Беранже

О, как обманчиво это имя, впервые блеснувшее в России в те далекие, уже почти мифологические двадцатые годы прошлого века! Сквозь туман цензурных запретов и светскую невнятицу до русского читателя доносился лишь слабый отблеск парижской славы. В ту пору, как с горечью заметил позднее Чернышевский, Беранже «не понимали, считая его не более, как певцом гризеток». Да и сам великий Пушкин, в своей бессмертной, искрящейся иронией поэме «Граф Нулин», упоминает «Беранжера» лишь как модный аксессуар, который его комический герой везет «из чужих краев» в Россию наравне с прочими безделушками. Это было время, когда острое политическое жало французского песенника искусно притуплялось, а сам он представал перед публикой в образе безобидного бульварного шансонье.

Меж тем российская цензура, в своей проницательной подозрительности, чуяла опасность куда вернее просвещенной публики. Уже в 1825 году два его сборника были запрещены, а в 1831 и 1833 годах, после Июльской революции, последовал новый удар. Песни Беранже были признаны комитетом цензуры «противными цензурным правилам» по причине их «революционного, нечестивого и безнравственного духа». Таким образом, власть имущие видели в нем то, что было скрыто от поверхностного взгляда: не просто певца любовных похождений, но опасного сатирика, бичующего «самодержавную власть и религию».

Время шло, и завеса непонимания начала спадать. Истинными провозвестниками подлинного Беранже в России стали великие критики-шестидесятники. Добролюбов в 1858 году с убийственной иронией описал ситуацию с переводами: «Переводов этих песен почти не было, а если и появлялись они, то всегда, по какой-то странной случайности, выбор переводчиков падал на самые невинные вещи Беранже». Сама жизнь этих строк на русской земле была подобна игре в жмурки, где под видом легкой, безобидной поэзии пробивался к читателю дух свободы.

Но был среди русских критиков и тот, кто, подобно пророку, узрел в Беранже истинный масштаб. Виссарион Белинский, чье перо в спорах о литературе было подобно рапире, в письме к Боткину в 1841 году признавался, что «боготворит» его. Он дал ему определение, которое звучит как боевой клич: «Это французский Шиллер, это апостол разума, в смысле французов, это бич предания. Это пророк свободы гражданской и свободы мысли». В этих словах — признание не просто поэта, но властителя дум, чей голос был способен потрясать умы.

И вот, на фоне этой сложной и противоречивой рецепции, как странный, запоздалый, но самый верный отзвук, звучит в России романс на стихи Беранже «Нищая». Музыка Александра Алябьева, написанная в 1840-е годы, находит тот нерв, ту щемящую ноту, что была слышна в оригинале. В переводе Дмитрия Ленского перед нами предстает образ не просто гризетки, а «маленького человека», выброшенного на дно жизни. «Зима, метель, и в крупных хлопьях при сильном ветре снег валит. У входа в храм...» — этот пейзаж, сотканный из холода и отчаяния, стал в России, стране с более суровым климатом и более трагической историей, чем французские бульвары, символом всеобщей, пронзительной человеческой боли. Так политический бунтарь, пройдя сквозь цензурные рогатки и непонимание, обрел на русской земле второе дыхание — в трогательной, грустной и вечной песне о падшей и забытой.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал