Таежный псих

ТАЕЖНЫЙ ПСИХ


Глава I
Уважаемый редактор, передаю Вам это письмо через геолога Василия Травкина. Он заблудился в тайге, но я ему указал верный путь, и через несколько дней он должен выбраться на тракт, а там уже до ближайшего поселка – рукой подать. Он парень здоровый. Думаю, дойдет. Мне очень нужно, чтобы он дошел, потому что то, о чем я здесь пишу, важно, возможно, для всего человечества. Да-да. Не подумайте, будто я – псих. Я был раньше вполне нормальным, обычным и где-то средним человеком.
Вот черт! Сам себя поймал на фразе «был раньше человеком».
А ведь действительно – был. Потому что теперь уже не знаю – кто же я. Оборотень?! Фу-у, какое противное и страшное слово. Нет, все же я по сути своей остался человеком! Как бы там ни было. Однако, начну все по порядку.
Я жил, как живут десятки миллионов людей нашей необъятной Родины. Ходил на работу, отваривал на ужин вермишель, ложился на тахту и смотрел телевизор, где американские супермены и холеные лица «народных избранников» усмехаются на весь экран. Читал газеты, где на одно слово правды – сто слов фальши.
Меня тошнило от всего этого, я страдал от собственного бессилия, оттого что ничего не могу изменить в этом ненормальном мире, который зовется Россией. Я все-таки считал себя русским человеком, и во мне бушевало оскорбленное чувство собственного достоинства.
Но однажды мне в голову пришла бредовая идея. Обратился к своим друзьям из поисковой экспедиции и договорился с ними, что они, по пути на свою точку, забросят меня на вертолете в то место, которое я им укажу на карте. А через месяц, возвращаясь домой, заберут меня обратно.
Из дома я забрал все самое ценное и продал на барахолке. Потом купил палатку, спальник, два топора, пилу, котелки, несколько термосов, металлическую посуду, штормовки, кожаные ботинки, болотные сапоги, кроссовки, валенки, бушлат, полушубок, саперную лопату, кирку, два ведра, сто коробков спичек, свечи, несколько газовых баллонов, ружье с боеприпасами, сорок килограммов разных круп, кучу всяких специй и двадцать килограммов соли. Все это я уложил в четыре огромных рюкзака общим весом сто двадцать пять килограммов.
В назначенный день со всем этим скарбом я приехал в аэропорт на вертолетную площадку. Мои друзья-геологи помогли загрузить рюкзаки в салон.
– Ты что, – смеялись они, – на всю жизнь собрался в тайгу?
– Да нет, месячишко поохочусь, порыбачу и домой, – убедительно врал я. – Только вы сами меня на обратном пути захватить не забудьте...
Место, которое я выбрал, находилось в такой глуши, где, возможно, ни разу не ступала нога человека. На север, восток и юг жилья не было на расстоянии от ста до двухсот километров. В сторону запада находился небольшой поселок лесорубов. Население вместе со стариками и детьми составляло всего двести человек. Но мое место в тайге и поселок разделял почти непроходимый горный хребет. Насколько я знал, через него была когда-то одна тропа. Но по ней никто не ходил уже лет десять-пятнадцать. Так что мой покой в глуши был полностью обеспечен.
Мы летели над тайгой. Иногда проглядывались блюдца голубых озер. Мазками синей краски извивались мелкие, но своенравные речушки, полные рыбы.
После нескольких часов лёта и грохота двигателя вертолет приземлился на крохотном пятачке земли. Вокруг стояла дремучая тайга, метрах в пяти бурлила речка.
Ребята покидали мои рюкзаки и на прощанье помахали рукой.
– Жди нас здесь ровно через месяц! – сквозь шум винтов прокричали они.
Я поднял вверх два пальца правой руки и крикнул: «Хорошо!» – хотя прекрасно знал, что через месяц я буду далеко отсюда и уже, наверное, никогда не вернусь в этот идиотский мир электроники, гари, железобетона, лжи и бездуховности.
Вертолет улетел. Оборвалась последняя связь с цивилизацией. Сидя на одном из рюкзаков, я ликовал, потому что, наконец-то, был полностью свободен. Свободен! Только я и нетронутая природа. Но дух противоречия раздирал меня: где-то там, внутри пробирал нервный холодок сомнения: смогу ли выжить в необычных условиях? Один. Совсем один...
Ведь я же был абсолютно городским человеком, привыкшим к теплой ванне и удобному унитазу, а также к доброй чашечке кофе и крепкой папиросе.
– Ну, хватит! – сказал я сам себе. – Не успел вырваться из города, а уже раскис.
Да, теперь, чтобы не забыть человеческую речь, мне придется разговаривать с самим собой.
До захода солнца оставалось часа три-четыре. Точнее определить не смог, так как в спешке забыл часы.
Идти к тому месту, которое наметил на карте, и где собирался провести остаток своей жизни, в тот день не имело смысла. Поэтому я достал палатку, быстро ее установил, натаскал сушняка и развел костер.
Пока в двух котелках закипала вода под уху и чай, достал сачок, и в пять минут вытащил три средних симы. Двух самцов тут же и отпустил, а самочку выпотрошил и порезал кусками. Самый крупный кусок, когда сварилась горстка риса, бросил в воду, а остальные куски залепил суглинком (глиной было бы лучше) и сунул в золу.
Икру положил в миску, залил кипятком, отделил от ястыка, крупно посолил, и у меня получилась прекрасная «пятиминутка», то есть икра, сделанная за пять минут. Короче, ужин удался на славу.
Сытый и наглый от долгожданной свободы я развалился на спальнике и начал записывать первые впечатления в свой дневник. А потом крепко уснул.
Ночью проснулся в холодном поту. Рядом с палаткой кто-то тяжело расхаживал и сердито пыхтел. Кроме шума реки слышались чей-то зловещий хохот и ухание.  Весь лес был наполнен шорохом и жизнью. Но больше всего меня пугало это пыхтенье рядом со мной.
Тихо взяв ружье, я взвел оба курка. Взял фонарик и, резко распахнув полог палетки, включил сват. В трех шагах от меня в одном из рюкзаков копался огромный, нет – гигантский медведь.
Я страшно перепугался. Однако и мишка от неожиданности шарахнулся в сторону. Раздались странные звуки, смысл которых до меня дошел позже, когда учуял резкий запах жидкого медвежьего кала.
Медведь взревел и бросился напролом в чащобу. Его рык слышался еще минут десять, пока не затих где-то вдали.
Утром пришлось зашить распотрошенный рюкзак, собрать рассыпанный по земле рис и специи. После этого двинулся на запад в сторону хребта. Там, судя по карте, было несколько озер, где я и хотел сколотить себе избушку, выдолбить лодку.
Идти мне предстояло пятьдесят километров. Каждый рюкзак в среднем  весил сорок или сорок пять килограммов. И мне приходилось делать на каждом участке пути по четыре ходки. При этом, после встречи с медведем расставаться с ружьем не хотелось, а это, сами понимаете, не пушинка и не банка "Пепси".
В день я проходил по пять-семь километров по бездорожью. Это по карте. На самом деле – это более двадцати километров. Если попадалась звериная тропа, которая шла в нужном направлении, то, пройдя около пяти километров, я налегке бежал за следующим рюкзаком.
Такими темпами можно было добраться до долгожданных озер дней за десять. Но уже на пятый день пути я, как говорится, спекся. Мышцы ног болели так, что я просыпался ночью от собственного стона. Ступни были сбиты в водяные мозоли. Поясница ныла. Плечи горели от лямок рюкзаков.
В общем, целую неделю пришлось отлеживаться и отмокать в небольшой речушке под ярким июньским солнцем, вдыхать аромат трав, наблюдая за жизнью птиц, белок, бурундуков и змей.
Кстати, змей тут было полно. Достаточно только замереть на несколько минут, как они тут же бесшумно выползали из разных укромных мест. Но стоило мне чуть-чуть нашуметь, а особенно свистнуть, как они тут же исчезали.
Волки в этих местах почему-то не водятся, но лис, соболей, норок, горностаев, оленей, диких коз и прочей живности здесь видимо-невидимо. Несколько раз к моему лагерю подходил медведь. Чтобы его отвадить, я между деревьями натянул веревку, привязал камни, которые при колебании стукались друг об друга. Больше мишка не приходил.
Через неделю можно было снова трогаться в путь. Но тут начался бурелом. Тайга в этом месте больше напоминала какой-то сказочный лес, царство Кощея Бессмертного и леших. Идти было жутковато и очень трудно. Приходилось то перебираться через целые завалы поваленных деревьев, то чуть ли не ползти под ними.
Возвращаясь за рюкзаками, я тратил по полчаса, чтобы их найти в этом хаосе и настолько измучился, что не мог даже думать. Шел, как робот, без чувств, без мыслей. И уже потерял счет дням. Не знал, какой был день недели и какое число месяца. В дневнике записывал вместо числа просто "июнь", потом "кажется, еще июнь".
И вот однажды, перебираясь через завалы деревьев, я спрыгнул вниз и нос к носу очутился около матерого медведя с мощной седой гривой. От неожиданности мы оба опешили. Вдруг мишка легко на всех четырех лапах, словно котенок, прыгнул влево, потом вправо, будто в нем не было нескольких сотен килограммов. Потом он встал на дыбы.
Все это происходило как бы не со мной, будто я сам, как сторонний наблюдатель, выглядывал из собственной черепной коробки.
Но когда медведь пошел на меня, я очнулся. Схватил ружье...
От удара мощной когтистой лапы (не вру: каждый коготь был около двадцати сантиметров) мое оружие улетело метров на десять, а я сам упал между двух деревьев. При этом каким-то образом с меня слетел рюкзак, о который тут же споткнулся медведь и потому снова опустился на все четыре лапы. Но своей пастью зверь дотянулся до меня и вцепился в край моей штормовки.
От медведя пахло ужасно. Удивительно, как он еще с такой вонью умудряется ловить себе добычу, когда ему надоедает питаться кореньями, медвежьей дудкой и ягодами.
Я понял, что если сейчас чего-нибудь не придумаю, то мне конец. Странно, но страха не было.
Тем временем медведь, держа меня зубами за штормовку, поднял лапу, целясь мне в живот. И тут я совершенно инстинктивно выхватил свой охотничий нож и всадил его в нос мишки. Медведь дико взревел и повалился на спину, оглушительно воя, он лапами пытался вытащить нож...
По молодости я пробегал стометровку за одиннадцать секунд. Но в тот момент, наверное, побил все мировые рекорды и, не останавливаясь, бежал более часа. Медвежий рев все не прекращался и слышался, казалось мне, чуть ли не в двадцати шагах.
Я то бежал, то переходил на шаг. Перешел вброд и переплыл в одежде несколько речушек. Останавливался лишь для того, чтобы выжать носки и вылить воду из кроссовок. Наконец, добрался до водопада, около которого  высилось несколько скал. На одной из них разделся, разложил одежду, лег на теплые камни и немного успокоился.
Переночевал я на той же самой скале. Хотя это одно название – переночевал. У меня зуб на зуб не попадал, так как ночью поднялся ветер, а под утро заморосил мелкий противный дождь.
Сориентировавшись по мху и веткам на деревьях, пришлось двинуться в обратный путь к своим рюкзакам.
К обеду я сильно проголодался. В ручье руками мне удалось поймать самочку горбуши, которая уже отметала икру, покрылась желтыми пятнами и почти умирала.
С большим трудом из сырых веток с помощью зажигалки удалось развести костер. Горбушу зажарил на ветке, как на вертеле. Без соли она была, понятно, невкусная, но чувство голода исчезло...
Через неделю поисков я окончательно убедился, что мне вовек не найти не только рюкзаков, но и обратный путь к тому месту, где меня высадили ребята на вертолете. И, если раньше была уверенность, что меня будут искать в радиусе десяти-двадцати километров от места высадки, то теперь я находился километрах в сорока от него.
Тогда мне хотелось укрыться в тайге на берегу озера, и было глубоко наплевать на эти поиски. Но в создавшемся положении я был обречен на медленную смерть, оставшись в лесу даже без ножа.
Вывернув карманы, я разложил рядом с собой свой нехитрый скарб. Вот что у меня осталось от того богатства, что лежало в четырех рюкзаках: газовая зажигалка, ключ от брошеной квартиры, серебряная печатка, серебряная цепочка, носовой платок, две жевательные резинки, моток тонкой лески, шариковая ручка, удостоверение члена Союза журналистов СССР, которое каким-то образом оказалось в нагрудном кармане, и небольшой блокнот с адресами друзей и их телефонами. Словно здесь, в тайге, на каждом дереве висел телефон-автомат.
«Да-а», – сказал я сам себе. И стал обдумывать положение. Как ни крути, а оторваться от цивилизации мне не удалось. Придется выбираться к людям,
Идти на запад не имело смысла. