Карнавал непогрешимых

«Карнавал непогрешимых»

В белёных стенах тише всего шипит змея,
Где пахнет мёдом, ладаном и хлебом.
Там прячется кромешная ничья
Между землёй, предательством и небом.

Там улыбаются, как будто свет несут,
Как будто в сердце их живёт молитва,
Но за улыбкой тонкий яд растёт,
И в каждом слове спрятанная бритва.

Там чашки звякают, варенье на столе,
И занавески дышат чистотою,
А чьи-то судьбы тонут в липкой мгле,
Разрезанные ласковой рукою.

Там «дорогая» — значит: «я слежу»,
Там «как ты?» — значит: «дай мне повод ранить»,
Там дружба вяжет тёплую межу,
Чтоб легче было за спиной ударить.

И в храмах, где колени бьют гранит,
Где шёпот кается под строгими иконами,
Чужая злоба, прячась, не горит,
А тихо правит мёртвыми законами.

Они твердят о правде, о душе,
О чистоте, о высшем назначенье,
Но в их глазах, как в душном кураже,
Ползёт желанье тёмного паденья.

И похоть там не носит алый шёлк,
Не пляшет нагло в дымном полумраке,
Она молчит, сжимая горло в долг,
И ставит подпись в добродетельной бумаге.

Она сидит на «чистом» семинаре,
Где говорят о звёздах и любви,
Она горит в приличном аватаре,
В чужом «привет» и позднем «позвони».

Она не хуже тех, кто откровенно
Идёт за телом, пламенем, грехом.
Страшней тот, кто, желая откровенно,
Себя зовёт безгрешным пастухом.

О мир фасадов, вымытых до блеска,
О маскарад с молитвой на губах!
Под белизной твоей такая треска,
Что слышен ад в фарфоровых домах.

Там под хрустальным звоном разговоров
Плетутся сети, тонкие, как дым,
И каждый взгляд — разведчик приговора,
И каждый тост становится ножом чужим.

Там жалость подают, как сладкий пряник,
Но ждут, когда ты дрогнешь и падёшь,
И первый, кто тебя обнимет пьяно,
Наутро продаст твою боль за грош.

Я видел: чем громче крик о чести,
Тем глубже под ногтями чёрный след.
Чем выше пьедестал для доброй вести,
Тем ниже тень, и тем холодней свет.

Я видел подруг, святых на кухне,
Что грели сплетни в кружеве тепла,
Их смех был мягок, словно перья в пухе,
Но в нём чужая молодость гнила.

Я видел коллег, бойцов за братство,
Что жали руки, клялись «мы — семья»,
А после шли в начальственные царства
И там топили имя, не глядя.

Я видел людей, что пахли мятой,
Что говорили нежно, как псалом,
Но в каждом слове, выпущенном свято,
Сидел червяк с серебряным крылом.

И я устал падать в изумленье,
Устал верить вывескам и снам.
Теперь я знаю: самое гниенье
Живёт не там, где грязь видна глазам.

Оно живёт под кружевом морали,
Под гладким лбом, под правильной речью,
Где клятвы так искусно вышивали,
Что ложь казалась белою свечой.

И если я горю — горю открыто.
Мой грех не просит нимба у дверей.
Моя душа бывает ядом сшита,
Но я не крашу яд в цвет алтарей.

Я не святее вас. Я просто знаю
Своё лицо без пудры и стекла.
Я не шепчу, что к бездне не ступаю,
Когда сама стою у края зла.

Я не целую руки добродетели,
Чтоб после их отмыть чужой слезой.
Я не плету из света чёрной сети,
Не называю подлость красотой.

И потому мой смех звучит, как пламя,
Когда я вижу ваш надменный хор:
Вы прячете разложенное знамя
Под золотой, торжественный узор.

Вы пахнете духами и молитвой,
Но изнутри вас точит мёртвый мрак.
Вы называете расправу битвой,
А предательство — «правильный» шаг.

Но маски треснут. Время — беспощадно.
Оно сотрёт румяна с ваших щёк.
И станет видно каждому внезапно,
Где был живой, а где лишь манекен молчал.

И вспыхнет правда — жёсткая, нагая,
Без кружев, без оправ, без сладких слов.
Она войдёт, как буря, не моргая,
И вырвет змей из вымытых домов.

А я пройду сквозь этот пир притворства,
С усмешкой, что острее, чем клинок.
Во мне есть ночь, есть дерзость, есть упорство,
Но нет святой лжи, сросшейся у ног.

Пусть говорят: «Она грешен, опасен,
В его речах то пепел, то пожар».
Да, я пожар. Зато горю я ясно,
Не притворяясь утренним алтарём.

И если мир — театр белых масок,
Где каждый праведник скрывает грязь,
Я стану трещиной на их раскраске,
Я стану искрой, что сорвёт всю вязь.

Пусть содрогнутся золочёные гостиные,
Пусть чай остынет в пальцах у лжецов.
Я назову их души настоящими:
Без лака, без улыбок, без венцов.

Ведь самый страшный грех — не тьма желанья,
Не жар крови, не зов ночных дорог,
А ложь, что надевает одеянье
Святыни, превращая сердце в гроб.

И я стою — не чистый, живой,
С открытой раной, с пламенем в груди.
Пусть ваша белизна слепит, играя,
Но я-то вижу: черви там внутри.

Так рушьтесь же, фасады без основы,
Слетайте, нимбы, с лицемерных лиц.
Пусть правда будет грозной, беспощадной, новой,
И пусть от неё не останется границ.

Я Не прощение, не кара,
А свет, который режет темноту.
Я не скрываю собственного жара,
И в этом я сильнее всех, кто лжёт.