Бета-читатели

Свой роман она любила. Не так, как любят удачную вещь, которую можно показать гостям, поставить на полку и время от времени с удовольствием протирать с неё пыль. И не так, как любят работу, за которую заплатили и которую важно выполнить ответственно и добротно.
Роман вообще не был её работой.
Она вполне могла прожить без него. У неё была профессия, были деньги, муж, взрослые дети, поездки, друзья, привычка пить утром кофе у окна и множество других способов занять жизнь, не выдумывая людей, которых никогда не существовало.
И всё-таки два года рядом с ней жили Фред и Валентина.
Иногда они исчезали на несколько недель. Она занималась своими делами, готовила по воскресеньям вкусные обеды, когда вся семья собиралась вместе за большим круглым столом, бронировала отели для следующего путешествия, встречалась с людьми и почти убеждала себя, что всё это — всего лишь развлечение.
Потом во время разговора с подругой в ресторане вдруг понимала, что Фред никогда не заказал бы рыбу. Или просыпалась ночью от совершенно ясного знания, что Валентина должна стоять у окна, когда он ей позвонит.
Тогда она брала телефон и записывала.
Она не считала себя человеком, которому непременно есть что сообщить человечеству. Эта мысль казалась ей несколько неприличной. Человечество прекрасно обходилось без её сообщений пятьдесят лет и, вероятно, могло продолжать так и дальше.
Просто ей нравилось разговаривать с миром таким способом.
Мир, правда, пока не отвечал.
А потом «Сиреневый рассвет» был закончен.
Это случилось как-то неожиданно. Ещё вчера существовали сцены, которые надо было дописать, куски, которые следовало переставить, слова, к которым она собиралась вернуться, — и вдруг возвращаться стало некуда.
Роман лежал перед ней целиком.
Его можно было открыть на первой странице и дочитать до последней.
Он родился.
И вот тут ей почему-то захотелось отнестись к нему серьёзно. Не к себе как к писателю — с этим она пока не торопилась, — а именно к нему.
Раз уж он появился на свет, следовало хотя бы попробовать устроить его судьбу по-человечески.
Она обратилась в литературное агентство, занимавшееся подготовкой и продвижением рукописей. Там говорили правильные слова: позиционирование, издательская стратегия, целевая аудитория, редакционный потенциал.
А потом предложили собрать фокус-группу.
— Вам сейчас нужны бета-читатели, — сказала девушка из агентства. — Не друзья, не родственники, не люди, которые вас любят. Независимые читатели.
Это прозвучало разумно.
Пять человек должны были получить рукопись, прочитать её за месяц, письменно ответить на несколько вопросов, а потом встретиться с автором для итогового обсуждения.
Читатели были платные.
Автору это тоже понравилось.
За деньги люди обычно относятся к своим обязанностям серьёзнее.
Но главным аргументом агентства оказался даже не состав группы.
— И ещё нам удалось договориться с Аркадием Львовичем, — сказала девушка.
Имя автор знала.
Имя знали все.
Аркадий Львович был одним из тех писателей, чьи фамилии печатают на обложке буквами крупнее названия книги. Его романы переводили, экранизировали, включали в длинные и короткие списки.
На фотографиях он обычно смотрел немного мимо объектива, словно происходящее непосредственно перед ним уже было когда-то описано и потому не представляло большого интереса.
— Он тоже прочитает роман?
— Мы отправим ему рукопись. И он подключится к итоговой встрече.
В агентстве упомянули Аркадия Львовича ещё несколько раз.
В письме.
В мессенджере.
И накануне встречи.
Автор делала вид, что относится к этому спокойно. На самом деле именно его мнения она ждала больше всего.
Как будто его устами мир должен был ответить ей.
В десять утра пять незнакомых людей сядут за один стол и расскажут ей, что они думают о «Сиреневом рассвете».
А на экране по видеосвязи будет Аркадий Львович.
Она пришла без пятнадцати десять.
На столе уже стояли бутылки воды, одинаковые стаканы и блюдо с печеньем. Посередине лежали чистые листы бумаги и ручки с логотипом агентства.
В торце комнаты висел большой экран.
Пока чёрный.
Автор задержала на нем взгляд с легким трепетом.
Потом села, положила перед собой блокнот и написала наверху дату, а под ней:
«Сиреневый рассвет». Итоговое обсуждение.»
Посмотрела и улыбнулась.
Два года жизни уместились в три слова и дату.
Она была уверена в романе.
Во всяком случае, вчера была.
Она знала несколько его слабых мест. Знала одну главу, которую переписывала столько раз, что уже перестала понимать, хорошая она или просто знакомая. Сомневалась в финале. Любила начало. Была почти неприлично довольна одной сценой ближе к середине и заранее боялась, что никто её не заметит.
Но в главном она не сомневалась.
Фред был живой.
Валентина тоже.
Между ними что-то произошло.
Не на бумаге — по-настоящему.
И если хотя бы несколько из этих пяти человек почувствовали это, значит, два года были потрачены не зря.
Первым вошёл высокий седой мужчина лет шестидесяти.
Он поздоровался, выбрал место напротив неё и положил на стол большой пакет.
Из пакета появилась рукопись.
Настоящая.
Распечатанная.
Автор даже не сразу узнала собственный роман. Он лежал перед мужчиной толстой белой стопкой, перетянутой двумя чёрными зажимами. Из страниц торчали жёлтые, розовые и голубые закладки. На полях виднелся карандаш.
Ей захотелось его обнять.
— Вы распечатали?
— Мне так удобнее.
Он сказал это без всякой торжественности, снял очки, протёр их и снова надел.
— С экрана я художественную литературу не читаю.
Автор решила, что уже любит этого человека.
Добросовестный читатель, назвала она его про себя.
Следом появилась женщина лет сорока — худая, быстрая, в коротком пальто и с беспроводными наушниками в ушах.
Пальто она сняла на ходу, сумку бросила на соседний стул, села и тут же достала телефон.
Что-то нажала.
Несколько секунд смотрела прямо перед собой с отсутствующим выражением лица.
Потом вдруг сказала:
— Господи.
Присутствующие посмотрели на неё.
— Простите. Не вам.
Она коснулась наушника.
Из него на мгновение вырвался мужской голос:
— …Валентинаответилачтоникогдане…
Женщина торопливо убавила звук.
— Извините.
Автор посмотрела на неё внимательнее.
— Я дочитываю.
Было без двух минут десять.
Автор улыбнулась.
Дама с наушниками.
Третьим вошёл молодой мужчина, легкой пружинистой походкой так, что автор невольно посмотрела на него дважды.
Безукоризненно белые кроссовки Louis Vuitton, светлые джинсы без единой лишней детали, чёрная тонкая водолазка. Волосы были уложены с какой-то нарочитой небрежностью, как у футболистов с мировым именем.
На запястье — часы, которые автор не узнала и поэтому решила, что они дорогие.
Он положил на стол телефон последней модели, сел и оглядел комнату с доброжелательным спокойствием человека, привыкшего быстро осваиваться в любых пространствах.
Красавчик, - окрестила мужчину автор.
Следом вошла девушка.
Вернее, сначала в дверях возникло что-то светлое и почти невесомое, а уже потом автор разглядела молодую блондинку с широко распахнутыми голубыми глазами.
На веках лежали бледно-розовые тени. Губы были накрашены такой же бледно-розовой помадой. Тонкая металлическая оправа очков почти исчезала на лице. Светлые волосы мягко лежали на плечах.
Она казалась существом, случайно попавшим сюда из другого времени — из читального зала, где говорят вполголоса, книги выдают по формулярам, а слово «корректор» ещё обозначает человека.
Девушка села очень прямо, положила перед собой блокнот и тонкую ручку.
— Здесь можно будет потом отдельно поговорить о языке? — спросила она.
Голос оказался низким, медленным, томным.
Марина - модератор встречи, кивнула:
— Конечно. У нас для этого будет отдельный блок.
Блондинка благодарно улыбнулась.
— Для меня это важно. Я филолог. Я текст… органически чувствую.
Она чуть прикрыла глаза, словно прислушалась к чему-то внутри себя.
— У меня врождённая грамотность.
Автор посмотрела на неё.
Филолог.
Последним вошёл мужчина лет сорока пяти в клетчатом костюме.
Клетка была заметная, крупная, коричнево-синяя. Под пиджаком — белая футболка, на ногах — мягкие замшевые туфли.
Во всём его облике прослеживалась небрежность: край футболки выглядывал из-под пиджака, один носок приспустился, оголяя лодыжку, волосы на голове были в полнейшем беспорядке, и даже клетка на костюме казалась какой-то разнузданной, нетрафаретной.
При нём был ноутбук.
Он поздоровался со всеми сразу, сел у окна и тут же открыл его.
Автор успела увидеть на экране:
ГЛАВА 27
Мужчина заметил её взгляд и опустил крышку.
Клетчатый костюм, решила она.
В десять ноль одну все были на месте.
Кроме Аркадия Львовича.
Автор старалась не смотреть на чёрный экран.
В десять ноль четыре он ожил.
Сначала появилась макушка.
Потом лоб.
Потом половина лица.
— Видно?
Марина поспешно подошла к экрану.
— Да, Аркадий Львович. Прекрасно.
— Слышно?
— Прекрасно.
— Ну и хорошо.
Изображение качнулось, и наконец Аркадий Львович появился целиком.
Он сидел в полумраке на фоне стеллажа с книгами.
Автор узнала его сразу.
В жизни, насколько видеосвязь вообще можно было считать жизнью, он оказался похож на свои фотографии.
Только старше.
— Тогда начинайте, — сказал Аркадий Львович.
И посмотрел вниз.
Марина включила диктофон.
Автор оглядел своих читателей.
Добросовестный читатель.
Дама с наушниками.
Красавчик.
Филолог.
Клетчатый костюм.
И Аркадий Львович на экране.
Ей понравилось, что они такие разные.
В агентстве знали, что делали.
— Начнём очень просто, — сказала Марина. — Одним-двумя предложениями. Общее впечатление.
Добросовестный читатель положил ладонь на рукопись.
— Хороший роман.
Автор опустила глаза в блокнот, чтобы никто не заметил, как сильно ей понравились эти два слова.
— Не без проблем. Но хороший. Я бы особенно отметил отношения Фреда и Валентины. Они не объяснены до конца, и это правильно. Особенно хорошо работает сцена после больницы.
Автор подняла голову.
Та самая.
Именно та сцена.
Она почувствовала почти детскую благодарность.
Мельком посмотрела на экран.
Аркадий Львович смотрел вниз.
— Единственное, — Добросовестный читатель раскрыл рукопись, нашёл голубую закладку, — я бы посмотрел вот этот кусок. У меня страница двести сорок три. Здесь после разговора Фред выходит из дома, потом идёт довольно длинное описание улицы. Оно красивое, но эмоционально мы уже находимся в следующем действии. Хочется быстрее за ним.
Автор записала:
243. После больницы. Улица?
— А мне как раз не хватило воздуха, — сказала Дама с наушниками.
Добросовестный читатель повернулся к ней.
— В каком смысле?
— Всё время такое ощущение, что события прямо… — она сделала рукой быстрое движение вперёд. — Раз-раз-раз. Не успеваешь побыть.
— Там после больницы шесть страниц почти ничего не происходит.
— Вот именно. А ощущение, что пролетело.
Марина улыбнулась:
— Интересное расхождение. А можете вспомнить место, где вам особенно хотелось, чтобы повествование замедлилось?
— Ну, например, когда Валентина уезжает.
— Куда?
Дама с наушниками замолчала.
Посмотрела вверх.
— В Италию.
Добросовестный читатель поднял голову.
Автор тоже.
— Валентина не ездит в Италию, — сказал он.
— Как не ездит?
— Так.
Дама с наушниками вынула один наушник.
— А куда она едет?
— В Польшу.
— А.
Она задумалась.
— Возможно.
— Там довольно большая польская часть.
— Нет, польскую часть я помню.
— Тогда откуда Италия?
Марина что-то записала.
Автор посмотрела на экран.
Аркадий Львович всё ещё смотрел вниз.
— А как вам вообще было читать по темпу? — спросила Марина.
— Отлично. Очень легко.
— Сколько времени примерно занял роман?
— Часов шесть.
Добросовестный читатель медленно снял очки.
— Шесть дней?
— Нет, часов.
— Здесь четыреста двадцать шесть страниц.
Дама с наушниками пожала плечами.
— Я слушаю на два.
— На два чего?
— Скорость.
— В два раза быстрее?
— Иногда два и два.
Филолог подняла свои огромные голубые глаза.
— Художественную литературу?
— Конечно.
— Но как же паузы?
— Какие паузы?
Филолог чуть подалась вперёд.
— Паузы текста.
Дама с наушниками посмотрела на неё.
— Если надо, я ставлю на паузу.
Филолог покачала головой.
Красавчик улыбнулся.
На экране Аркадий Львович на секунду поднял голову.
Автор, испытав трепет, приготовилась слушать.
— Меня слышно? — спросил он.
— Да, Аркадий Львович.
— Хорошо.
Он снова посмотрел вниз.
Марина подняла руку:
— К языку мы ещё обязательно вернёмся.
— Я сейчас не о языке, — тихо сказала Филолог. — Я об уважении к слову.
Она посмотрела на автора почти с нежностью.
— Текст для меня — живое существо. Я физически ощущаю неправильность конструкции раньше, чем успеваю вспомнить правило. Вот у вас, например: «Фред спустился вниз по лестнице».
Автор взяла ручку.
— Где?
— Сто девяносто восьмая страница.
Автор записала: 198.
— Меня передёрнуло.
— А что не так? — спросила Дама с наушниками.
Филолог удивилась.
— Разве можно спуститься вверх?
Она зарумянилась и оглядела слушателей.
Красавчик усмехнулся.
— И «кивнул головой», — продолжила она. — А чем ещё можно кивнуть? Я просто чувствую такие вещи телом.
Автор записала:
кивнул головой
Уверенность в романе слегка качнулась.
Когда Марина предложила поговорить о героях, Красавчик впервые оживился.
— Вот здесь у меня как раз есть серьёзное замечание.
Автор приготовилась писать.
— Мне кажется, вы слишком рано даёте понять, что Фред убил Валентину.
Ручка остановилась.
— Простите?
— Что?
— Что сделал Фред?
— Убил Валентину.
Добросовестный читатель поднял голову от рукописи.
— Фред никого не убивал.
Красавчик посмотрел на него.
— Это спорно.
— Это не спорно.
— Почему?
— Потому что в этом романе, -он кивнул на рукопись, - Фред никого не убивал.
Красавчик достал телефон.
— Я сейчас найду.
Несколько движений пальцем.
— Вот: «Финал романа намеренно оставляет открытым вопрос о виновности Фреда в исчезновении Валентины».
Автор медленно положила ручку.
— Но… Валентина не исчезает.
Красавчик поднял глаза.
— Совсем? Она жива?
— Жива.
— Тогда почему он сжигает её пальто?
— Какое пальто?
— Сиреневое.
— Он не сжигает никакого пальто.
Красавчик нахмурился.
— Странно.
Марина вмешалась:
— Давайте технически разберёмся. Вы получили файл из агентства?
— Конечно.
— Открыли?
— Да.
— Прочитали?
Очень короткая пауза.
— Я с ним работал.
Автор посмотрела на него. Марина жестом остановила автора и уточнила деловым тоном:
— Как именно вы работали с файлом?
— Загрузил.
— Куда?
— В нейросеть.
Филолог медленно повернула голову.
— Весь роман? Художественный текст?
— Конечно.
— И?
— Задал промпт.
— Какой? — спросила Марина.
Красавчик нашёл что-то в телефоне.
— «Ты профессиональный литературный критик и редактор с двадцатилетним опытом. Проведи глубокий анализ приложенного романа. Проанализируй сюжет, композицию, арки персонажей, конфликт, темп, стилистические особенности, сильные и слабые стороны…»
Филолог моргнула.
— С двадцатилетним опытом?
— Да.
— У меня филологическое образование.
Красавчик улыбнулся.
— Можно было написать и с филологическим.
Она не улыбнулась.
— А сами вы роман читали? — спросил Добросовестный читатель.
— Я прочитал анализ.
— Я про роман.
— Просматривал.
— Сколько?
— Какая разница? Файл был загружен полностью.
— Но откуда тогда убийство?
Красавчик посмотрел на телефон.
— Сейчас спрошу.
— Не надо! — одновременно сказали автор и Добросовестный читатель.
Красавчик удивлённо поднял глаза.
— Почему? Это две секунды.
— Я пока хочу пожить без ответа, — сказала автор.
В комнате стало тихо.
Марина посмотрела в свои записи.
Перевернула страницу.
Вернула её обратно.
Несколько секунд было видно, что она впервые за всё утро не знает, какой вопрос задать следующим.
Автор посмотрела на экран.
Аркадий Львович сидел всё в той же позе.
И вдруг Марина тоже посмотрела туда.
На её лице появилось облегчение.
— Аркадий Львович!
Он не отреагировал.
— Аркадий Львович?
Тот поднял голову.
— Да?
— Мы совсем вас не привлекаем к разговору. А ведь ваше мнение для нас особенно важно. Что вы скажете о романе?
Аркадий Львович посмотрел прямо в камеру.
Автор выпрямилась.
Вот сейчас.
Ради этого, возможно, всё и затевалось.
Аркадий Львович немного подумал.
— Ну что я могу сказать. Текст, безусловно, состоялся.
Автор взяла ручку.
— Персонажные арки в целом закрыты. Основной конфликт выстроен. Есть определённые проблемы с темпоритмом во второй трети, но они решаемы редактурой. Мотивация главной героини местами требует дополнительной проработки. Я бы также посмотрел на экспозицию и, возможно, немного уплотнил финал.
Автор записывала:
арки закрыты
темпоритм — вторая треть
мотивация Валентины
экспозиция
уплотнить финал
— При этом у текста есть эмоциональное ядро, — продолжал Аркадий Львович. — А это главное. Техника нарабатывается. Голос либо есть, либо нет. У вас он, безусловно, есть.
Автор перестала писать.
Она подняла глаза на экран.
В глазах блеснули слёзы.
— Спасибо, — сказала она.
— Пожалуйста.
Аркадий Львович уже собирался снова посмотреть вниз, но вдруг задержал взгляд на экране.
Прищурился.
— Вы молодая?
Автор растерялась.
— Не очень.
— Ну, выглядите хорошо.
Никто не пошевелился.
Аркадий Львович продолжал рассматривать её.
— Симпатичная. Современная.
Автор не знала, что на это ответить.
— Вам идёт.
— Что?
— Писать.
Он улыбнулся.
— Пишите, пишите.
И снова посмотрел вниз.
Марина выключила диктофон.
— Так, — сказала она. — Мне кажется, нам всем нужен перерыв.
Перерыв объявили на семь минут.
За стеклянной дверью была небольшая терраса.
Москва с утра грозилась дождём и наконец решилась. Мелкие капли висели в воздухе, перила потемнели, деревянный настил блестел. За крышами домов лежало низкое серое небо. По мокрой улице внизу шуршали машины.
На террасу вышли все пятеро.
Трое закурили.
Филолог курила тонкую сигарету, придерживая её двумя пальцами с розовым маникюром и глядя куда-то поверх крыш.
Дама с наушниками курила быстро.
Добросовестный читатель стоял у перил.
Красавчик впервые за всё утро убрал телефон в карман, достал вейп, затянулся и выдохнул облако ароматного пара.
Первую минуту никто не разговаривал.
Клетчатый костюм отказался от протянутой сигареты и сказал:
— А я, кстати, тоже роман пишу.
Никто не ответил.
— Я его давно задумал. Года три, наверное. Но не мог начать. Были отдельные сцены, характеры, даже финал примерно понимал, а входа не было. Знаете, бывает: всё есть, а текста нет.
Он говорил сначала спокойно, но постепенно темп речи ускорялся.
— А месяц назад меня вдруг прорвало. Я понял, что начинать надо с возвращения. Фред возвращается в город, в котором не был много лет. Думал, что больше не вернётся. Тут дом, отец, первая любовь. Отец умер, а дом остался.
Добросовестный читатель медленно повернул голову.
Клетчатый костюм не обратил внимания и продолжал:
— Он приезжает вечером. Дом закрыт много лет. Света нет. Он светит телефоном и видит — всё осталось как было: чашка, книги, старое пальто, остановившиеся часы. Я ещё не решил, почему часы остановились именно на этом времени, но это потом сыграет.
Дождь усилился.
Все чуть придвинулись под навес.
— А на следующий день он встречает Валентину. Они не виделись лет семь. Причём она сначала делает вид, что не узнаёт его.
— Простите, — вдруг перебил Добросовестный читатель.
Клетчатый костюм остановился.
— Как, вы сказали, зовут главных героев?
Клетчатый костюм удивлённо посмотрел на него.
И прежде чем он успел ответить, сразу несколько голосов произнесли одновременно:
— Фред и Валентина.
Повисла короткая тишина.
Клетчатый костюм оглядел их.
— Да. Фред и Валентина.
И продолжил.
Теперь уже немного тише.
— В общем, у них была история, но читатель пока её не знает. Фред вообще сложный человек. Он не умеет быть близко. Как только чувствует, что становится зависим от другого человека, отступает. А Валентина наоборот. Она делает вид, что ей никто не нужен, но на самом деле всю жизнь ждёт, что кто-нибудь останется.
Филолог докурила тонкую сигарету, аккуратно затушила окурок и шагнула в сторону комнаты.
— Потом они начинают встречаться. Сначала просто разговаривают. Там вообще много разговоров. Потом Фред уезжает. Валентина думает, что навсегда. Он ничего ей не обещает, и в этом самое болезненное. Если бы обещал и обманул — было бы проще. А он честен. Просто его честность ничего не меняет.
Он говорил всё быстрее, словно теперь ему необходимо было добраться до конца.
— Потом проходит несколько лет. Может, пять. Но скорее семь. Семь хорошее число. Они встречаются снова, уже другими людьми. И тут важно не сделать обычную историю про второй шанс. Я вообще не про второй шанс. Я про то, что некоторые люди входят в нашу жизнь не для того, чтобы остаться, а чтобы мы через них что-то поняли о себе.
Клетчатый костюм перевёл дыхание.
— А финал будет открытый. Фред уезжает один. Перед этим они с Валентиной наконец разговаривают честно. Без претензий, без «почему ты тогда». Просто понимают, что любили друг друга как умели. Может быть, этого было недостаточно. Но другого у них не было.
Он замолчал.
На террасе слышался дождь.
— Сто семьдесят две страницы уже, — добавил Клетчатый костюм. — За месяц написал.
Никто ничего не сказал.
За стеклом Марина посмотрела на часы.
Автор сидела напротив неё с чашкой кофе.
До окончания семиминутного перерыва оставалось ещё время, но бета-читатели уже вернулись в комнату.
Вошли молча.
Последним — Клетчатый костюм.
На экране Аркадия Львовича уже не было.
Остался чёрный прямоугольник.
Добросовестный читатель сел первым и положил перед собой рукопись.
Филолог уже сидела на своём месте с идеально прямой спиной.
Красавчик сел. Телефон не достал.
Клетчатый костюм открыл было ноутбук, посмотрел на экран и снова опустил крышку.
Дама с наушниками медленно вынула один наушник.
Положила его перед собой.
Потом вынула второй.
Положила рядом.
Марина потянулась было к диктофону, но почему-то не включила.
Тишина продолжалась.
За стеклом шёл дождь.
Дама с наушниками посмотрела на толстую стопку перед Добросовестным читателем.
— Можно?
Он не понял.
— Что?
Она протянула руку.
— Роман.
Добросовестный читатель машинально накрыл рукопись ладонью.
На секунду автору показалось, что он не отдаст.
— Я аккуратно, — сказала Дама с наушниками.
Он посмотрел на неё.
Потом всё-таки подвинул рукопись через стол.
— Только закладки не вынимайте.
— Не буду.
Она положила стопку перед собой.
Открыла первую страницу.
Перелистнула.
Вторую.
Третью.
Потом вернулась на первую.
Все молчали.
Дама с наушниками читала.
Через некоторое время она протянула руку к блюду, взяла печенье и откусила, не отрывая глаз от страницы.
Добросовестный читатель следил за её пальцами.
Филолог чуть повернулась к ней.
Клетчатый костюм закрыл ноутбук окончательно.
Красавчик посидел ещё несколько секунд. Потом поднялся. Сделал несколько шагов по комнате, будто просто хотел размяться. Остановился. Посмотрел на Даму с наушниками. Подошёл. Встал у неё за спиной. Сначала просто смотрел через плечо. Потом чуть наклонился. И тоже стал читать.