Янка. Глава 15

Свобода свалилась на Янку неожиданной тяжестью. Впервые в своей жизни Янка никому ничего не была должна и вольна была делать то, что пожелает. Привыкнуть к этому было сложно, и Янка поначалу даже спать стала плохо. Чудилось ей, что зовёт её то ли Маргарита, которой нужно судно подать, то ли отец проголодался и жалобно мычит. Придуманные звуки пугали Янку так, что она вставала, зажигала по всей квартире свет и пыталась занять руки чем-то полезным (жалко, печатать ночами было нельзя, соседи бы проснулись и начали ругаться). «Одна, совсем одна!» — стучало у Янки в висках, и эта мысль доводила её до истерики, мучила так сильно, что Янка решила рассказать о ней Инессе. Думала та поднимет её на смех, начнёт ехидничать (ведь ни мачеху, ни папашу Янкина жизнь не волновала, и случись что с ней, никто бы руки помощи не подал, но, несмотря на это, ниточка была; ниточка, доказывающая не одиночество Янки), но Инесса (какая же она всё-таки чуткая!) сначала задумалась, а потом сказала, что Янкины чувства понятны и что на самом деле её страшит не одиночество, а вот эта самая свобода.
   — Вдруг ты оказалась взрослой и ответственной за свою жизнь. И никто не указывает, куда тебе идти и что делать. Сама себя хозяйка, вот, что тебя пугает! И это нормально! Просто осознай сей факт! А также задумайся вот о чём: ты молода и здорова, немножко привлекательна (не спорь! ты не уродина!), у тебя есть работа и жильё, кроме того, ты учишься, а, значит, и перспективы имеются. Мне кажется, тут только радоваться надо! Пройдёт совсем немного времени, и ты поймёшь, насколько тебе повезло! А пока, если очень страшно, можешь вернуться к Маргарите. Одуванчик каждый день рыдает в голосину, жалуется (тебя, впрочем, не благодарит и даже не вспоминает), как им тяжело приходится и какие бессовестные деньги требуют сиделки. Уверена, Маргарита до потолка подпрыгнет, если ты снова к ней в рабство запросишься, — неожиданно и очень ехидно предложила Инесса. Янка даже задохнулась от ужаса.
   — Никогда! Снова жить в атмосфере неприязни и вкалывать целыми сутками? Нет! Я с машинкой больше заработаю.
   — Видишь! У тебя есть выбор! А я тебе говорила, что ты сама хозяйка своей судьбы. Банально, но верно! Всё к лучшему. Прими это!
   Янка задумалась и, к собственному удивлению поняла, что Инесса абсолютно права. С этого самого момента Янка и начала наслаждаться жизнью. Оказалось, счастье может быть в том, что никто не запрещает заниматься и не корит за съеденный кусок. Счастье в том, что можно приготовить то, чего тебе самой хочется, а не то, что захотели другие, а можно и совсем не готовить, а сходить в кафе и съесть вкуснейшего цыплёнка-тапака. «Хочу халву ем, хочу пряники», —  вспоминала Янка любимый фильм и улыбалась. Счастье таилось во всех мелочах, составляющих Янкину жизнь, и уже от этого снова становилось страшно.
   Янка быстро привыкла к одиночеству, сам по себе организовался день: машинка, учебники, съездить в фонозал (Янка начала самостоятельно учить итальянский, Маргарита оказалась права: способности к языкам у Янки были огромными; французский, английский, теперь ещё и итальянский так незаметно, ясно и просто укладывались в Янкиной голове, словно она не учила эти языки, а просто вспоминала их), пробежаться по магазинам, приготовить, убрать и постирать, а вечером, когда уже руки и голова гудят от приятной усталости, взять книгу и убежать в придуманный мир.
   Впрочем, иногда Янка тосковала по подруге, которой у неё никогда не было или же по возлюбленному, по теплу и ласке. Янка пыталась подружиться с кем-нибудь со своего курса, но репутация вечно бегущей, вечно молчаливой, помешанной на учёбе, замкнутой дикарки не позволила это сделать. А любовь... где же её взять? Где найти? Хотела бы Янка знать ответ на эти вопросы.
   Янкина спокойная и размеренная рутина длилась всего-то месяца два, а потом настырная судьба Инессиными руками (чьими же ещё?) снова круто изменила Янкину жизнь.
   Как-то раз, когда Янка забежала к Инессе, чтобы поболтать и узнать институтские сплетни и новости (Маргарите становилось всё хуже, и Янка переживала за неё, понимая, что помочь ничем не может, даже на порог её Одуванчик не пустит, проведать не позволит, а по телефону королева Марго разговаривала с Янкой сухо, чуть ли не неприязненно, на все вопросы о своём здоровье отвечала коротко, видимо тоже таила обиду за Янкино «предательство») Инесса неожиданно спросила:
   — Сколько у тебя денег на сберкнижке?
    Янка вопросу удивилась, но честно ответила:
   — Почти полторы тысячи.
   Спрашивать зачем это надо знать Инессе было бесполезно. Сама скажет. Или не скажет.
   — Угу. А в Европу так и собираешься? — спросила Инесса так буднично и просто, как можно было бы спросить: «Ты в Универсам поедешь сегодня?»
   — Собираюсь, — расхохоталась Янка, но Инесса её смех не поддержала.
   — Не нравится мне, что в стране происходит. Сдаётся мне, скоро деньги станут просто бумажками, а поэтому всё заработанное надо потратить с умом и пользой, да поскорее. Поедешь в Италию. Сберкнижки на это хватит, даже останется, купишь что-нибудь из одежды, — приказала Инесса.
   Янке бы уже привыкнуть к Инессиным идеям и поступкам и не удивляться им, но всё равно, рот открыла как маленькая девочка.
   — Вы это серьёзно?
   — Абсолютно! Завтра съездишь к Мишке, у него знакомая в ОВИРе работает, с загранпаспортом поможет, а путёвка уже есть, в августе поездка. Её мне предложили, но куда я с такой ногой. Нет уж, я потом когда-нибудь дикарём поеду, сама. А ты должна согласиться! Рим, Венеция, Падуя, Верона. Такой шанс! Только представь: ты увидишь фрески Джотто! Вдохнёшь воздух капеллы Скровеньи, тот самый воздух, которым дышал Джотто, когда расписывал её стены!
   Янке стало безумно страшно, она сначала и слова не могла вымолвить, а потом начала блеять, мол ремонт хотела сделать, мебель купить, тут не до Падуи. Инесса ехидно на Янку глянула.
   — Испугалась? А так и бывает, когда вплотную подходишь к своей мечте и остаётся только руку протянуть. Ну-ка, взбодрись и всхрабрись! У тебя ещё Елисейские поля в загашнике имеются! Есть, куда стремиться! А ремонт успеется.
   Инесса была права, как ни крути, и Янка, мучимая приятным страхом неизвестности, бегала, как ужаленная пчелой: собирала справки и заполняла анкеты, фотографировалась на паспорт (чудак фотограф даже с Янкой попытался заигрывать, а всё потому, что она светилась от счастья), искала новые босоножки и красивое платье. В Италию всё-таки Янка собралась!
***
   Николаю Петровичу Скворцову было тридцать семь лет, когда сорока на хвосте принесла ему дурные новости: вскорости может случиться денежная реформа, и все ваши денежки превратятся почти в хлам. Николай Петрович сначала сороке не поверил. Что там реформировать? Вот бабка когда-то рассказывала, было такое дело, так там нули с купюр просто убирали, а у нас что сделают? Не может такого быть! Николай Петрович от новости отмахнулся, мало ли что всякие идиоты придумать могут, но немногим позже краем уха услышал это же дурное предположение уже от другой сороки, то есть от водителя Совтрансавто, чью жизнь, квартиру, дачу и машину он страховал уже не один год. Водитель был той ещё пронырой, снабжал Николая Петровича заграничными диковинами и, как он сам любил говорить, держал руку даже не на пульсе жизни, а на её сонной артерии. И вот однажды он обмолвился, что вскоре произойдёт некий финансовый пердимонокль и за тысячу можно будет купить то, что сейчас за сотню идёт. И вот тут-то мрачные мысли в голову Николая Петровича и полезли. События ведь какие в стране происходят! Революционные, можно сказать! Все говорят всё, что пожелают, газеты новостями захлёбываются, водку, сахар не достать, свадьбы играют безалкогольные, а это же для всех нормальных людей, как осиновый кол для вампира! Сегодня свадьба с компотом, а завтра что? Та самая реформа или это самый пердимонокль (что это значит, кстати?)? Куда мир катится? К каким чертям?
   — Мам, тут такое дело. Поговаривают, деньги скоро пылью станут, — однажды вечером сказал Николай Петрович своей матери — женщине умной, вдумчивой и цепкой.
   — Брешут? Сам-то как думаешь?
   — Сначала думал, просто сплетни, но два верных человека об этом обмолвились, да и самому что-то тревожно стало. Что делать будем, мам? Наверное, машину новую куплю.
   — Давно пора! Я тебе говорила!
   — Так очередь не подошла ещё! Не хотел же в ножки кланяться и переплачивать!
   — А ты не жадничай, Колька! Всем жить надо! Покупай, не думай, ещё заработаем! Телевизор давай возьмём, кухонный гарнитур бабкин пора менять, а то приведёшь хозяйку, а у нас...
   — Мам, но хоть сейчас не начинай! Не о том речь!
   — А у тебя всегда не о том! Так и помрёшь, ожидая принцессу. Я-то думала, только девки дурами бывают, а тут пожалуйста: взрослый мужик о несбыточном мечтает! Годков-то тебе сколько, а?
   — Да сколько можно мне плешь проедать! — разозлился Николай Петрович и, громко хлопнув дверью, ушёл на свою половину дома.
   Покойный отец Николая Петровича был человеком умным, умел просматривать и просчитывать события на несколько ходов вперёд, а потому, став счастливым отцом, тут же затеял строительства дома, да не обычного, а на двух хозяев, объясняя лишние расходы стремительным течением жизни: не успеешь ничего понять, как сын жениться надумает и нужно будет ему гнездо свить, желательно поближе к родне, так как во все времена гуртом выживать и жить было надёжнее, легче. Но, как известно, две хозяйки на одной кухне — это динамит в пороховой бочке, пример перед глазами: мамаша с женой, скандалы, скандальчики и меткие плевки друг в дружку каждый Божий день, как по расписанию. А любящий сын и муж между ними как проклятый мечется: то одну успокоит, обнимет, то второй злые слёзы вытрет. Нет, такой судьбы отец сыну не желал, потому и затеял грандиозную стройку, надрывался на работе, выходя в рейсы без отдыха (крутил баранку на муковозе), крутился и вертелся, но дом построил: ладный, просторный, уютный. А пока сынок подрастал, в его половину заселили бабку, дабы больше никаких скандалов на кухне не было. Не нравится что-то? Иди к себе, там и командуй! А грызней чтобы в этом доме больше и не пахло! Это мудрый папаша Николая Петровича сказал обеим родным женщинам, и настал в семье Скворцовых если не капитальный мир, то крепкое перемирие.
   И жить бы всем по придуманному Скворцовым плану, если бы этот самый план совпадал с записями Господа Бога, но... Но случилось то, за что мать Николая Петровича так и не смогла простить свекруху, нелогично и глупо обвиняя именно её в произошедшим.
   — Если бы она не придумывала себе болезни, если бы не любила, чтобы ей доктора в каждую дырку заглядывали и дорогие лекарства выписывали, твой отец был бы жив!  — так часто говорила мать Коленьке и заново вспоминала ту страшную трагедию, детали которой ему прекрасно были известны, ведь когда отец погиб, Кольке уже пятнадцать лет было. Но мать, растравляя рану и пестуя злобную скорбь, любила рассказывать о тех событиях так, словно сын ничего не знал, а сама она лично наблюдала фатальную аварию:
   — Придумала себе свекровка рак, в боку у неё начало колоть, ну, а она и рада! Караул, помираю, срочно меня визите за сто километров к самому лучшему специалисту по колотью в боках. Сыну бы кулаком по столу стукнуть и велеть матери меньше к себе прислушиваться, но как так можно сделать? Мать же, святое дело! Рожала когда-то в муках, расплачивайся теперь с ней до конца жизни за те муки! Вот и повёз её. А дорога узкая, подъём длинный, нудный, мать в машине стонет (наверняка так и было! хорошо я её выучила!), то ли жарко ей, то ли холодно, вот и заторопился, пошёл на обгон, а навстречу грузовик и... Всё! Угробила эта стерва и сына, и себя. Да её-то и не жалко, а вот ты сиротой рос из-за того колотья в боках.
   — Мам, так может у бабушки правда что-то болело? — разок осмелился спросить Коля.
   — Как же! Здоровая была, сильная! А как прознает о каком-нибудь дорогом, дефицитном лекарстве, тут же под него у неё болячка и появляется. Сразу в кровать кидалась и помирать начинала, пока дорогущие таблетки ей под нос не сунут. Цирк, театр одного актёра! Сколько лет прошло, а простить её не могу. Встречусь с ней на том свете, первым делом в харю наглую плюну!
   — А чем плевать-то будешь? — смешил мать Колька и старался закончить этот тягостный разговор. Кто прав, кто виноват уже без разницы. С  того света никого и никакими словами и молитвами не вернёшь.
   Жизненной цепкостью и мудростью, а также работоспособностью пошёл Николай и в отца, и в мать (она работала бухгалтером на мукомольном комбинате). Обожал возиться в огороде, «управлять» (так мать любила говорить) поросят и кроликов, чтобы не только пожинать потом плоды трудов своих, но и каждый вечер ощущать невероятное блаженство от усталости и от осознания того, что день прожит не зря, что дел было много и все их удалось сделать! Пуще всего любил Николай Петрович возиться в своём доме и дворе, а потому работа ему требовалась такая, чтобы и деньги приносила, и не мешала душе радоваться упитанным поросятам и гладким кроликам. Сначала выучился Николай Петрович на агронома (полезная профессия), поработал немного, не понравилось. Пошёл на бухгалтерские курсы. Закончил. Поработал, не понравилось. Не лежала душа ко всему этому. Мать уже ругаться начала, что это, мол, такое, бегаешь, непонятно что ищешь, вся трудовая книжка уже в отметинах! А Николай тем временем устроился снабженцем и снова ему не понравилось. Тихая, чуть ли не семейная рабочая гавань нашлась случайно. Увидел Николай объявление, в котором желающие приглашались на работу в Госстрах. Пошёл, сказал, что желает, приняли, начал работать и вот тут-то и понял: моё! Во-первых, не сидеть в кабинете целыми днями. Во-вторых, с людьми разными общаться (это Николай Петрович любил и умел, подход к каждому находил). В-третьих, отпуск, тринадцатая зарплата и премия. В-четвёртых, выгодные знакомства. Куда ни глянь, идеальная работа! И как только он её нашёл? Самому не верилось!
   Если коротко, жизнью своей Николай Петрович был почти доволен. Не хватало малости — семьи. И понятно бы было одиночество Николая, будь он уродлив, жаден, скандален или угрюм (хотя и на таких находятся любительницы). Не пил, опять же. Деньги не транжирил. Мечта! Идеал! Где такие обитают? И желающих войти хозяйкой в дом Николая Петровича Скворцова было предостаточно. Но вот беда: вбил этот мечтатель себе в голову, что жена у него должна быть необыкновенная, чуть ли не принцесса (это уже мать так ехидничала)! В чём заключалась необыкновенность избранницы, Николай Петрович даже сам себе объяснить не мог. Не искал он девицу голубых кровей, не заглядывался на красавиц, не присматривался к умным, а ждал ту, на которую он посмотрит и поймёт: вот же она! Необыкновенная!  А годы шли, а необыкновенная всё не появлялась.
   — Приведи уже хоть кого-нибудь в дом! Что ж ты бирюком живёшь! — лаялась мать и подстраивала «случайные» встречи с приличными кандидатками, но Николай Петрович отделывался лёгкими интрижками, букетами, конфетами и замуж никого не звал. Потому что необыкновенных среди тех кандидаток не было.
