книг. В то время, когда закрывали церковь, прадед всё, что в ней оставалось, упрятал в схронах.  Верю, когда-нибудь её снова откроют, и тогда все святыни вернутся на свои места.
   — Да, девочка, я поняла тебя. Приятно слышать такое о твоей родне. Молодец твой прадед, хвалю.
   — Можно вопрос? — вкрадчиво спросила Галия. — Имя у вас необычное…
   — Моё полное имя — Цисанна*. А домашние зовут просто Циса.

* Имя Цисанна (грузинское ;;;;;;) переводится как «Небесная Анна».

                ***
   Прошло какое-то время, и к очередным посиделкам у камина Соня сама принесла старую книгу.
   — Смотри, я хочу, чтобы ты прочитала её, — тихо произнесла Соня. — И через всю жизнь пронесла эту правду, рассказывая её детям — и своим, и чужим. Пусть следующие поколения знают, как всё происходило. Читай и умей отличать истину от кривды, написанной в угоду кому-то.
   Галия трепетно приняла книгу и бережно провела ладонью по выпуклым золочёным буквам названия.
   — В ней, — продолжила хозяйка, — то, о чём я рассказывала в праздничный вечер.    Прочитаешь и сама во всём убедишься. Читай, дорогая! Об этом в школе не расскажут, но знать это необходимо.
   Этот вечер прошёл в особенной тишине, без гостей. На маленьком столике, как и прежде, тускло горела керосиновая лампа. В большом камине догорали дрова — язычки пламени то вспыхивали, то угасали.
   Галия открыла книгу и стала вдумчиво читать, всем сердцем осознавая величие страны, взявшей на себя обязательство спасти южные народы от набегов персов и турок, терзавших эти земли в течение двух столетий. Девушка живо представила, сколько горя испытала грузинская земля и её жители под варварскими ударами иноверцев, сколько пострадало невинных матерей и детей, угнанных в рабство.
   Узнала она и о том, как благие намерения искажались глупыми наместниками, которых посылали править краем, и какими горькими оказались последствия их деяний.
   С того самого дня Соня и Галия подолгу засиживались у тлеющего камина. Они вместе вчитывались в строки старинных томов, а после тихо делились впечатлениями о прочитанном.

***
   Соня знала великое множество стихов. Она читала их наизусть на русском, а следом — на грузинском языке. Рассказывала о судьбах поэтов и о божьем предназначении каждого из них:
   — Ибо лишь человек с Божьей искрой способен выражать свою любовь так завораживающе.
   Галия познакомилась с творчеством Анеты Дадешкелиани, узнала, как много та сделала для своего народа: открывала школы, сама ездила по стране, учила грамоте в далёких маленьких сёлах. Княжна завещала часть своего состояния Обществу по распространению грамотности среди грузин, а другую — церкви Святого Георгия в Джвари.
   Удивительно напевно Соня читала наизусть Галактиона Табидзе на родном языке, а затем переводила на русский, бережно погружая пытливую девушку в мир высокой поэзии и добра.
   Но по-настоящему Галия была ошарашена тем, что любимый вождь народов, Сталин, оказывается, в юности, будучи семинаристом, тоже писал стихи!

Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слёз,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось.

Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины.

Когда, отчизной вдохновлённый,
Заветных струн касался ты,
То, словно юноша влюблённый,
Ей посвящал свои мечты.

С тех пор с народом воедино
Ты связан узами любви,
И в сердце каждого грузина
Ты памятник воздвиг себе.

Певца отчизны труд упорный
Награда увенчать должна:
Уже пустило семя корни,
Теперь ты жатву пожинай.

Не зря народ тебя прославил,
Перешагнёшь ты грань веков,
И пусть, подобных Эристави,
Страна моя растит сынов.

   Галия узнала ещё и о том, что Сталина не выгоняли из семинарии. Он сам не явился на выпускной экзамен, чтобы его не направили в услужение церкви. Иосиф был отличником, но выбрал иную судьбу — путь революционера.
   О многом узнала девушка от образованной женщины, которая и в будущем сыграет немалую роль в её жизни.
Наставников не выбирают — они назначаются свыше.




                «Если же этого не случится,    
                то все-таки что-нибудь да будет такое,      
                чего с другим никак не будет…»
                Николай Гоголь
                «Мёртвые души».
ВОЙНА
   Так произошло и с нашими девочками и мальчиками в разных уголках большой страны — Союза Советских Социалистических Республик.
   После праздников всегда наступают будни. Пришли они и в это грузинское село, где каждый день и час подрастал чайный лист, требуя вовремя собрать его. Всё так же мычали на пастбищах коровы, напоминая о ежедневных хлопотах по хозяйству. Из земли дружно поднялась кукуруза, затрепетав на ветру длинными узкими листьями, — пришла пора её мотыжить… Жизнь продолжалась.
   Заботы о хлебе насущном на земле никто и никогда не отменял. Как невозможно было отменить и беды, которые время от времени настигали человечество.
   Но настал день 22 июня 1941 года, когда по радио объявили о начале Великой Отечественной войны. По всему Советскому Союзу, от запада до востока, от севера до юга, люди поднялись на защиту Отечества.
   В военкоматы нескончаемым потоком потянулись добровольцы и те, кому пришёл законный срок встать в строй.
   Семья Тимченко за месяц до начала боевых действий получила лишь по два письма от каждого из сыновей. Ребята ушли служить в Красную армию ещё в феврале. Писали, что всё складывается хорошо и служат они вместе на самой границе, в Бресте. Шло время, но весточки от них больше не приходили.
   Сан Саныч, как коммунист, был хорошо информирован о ходе военных действий против гитлеровских захватчиков и о том, как героически сражались защитники Брестской крепости. Им с Дарьей Павловной всё стало понятно без слов.
   Паники не было. В числе первых они пришли в военкомат, записались добровольцами и ушли на фронт.
   Для Светы и Галии стало откровением, что их учительница ещё с юности имела первый разряд по стрельбе — её сразу зачислили в снайперскую школу. А Сан Саныча направили в бронетанковые войска.
   Обо всём этом девушки узнали, когда провожали старших из дома Бочоевны.
   В тот день не было пышного застолья и громких речей. Было лишь тихое, доброе прощание самых близких людей.
   Странно, но как-то незаметно исчез из виду и Володия Сахурия. Никто не мог ответить вразумительно, куда он подевался. Позже все сошлись на том, что он сам ушёл на фронт: кто-то вспомнил, как видел его идущим по дороге с вещмешком за плечами.
   Вскоре в селе остались лишь старики, малые дети да женщины. За первый же год войны сюда пришло немало похоронок. От невыносимого горя осиротевшие соседи закрывали свои души и подолгу ни с кем не хотели общаться.
   Старики, проводив сыновей на передовую, не выдерживали сердечной боли и тихо угасали один за другим.
   Чёрный цвет вечного траура покрыл всё село.
   Прежние увлечения, радости и великие праздники были надолго упрятаны до лучших времён. Лишь прибавилось работы в колхозе, и вся она тяжким грузом легла на плечи женщин, подростков и тех немногих старцев, кто ещё мог передвигаться.
   Всё чаще разносился над опустевшими без мужчин домами поминальный, разрывающий душу женский плач.
   Этот плач оседал печальным снегом на горные вершины и сединой на головах молодых вдов. Незаметно зарастали травой тропинки, что вели от дома к дому.
   С наступлением второй военной зимы село погрузилось в глубокую, беспросветную печаль.
   В маленьком, далёком от большого мира селе не было радио, лишь почтальон изредка приносил газеты, из которых люди узнавали о ходе военных действий. Жители чем могли помогали фронту: забивали скот, отправляли на передовую мясо, собирали по домам продукты — у кого что было.
   Надолго умолкли в селе песни, лишь душераздирающий вдовий плач носился по улицам да пробирал до костей страх от жуткого волчьего воя в ущельях.
   Каждый вечер с заходом солнца, управившись с хозяйством, в доме у Сони собирались те, кому становилось невмоготу от горя и одиночества. И для каждого Соня и Давид находили слова утешения и поддержки.
   Галия металась в мыслях, сгорая от беспокойства о том, что же сейчас творится на её родине, в Котельве. Болела душа о братике…
   Циса и Соня понимали её, сочувствовали и больше всего боялись одного — чтобы она не сорвалась с места и не бросилась ехать в самое пекло, разгоревшееся в её родных краях.
   В один из таких дней рано утром подросшие дети в доме, где жила Света, нашли на столе оставленную ею записку: «Не беспокойтесь. Я уехала. Спасибо за всё! Обнимаю вас. Света».
   Подростки сразу бросились бежать на станцию. Шёл проливной дождь. Промокшие и уставшие, они долго бродили на станции, но Светы так и не нашли. Председатель колхоза рассказал им позже, что незадолго до этого девушка забрала все свои документы якобы для учёбы и переезда. «Что ж, это её выбор», — вздохнул председатель. Сам он тоже со дня на день ждал отправки на фронт — в те дни шли жестокие, кровопролитные бои под Сталинградом.
   Галия горько вздыхала, непрестанно беспокоясь о маленьком брате: как он там? Ведь на её родной Полтавщине вовсю хозяйничали фашисты. Циса и Соня всем сердцем боялись, что их воспитанница вот так же, как и Света, однажды тайно уедет в неизвестность. Чтобы немного успокоить Галию и отвлечь её от тяжёлых переживаний, они предложили ей написать письмо на родину.
   — Может, дома уже никого и нет, но написать всё равно надо, — решили однажды женщины. И написанное девушкой письмо в Котельву утренней порой передали почтальону, проходившему мимо их двора.
   Это лишь на короткое время успокоило Галию, но вскоре её захлестнуло другое беспокойство: получил ли братик письмо и придёт ли ответ.

                ***
   Соня приносила к камину всё новые увлекательные книги, стараясь увести воспитанницу от суровой реальности, окунуть её в прекрасный и загадочный мир литературы. В том мире, далёком по времени, люди так же рождались и умирали, предавали, любили и были любимы вопреки кровавым войнам и бедам, которых у человечества всегда хватало.
   Галия увлечённо читала страницу за страницей. За беседами в долгие зимние дни, под негромкий треск догорающих дров, они переговорили о многом. Но душа девушки всё равно металась от собственных переживаний, словно птица в клетке. Она начала горько сомневаться, правильно ли поступила, что уехала и оставила брата одного там, в далёкой, охваченной пожаром Котельве.
   «Нет, не ответит. Обиделся, наверное. Надо писать ещё одно письмо. Чтобы знал, что я люблю его, как и прежде. И если потребуется, я поеду к нему. Пусть только ответит…» — так думала Галия, вглядываясь в серое утро.
   С самого рассвета выл занудный ветер. Косой дождь волнами хлестал по крыше, чертил холодные линии по непроглядным оконным стёклам. Во дворе не осталось ни коровы, ни птицы — всё до последнего ушло на нужды фронта во время недавнего сбора продуктов. Не надо было спозаранку гнать скотину на выпас, и никто не будил дом радостным кукареканьем.
   Лёжа в постели, каждый из домочадцев думал о своём. Циса — о том, чем бы накормить близких. Давид — о том, что пора принести дров, ведь заначки в сарае кончаются, а на улице хлещет ливень и кругом сырость.
   В комнатах было неуютно, холодно. Такая тоска повисла в доме, что в какой-то момент всем стало невмоготу.
   Соня проснулась взволнованная увиденным сном: её покойная мать, живая и улыбающаяся, отдавала ей в руки младенца, похожего как две капли воды на Галию.    Женщина расценила это как знак свыше, как наказ матери полностью доверить свою судьбу той, которая пришла в их дом.
   Соня нашла в себе силы, извлекла из тайника ещё одну старинную, бережно припрятанную книгу и пошла к своей ненаглядной девочке.
   Галия сквозь сон услышала чьи-то приближающиеся мягкие шаги. Открыв глаза и увидав в полутьме Соню, она тут же приподнялась, подобрала под себя ноги, поправила одеяло и застыла в ожидании.
   — Разбудила? — тихо спросила хозяйка.
   — Нет. Что-то совсем не спится, — ответила Галия.
   — Всё хорошо, дорогая. Не бойся. Всё проходит, и это пройдёт, как говорил мудрый царь Соломон. Я вот принесла тебе книгу. Попробуй её понять.
   Соня вынула из-под шали толстый увесистый том в кожаном переплёте, присела рядышком на край постели, положила его на колени, прикрыла ладонью и продолжила.
   — Она не редкая. Нет. Она единственная. Понимаешь? — тихо заговорила Соня. — Я купила её давным-давно в Париже, у одного чудака-старьёвщика на бульваре.
   Я жила там и училась, а этот древний старик каждый день стоял на берегу Сены и торговал всяким барахлом. А ещё он играл тоскливые мелодии на пастушьем рожке — я такие видела на картинках в России.
   Проходя мимо, я лишь на короткое время останавливалась, слушала его печальную песню, улыбалась и шла дальше. Была молода, беспечна…
   Как-то я уже отошла от его лавки, но старик перестал играть и окликнул меня по-французски: «Мадам!». Когда я вернулась, он заговорил на чистом русском языке, вынул из старой мешковины эту самую книгу, протянул мне и сиплым, простуженным голосом прошептал: «Я знал, что ты сегодня придёшь, вот и прихватил её. Возьми. Если не откроется тебе — отдашь тому, кому она будет нужнее всего».
   Соня чему-то улыбнулась. Видимо, ей вспомнилась далёкая, безоблачная юность. В полутьме комнаты послышался её печальный вздох.
   — Молодая я была, многого не понимала. И почему он окликнул именно меня — тоже.   Но за книгу я заплатила. Мне показалось, что старик был тяжело болен и сильно нуждался… А он поначалу и брать-то деньги не хотел. Только теперь я поняла: он просто боялся, что книга попросту пропадёт. Книгу-то я забрала, принесла домой, а вот старика, сколько потом ни жила в Париже и ни гуляла по набережной Сены, больше ни разу не встретила.
   Снова в ночной тишине послышался тяжёлый вздох женщины.
   — Знаешь, девочка, я много думала, почему именно тебя нам послал Бог. Наверное, так предначертано свыше. И я рада, что могу доверить эту книгу тебе. Меня редко обманывает предчувствие. Это то, что откроет тебе глаза на многое. Возможно, поможет всем нам.
   Галия внимательно слушала Соню. Глядя в полутьме на обложку древней книги, она уже предвкушала, как окунётся в далёкий мир предков, как снова увидит странные знаки, обозначающие целые события.
   — Написана она на старом, каком-то древнем языке, — стала объяснять Соня. — Прочесть её — дело сложное. Мне вот так и не удалось. А ты, я знаю, осилишь.
   Соня замолкла, всматриваясь в тёмное окно, а после тихо заговорила:
   — Не каждому дано прикоснуться к такой письменности, но ещё меньшим — прочесть то, что запечатлели люди, когда жили родами и племенами. Это особый язык. В нём заложена мудрость предков, и откроется она лишь тому, кто с благоговением отнесётся к чужому труду. Ведь на написание этих строк кто-то потратил своё драгоценное, невозвратное время, а может, и саму жизнь, понимаешь?
   Соня взглянула на девушку, увидела блеск её озарённых интересом глаз и продолжила:
   — Для благодарного читателя знаки сами складываются в единый ритм. Проявляются не слоги и не слова, а целиком образы и действия. И тогда становятся понятны сокрытые в витиеватых буквах судьбы и каноны далёкой эпохи. Не сразу удаётся разглядеть за непривычными, трудно читаемыми фразами историю великих свершений, тяжесть скорбных веков и гонения древнего народа.
   Соня уловила озабоченный вид Галии и поторопилась успокоить:
   — Дорогая, я чувствую, тебе дано многое узнать и понять. Ты справишься, я уверена! Ты же умничка.
   Галия и сама давно поняла, что далеко не каждому читающему книга раскрывается в полной мере. Это как душа человека: годами общаешься с ним, слушаешь его, порой проживаешь бок о бок целую жизнь, но его душа так и остаётся для тебя тёмной, закрытой.
   — Я думаю в последнее время точно так же, как и вы, — тихо, вкрадчиво произнесла Галия. — Вы мне так помогаете… Вы заменили мне маму. Спасибо вам! И… можно я буду звать вас мамой?
   Испытывая благоговейный трепет, девушка на мгновение прикрыла глаза. Очнулась она от лёгкого и тёплого прикосновения к щеке сухих губ Сони.
   Соня ощущала небывалую нежность к этому когда-то чужому ребёнку, который подарил ей так много счастливых дней.
   Общаясь с ней день за днём, она смогла напоследок проявить весь свой душевный талант, воскресить в памяти прекрасные мгновения прошлого и глубже осмыслить то, что происходило с ними.
   И это был её первый поцелуй, подаренный ею дочери.
   Женщина поднялась с края постели и тихо ушла. Всё так же плотно кутаясь поверх ночной сорочки в тёплую шаль, она миновала комнату дремлющей Цисы и вышла на балкон, где за плотной завесой ливня, срывавшегося из-под крыши, продолжал хлестать нескончаемый дождь.
   «Всё, книга в надёжных и нужных руках», — решила она и с чувством исполненного долга вернулась к своему возлюбленному.
   Тихонько, чтобы не разбудить мужа, Соня прилегла на край постели. Но Давид давно не спал. Он чувствовал, что с его принцессой творится что-то неладное: долго прислушивался, гадая, что происходит, пока жена ходила к потайной двери в неприметном для чужих глаз углу.
   Однако он не стал ей мешать, окликать или расспрашивать. А когда она вернулась и легла рядом, озябшая после холодного балкона, Давид легонько укрыл её одеялом и нежно провёл стареющей рукой по седым волосам своей мудрой спутницы жизни.
   — Спи, дорогая, спи. Всё будет хорошо, — прошептал Давид.
   Он обнял её, как в молодости, глубоко вздохнул и обмяк. По крыше всё так же шуршал, будто на что-то жаловался, косой дождь — видимо, завидуя тишине и покою в этом доме. Солнце словно не хотело выходить на небо, под покровом которого в эти минуты творилось столько зла, а в землю проливалось столько человеческой крови…
   Старинная книга, увезённая когда-то во Францию, вернулась с эмиграции и оказалась в  руках наследницы рода Юрков, у Анны.


ТАК БЫВАЕТ?
   Галия укуталась в одеяло и устроилась поудобнее, ловя первые лучи сумеречного рассвета: «Что-то солнышко сегодня подзадержалось…»
   Девушка бережно держала в руках старинную книгу: подносила ближе то к окну, то к самым глазам.
   Наконец за стёклами стало немного проясняться, и на пожелтевших страницах проступили чёткие чёрные знаки.
   Она долго листала книгу, разглядывая странные письмена, и вдруг ахнула. В памяти мгновенно вспыхнуло воспоминание — она ведь уже видела эти витиеватые каракули! «Да! Кольцо! То, которое дала мне безумная цыганка в поезде!»
   Положив книгу на подоконник, Галия соскочила с кровати и босиком кинулась к шкафу. Там, во внутреннем кармашке праздничного голубого платья, оно и покоилось.
   Девушка вернулась и быстренько юркнула в ещё не остывшую постель. Развернув лоскуток ткани, она вынула кольцо, повернулась к свету чтобы удобнее было сличать знаки. И в тот же миг с головой окунулась в совершенно иной, неведомый мир…
   Даже в конце своей долгой и непростой жизни она никому так и не рассказала, о чём прочла на кольце и в книге со странными каракулями. Но с той самой поры Галия очень изменилась. Повзрослела. Делала всё неторопливо, разговоры вела вдумчиво и совершенно перестала волноваться. Даже за младшего братишку пропали все прежние опасения. Она твёрдо знала, что он жив, а это — главное. «Остальное приложится», — говорила она и спокойно жила дальше.


***
   Шла с вязанкой дров Тамара мимо дома Давида. Зашла проведать хозяев да погоревать: младший её совсем расхворался, часто заходился тяжёлым кашлем.
   — Что только ни делала, чем только ни лечила сына — ничего не помогало. А тут ещё от мужа, ушедшего на фронт, по-прежнему нет никаких известий… Не знаю, что и делать… Надо везти в город, показать врачам, – рассуждала Тамара, сидя рядом с Цисой у камина.
   Галия в это время была в кухне и слышала все горе-причитания соседки. Девушка чистила котелок, подошла к камину за золой. Зачерпнула её в тряпицу и, не глядя ни на кого, тихо, но уверенно произнесла:
   — Ребёнок ваш просто тоскует. Нет Светы, нет привычных сказок, нет рядом отца и весёлой игры в разбойники. Сказать вам о своей беде он не умеет, вот и болеет. Скоро придут добрые вести, и всё у вас наладится.
   Никто тогда не придал особого значения её словам.
   Однако через два дня почтальон принёс Давиду свежую газету. На первой же странице красовались радостные новости: шло победное освобождение Кавказа от немецко-румынских захватчиков.
   А посередине второй полосы была напечатана фотография. На снимке улыбалась белобрысая санитарка, которая бережно поддерживала перевязанного бинтами усатого бойца. Подпись под снимком гласила, что фото сделано в прифронтовом госпитале, а на нём — санитарка Светлана Прутко и рядовой Гоча Стурубия.
   Что тут было!
   На радостный гвалт сбежались соседи. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга и просили Бога сберечь и их сыновей и мужей…
   С этой газетой Циса сразу поспешила к Тамаре. Сколько же ликования было в их доме! Двое старших обняли плачущую от счастья мать. Младший сынишка, лежавший в беспамятстве с высокой температурой, вдруг очнулся, поднялся, подошёл к Цисе и робко попросил у неё газету.
   Он глянул на снимок, разглядел и Свету, и отца, поцеловал обоих, прижал снимок к груди, обхватил его худенькими ручонками, ушёл с ней в обнимку и лёг в постель.   Малыш сразу уснул и проспал крепко до самого утра. Его не тревожили, лишь бережно укрывали, ведь в комнатах стояла стужа. Но за всю ночь никто не услышал, чтобы ребёнок хоть раз покашлял. С того дня пошёл малыш на поправку.
   Зима выдалась тяжёлой: запасы фруктов кончились, и обеды стали совсем скудными. За дверями то сыпал колючий снег, то лил проливной дождь, а холодный ветер выл под порогом, скулил и ныл на все лады.
   Камины топились всё реже — ходить за дровами в лес было далеко, да и всё вокруг стояло сырым. Давид заботился об этом сам: приносил поленья понемногу, бережно складывал под балконом, чтобы просыхали. Но жгли их теперь только на первом этаже, где готовили нехитрую еду и кипятили чайник.
Февраль. Впереди село ждали самые тяжёлые времена. Молодых и здоровых мужчин почти не осталось. «Земля не должна пустовать», — твердили старики. Те из них, кто ещё держался на ногах, впрягались в непосильную работу: пахали на чудом уцелевших волах Георги, засевали поля скудными остатками кукурузы, сажали в огородах фасоль.
   На чайные плантации вышли даже малые дети — собирали лист, чтобы он не успел перерасти. Тамара на единственной оставшейся в колхозе телеге с волами — той самой, на которой когда-то возил людей Гиорги, — доставляла собранный урожай на фабрику в Зугдиди.
   Но настал долгожданный день, и счастливая, оглушительная весть мгновенно облетела окрестные сёла: Победа!


ПОБЕДА
   Долго, очень долго ещё не возвращались домой победители. Одни солдаты дошагали до самого Берлина и задерживались на службе, другие месяцами долечивались в госпиталях после тяжёлых ранений.
   Весной, на радость всему селу, вернулась Света. Больше всего рады были ей дети Гочи и Тамары. Они повисли на ней, как гроздья винограда на одной ветке, плакали и просили её больше не уезжать. Она пообещала, что, пока её жених не приедет за ней, останется с ними.
   Сам хозяин дома, Гоча, после госпиталя снова ушёл на передовую, воевал до последнего дня и вернулся к Тамаре из освобождённой Праги только осенью. Счастлива была его мать, Саломия, – вся семья в сборе.
   Долго не было Гиорги. Но дождались своего хозяина страдальцы-волы. Даже эти толстошкурые животные, услышав голос хозяина и друга, от радости долго ревели, как иерихонские трубы. Георги стоял на костылях между двух орущих голов, гладил их морды и разговаривал с ними, как с детьми. Соседи видели, как плакали и волы, и их одноногий, но живой друг.
   Люди радовались каждому вернувшемуся. Пусть без ноги, без руки, но – живой!
   С приходом весны слетались в родные гнёзда птицы. Спешили сыновья к матерям, к родной земле. Победители часто приходили домой покалеченными душой.
   Галия останавливалась, долго смотрела таким вслед, мысленно произносила доброе напутствие. Она знала наперёд, что Света уедет далеко-далеко — туда, где зимой подолгу лежит снег. Знала, что подруга обретёт счастье с человеком, которого однажды вытащила с поля боя и спасла от смерти, что будут у неё детки и заживут они дружной семьёй. Будущее счастье Светы её радовало.
   Огорчало лишь то, что, считывая с людей что-то недоброе, она иногда намекала на это в разговорах, пытаясь их предупредить. Но люди стали сторониться её, считая, будто она навлекает беду.
   Слухи о способностях Галии дошли до Сони из чужих уст. Она испугалась и задумалась, как оградить свою девочку от бед. «Может, книга ей вредит?» — размышляла Соня.
   Однажды, когда все улеглись спать, она пришла в комнату к Галии и завела разговор:
   — Я очень тебя люблю, детка, и беспокоюсь о тебе. Ты знаешь, я плохого тебе не посоветую.
   — Да, мама, я знаю, — ответила Галия. — Слухи людские бегут впереди ветра. Хочу тебя успокоить: пока я жива, то, что я знаю, у меня не отнять. И прошу тебя не волноваться: если вдруг нагрянут к нам домой и будут что-то искать, они ничего крамольного не найдут.
   Соня очень удивилась, испугалась и, пробормотав короткую молитву, перекрестилась.
   — Мама, не переживай так, всё обойдётся. Завтра приезжает к Светочке мужчина, которого она спасла во время войны. Они будут уезжать на родину — он тоже из наших мест. Можно я завтра пойду к ней в гости?
   — Да, доченька, конечно! Я попрошу Цысу приготовить что-то для детей. В чужой дом с пустыми руками не ходят, — Соня обняла Галию и поцеловала в макушку. — Я всегда знала, что ты у нас умница! Люблю тебя! — с облегчением выговорила она, отстранилась и вышла из комнаты.
   Когда она проходила мимо спящей Цысы, та в темноте, не открывая глаз, пробормотала, словно в полусне:
   — Канбатоно, всё поняла. С утра всё сделаю.
Соня нисколько не удивилась, лишь тихонько поблагодарила её и прошла через балкон к себе.
   В спальне её давно ждал Давид. Соня юркнула в тёплую постель и прижалась к мужу. Он, конечно, не спал — ждал, когда вернётся его принцесса.
   — Дорогой мой! Прости, оставила тебя одного. Я очень переживаю за нашу девочку. Соседи начали жаловаться, будто Галия странное наговаривает людям, что от неё все беды.
   — Моя ты драгоценная! Не беспокойся, — ласково ответил Давид. — Она умная девочка, понимает, о чём говорит. Мы-то с тобой это знаем!
   — Да, но всем ведь не объяснишь. В большинстве своём люди живут впотьмах: сами творят недоброе, а когда приходит расплата — винят кого угодно, только не себя.
   — Я так думаю, вы с дочерью что-то уже придумали, — ответил Давид. — Давай, делись. Может, я ещё на что-то сгожусь?
   — Милый, вот за что я тебя люблю! — Соня прижалась к Давиду и стала говорить шёпотом: — Иногда и стены могут запомнить сказанное…
   — Да, дорогая! Я всегда знал, что ты у меня умница. А дочь — вся в тебя! Конечно, конечно. Я всё сделаю, как скажешь. У нас с тобой есть ещё несколько часов для сна. Спи, моя красавица! Добрых снов! Всё будет хорошо…
С утра, когда семейство Кочарава проснулось, на кухне Цыса уже «колдовала» с котелками у костра. Пахло чем-то невероятно вкусным.
   — Всем доброго утра! Сегодня будет добрый день, — сказала Цыса, выкладывая на застеленный полотенцем стол маленькие пресные хлебцы. — Давайте завтракать. День обещает быть радостным, а что случится завтра — это будет завтра. Поживём — увидим! И стала разливать по стаканам душистый чай, приготовленный из собранных ими трав.
   Соня спросила:
   — Галия, так когда нужно собирать эти сборы? Уже сейчас?
   — Да, вот прямо с сегодняшнего дня можно в лес пойти. Я там полянку видела с ранними цветами.
   — Вот и хорошо. Мы с Давидом пойдём за травами, ты, Галия, — в гости, а Цыса…
   — Цыса тоже пойдёт травы собирать, — перебила та, пока ей не придумали ещё какого-нибудь занятия.
   — Хорошо, Цыса. Надо взять с собой водички.
   — Я уже приготовила две корзинки. Одну — детям Саломеи, другую — нам. Да, для Бочоевны я тут завернула отдельно, — Цыса повернулась к Галии, а та радостно закивала:
   — Да, конечно, я так и  хотела…
   — Не дом, а салон предсказательниц! — вставил между глотками душистого чая Давид.      — Ничего не утаится, всё предусмотрят… Ох уж эти женщины…
   На том и закончился завтрак, осталось только, как говорят, подпоясаться.
Цыса вручила одну корзинку Галии, другую перекинула через руку, поправила другой рукой сбившейся платок на голове и произнесла:
   — Ну, что? Пошли?
   — Я сейчас! – и Галия побежала к себе в комнату.
   Домочадцы застыли на пороге.
   Через минуту вернулась с увесистым свёртком, поспешно уложила его на самое дно корзины и все облегчённо вздохнули, дружно отправилась в путь.
   По-весеннему ласково светило солнышко.
   Когда очутились на разветвлении дороги, Галия помахала своим домочадцам и направилась вытоптанной широкой дорогой к Бочоевне. У неё ещё оставалось время до прибытия гостя Светланы.
   Давид, Циса и Соня пошли неприметной тропинкой в гору, по травки.
Бочоевна, милая, добрая женщина уже с утра сидела на пороге дома и, заслоняясь ладонью от ярких утренних лучей, смотрела на дорогу. Она каждое утро ждала возвращения своих дорогих Дарью Павловну, Сан Саныча и любимых сыночков – Гришу и Сергея. Уже все давно живут в мире, а от них нет и нет никаких известий. Она не видела и не знала, что с ними произошло за время войны, для неё все они были живыми.
   Увидев фигурку Галии, Бочоевна обрадовалась и заулыбалась:
   — Ты ж моя красавица! Никак ко мне в гости?
   — Здравствуйте, дорогая Варвара Бочоевна! Давно собиралась.
Галия подсела на порог рядышком к пожилой женщине, и они разговорились.
   — Вот ведь как получается в жизни, — рассуждала Бочоевна. — Уж если суждено тебе быть одной — так оно и будет…
   — Так разве ж вы одиноки? К вам и соседи приходят, и мы о вас не забываем. Вот я вам гостинчик принесла.
   — Спасибо, дорогая, спасибо. Конечно, приходят. Только под боком всё равно никого нет.
   — Это не страшно. Страшно, когда нет крыши над головой и нет человека, который бы думал о тебе, — ответила Галия. — Можно жить в кругу большого семейства и быть совершенно одиноким. Вот это страшно. Я права, Бочоевна? Сами же говорили так. Помните? А к вам и детки со всего села забегают проведать, и взрослые, которых вы когда-то тоже учили в школе. Одному же иногда очень даже полезно посидеть, подумать, добром повспоминать всех родных до седьмого колена…
   — Да, дорогая, так это, так…
   — Может быть, помочь что-то сделать по дому?
   — Нет, дорогая, нет. Все дела переделали вчера — соседи приходили. Овощей принесли, обед приготовили. Много ли мне одной надо?
   — Бочоевна, вот судите сами: много ли человеку нужно для счастья? Лишь бы беда на порог не забрела да болезнь не одолела, — вкрадчиво произнесла Галия. — Пойду я, пожалуй, занесу угощение в дом, положу на стол.
   Галия поднялась, оставила маленький хлебец на столе и, выйдя из дома, поклонилась:
   — Здравия вам, Варвара Бочоевна! Пусть будут благословенны те, кого вы любите.   Ведь вы не перестаёте любить тех, кто ушёл? И они вас помнят, силы дают. Значит, вы ещё здесь нужны. Кто-то же должен их вспоминать.
   — Спасибо, дорогая, спасибо! Добрый путь! — ответила женщина.
   Галия понимала женщину, потерявшую и своих родных и тех, кого она приютила и полюбила, как своих.  Девушка знала, что никого из семейства Тимченко в живых не осталось. Знала, но не говорила ей об этом. Зачем?  У нашего бога мы все – живые.
   Она скрылась с глаз Бочоевны за поворотом узенькой тропинки и подошла к большой развилке, где соединялись три дороги: от вокзала, от дома Давида и от дома Варвары Бочоевны. Оглядевшись, она увидела на дороге идущего от вокзала мужчину. Постояла, подождала, пока тот подойдёт ближе.
   При приближении незнакомца, её сердце вдруг сжалось сильно-сильно, а затем застучало быстро-быстро — словно от огромной радости.
   — Здравствуйте! Не подскажете, как найти дом, где живёт Светлана Прутко?
   — Вам повезло, я как раз иду к ней. А вы — тот самый боец, которого Светочка ждёт, которого раненым вытащила из-под огня?
   — Да, тот самый! А откуда вы знаете?
   Галия посмотрела человеку в глаза, слегка заморгала, словно от яркого света, а потом перевела взгляд на его лицо. Оно показалось ей до боли знакомым…
   — Где-то я вас видела… Вашу маму не Анастасией зовут?
Мужчина отпрянул от неё в изумлении, словно от наваждения затряс головой.
   — А отец ваш — батюшка Михаил?
   — Да… Всё верно. Откуда вы это знаете? Об этом даже Света не знает, я ей ничего не рассказывал.
   — А мне и рассказывать не надо. Мы с вами — родственники, одного корня. Из рода Юрков.
   — Ну, знаете ли… — мужчина ошеломлённо покачал головой. — Меня так даже в НКВД не раскусили, когда во второй раз наш отряд попал под обстрел и все документы сгорели. А! Вы, должно быть, Анна? Подруга Светочки. Так?
   — Да, пусть будет так. Пойдёмте, по дороге и поговорим. И вот вам вопрос: хотите ли вы снова встретиться с теми, кто жаждет выведать тайны, о которых вы и сами не подозреваете?
   — Не-е-ет! Мне хватило одного раза, — отмахнулся он. — Мой отец ведь не в почёте. Поп. Что с него взять?
   — Тогда предлагаю такой вариант, — Галия заговорила быстрее и тише. — В гостях не задерживайтесь. Я понимаю, путь был неблизкий, хотелось бы отдохнуть. Ещё поездите в гости. Но вам предстоит более долгая дорога домой. Очень хорошо, что вы из Котельвы. Сегодня ближе к вечеру сюда приедут на машине те, кого вы меньше всего хотите встретить.
    — Слушайте, вы прямо спасительница номер два после Светы! — воскликнул боец. — Мне бы её забрать — и домой!..
    — Да, путь неблизкий. К тому же дома вас ждёт пепелище вместо хутора. А вот церквушка вашего батюшки — почти живая.
   — Слушайте… — мужчина остановился, достал из рюкзака фляжку и жадно отпил из неё несколько глотков. — Я так понимаю, мы родственники. Давайте на «ты»?
Галия кивнула.
   — Меня тоже Михаилом зовут. Так мама захотела.
   — Михаил, я Анна. Мой дедушка тоже был из служивых той церкви, ещё до твоего бати. Знаю, что много книг он спрятал под корнями того векового дуба — помнишь, что рос в самой Котельве? Такие высокие валы и он один внизу?
   — Да уж, помню, — Михаил грустно усмехнулся. — Носились в детстве с Натальей Деревко целой ватагой под ним.
   — Вот и ладненько. Мы уже почти пришли. Хочу попросить тебя здесь, без лишних ушей и глаз об одном одолжении.
   — Да, конечно. Слушаю.
   — Я передам тебе книгу, а ты увезёшь её и, когда приедешь в Котельву, спрячешь под огромными корнями того дуба. Он принимает на хранение всё. Книга будет ждать там своего часа, своего хозяина.
   — И всего-то?
   — Нет. Главное, чтобы её довезти, чтобы не попасть с ней в какой переплёт, чтобы не пропала… Да и Свете не обязательно знать о ней.
   — Да я всё понял. Задачу принял! — отчеканил Михаил.
Он остановился и выпрямился, отчего на его широкой груди зазвенели и засверкали на солнце боевые награды.
   — Давай её сюда, я сейчас сразу в рюкзак уберу, чтобы не при всех.
   — Да, вот, возьми. Я завернула её, чем смогла. А там сам знаешь — может, в плащ-палатку обернуть или засмолить в большой макитре, чтоб дождалась того, кому она будет нужна.
    — Давай, — сказал он, взял из рук Галии свёрток и спрятал на самое дно рюкзака.
   — Вот теперь и в гости можно, — обрадовалась Галия, и они подошли к калитке дома Тамары и Гочи Цурубия.
    Ребятишки очень обрадовались гостинцам от Галии. Родителей в доме не было — они уже уехали на фабрику. Саломея всё охала да сетовала, не хотела отпускать Свету, к которой очень привязалась за долгое и трудное время, уговаривала, как могла: где не русском, где на грузинском. Михаил всё понимал, потому что слова любви – понятны на любом языке.
    Недолго погостил Михаил. Светлана ждала его и была уже собрана, да и собирать ей было особо нечего. В своей фронтовой гимнастёрке со сверкающей медалью «За отвагу» и с рюкзаком за плечами она ближе к полудню стояла с Михаилом у порога.
    Провожали дорогих людей и дети, и старая бабушка Саломия, и Галия до той самой развилки трех дорог. Стали прощаться.
   Света прослезилась:
   — Галия, спасибо тебе за всё. Как устроимся — сразу напишу. Приезжай в гости, ладно?
    — Да, конечно. Михаил, как войдёте в Котельву — поспрашивай Александру. Она тоже воевала. Пока муж её в госпитале, она приютит вас и поможет. Прислушайтесь к ё советам. Она там лучше знает, что и как. Привет передавай ей…
    На том и разошлись по разные стороны.
    Галия не стала провожать их на вокзал, чтобы никто не мог видеть её со Светой и Михаилом. Но и домой возвращаться  она не торопилась. Отправилась в лес, где предположительно должно блукать её семейство. У неё получилось их встретить на полпути к дому.
    В это время по дороге из областного центра ехал военный ГАЗ. Он
резко затормозил прямо у калитки.  На двери дома не было замка, он и не закрывался никогда. Бойцы подразделения НКВД вошли в дом, перерыли всё, перетрясли те немногие мешки с продуктами, что остались после войны, выгребли и раскидали по полу из шкафов вещи, заглянули в пустые курятник, хлев. Раскидали кошёлки.
    Ничего не нашли. Времени у них было мало. Они торопились, не стали дожидаться хозяев. Уехали.
    Семейство Кочарава вернулось домой уже под синие сумерки. Беспорядку в доме не удивились. Быстренько прибрались, поужинали. 
   За чаем Галия сказала:
   — Всё хорошо. Мы молодцы! Нет ничего дороже здоровья и