   — Ох, Колька! В кого ты такой нелюдимой придурью уродился! Я же старая, помру, с кем век вековать будешь! Вот помяни моё слово, подцепит тебя какая-нибудь ведьма, выпьет все соки, выгонит и помрёшь в канаве! — как-то раз вышла из себя мать, и лишь тогда Николай Петрович, доведённый до белого каления её нотациями, глупо рассказал о своей мечте, которую мать сначала ядовито высмеяла, а позже не упускала возможности ехидно напомнить сыну о том, что принцесс на всех не напасёшься. Особенно мало внимания они обращают на страховых агентов, хотя оные претенденты и одеты модно, и в кошельке у них не пусто.
   Каждый подобный разговор оканчивался ссорой, но мать прекрасно знала: вода камень точит, а потому не унималась и продолжала и темечко сыну клевать, и самостоятельно искать себе невестку, чтобы и здоровая была, и работящая, и тяжелого труда не гнушалась. Вон, сколько его! И куры, и кролики, и поросята. А сынок ещё и на нутрий поглядывает, верное, говорят дело. Шкурки-то дорого сдать можно, дороже кроличьих. И всё это хозяйство (а ведь ещё и огород не маленький!) нужно «управлять». Деньги-то сами в карман не приходят, их зарабатывать надо и притом честным трудом. Так полагала Колькина мать, которая и о внуках мечтала страстно, горько. Сама-то, дурочка, не стала второго рожать, побоялась, что не справится. Идиотка! Да только что уж волос рвать. Вот женится сынок, настоит, чтобы внучат ей нарожали, а она уж бабкой крепкой, безотказной будет! Всё это мать Кольке регулярно выговаривала, зудела и действовала на нервы, но сынок упрямо продолжал ждать не понятно кого.
***
   С новой машиной и кухонной мебелью сладилось быстро. Нужные знакомства у Николая Петровича были, деньги на книжке были, так что пришлось немного побегать, кое-кому сунуть «барашка в бумажке» (красиво-то как звучит! не вульгарные слова: взятка, на лапу, а чуть ли не нежное, барашек, бумажка!), немного понервничать (а без этого и удовольствия от покупки никакой), зато потом, чуть ли не лопаясь от искрящегося счастья,  любовно намывать новую «Волгу» и расставлять в белых шкафчиках бабушкин чайный сервиз, расписанный нежными цветами сирени.
   Николай Петрович хотел ещё озаботиться новым спальным гарнитуром, но, как оказалось, у судьбы были свои планы на рубли и жизнь Николая Петровича.
   — Коля, а не хочешь ли поехать в Италию? — шёпотом спросила Николая Петровича его начальница, женщина шустрая, умная и дотошная. — Нам тут путёвку выделили, не даром, за деньги, конечно, сам понимаешь, заграница, не санаторий в Ессентуках! Я сама хотела ехать, но дочке рожать как раз в августе. Не бросишь же ребёнка! Вот я о тебе и подумала! — начальница подмигнула оторопевшему Коле, который и на Чёрное море никогда не ездил, потому что жарко, потно, далеко, а матери с хозяйством одной сложно.
   — В саму Италию? — переспросил Николай Петрович, не зная, что прямо сейчас на небесах решается его судьба. Что некие существа борются за право управления его языком, и что одни отчаянно требуют согласия, а вторые твердо настаивают на отказе. — Мне с мамой надо посоветоваться, — наивно, по-детски ответил Коля.
   — Завтра скажи, что решил. Сам понимаешь, желающие найдутся! — строго и разочарованно (она-то думала, Коля сейчас от радости выше собственной головы прыгнет!) ответила начальница, и эти её слова (как это так уступить дефицитный товар, то есть путёвку!) подтолкнули Николая Петровича к судьбоносному решению.
   — Согласен! Еду! — и немного с опозданием добавил:
   — Спасибо! Очень вам признателен!
   — Вот тебе списочек. Собирай документы! — начальница расплылась в улыбке и тут же печально, завистливо вздохнула. Ах, Италия!
Окончание следует.
©Оксана Нарейко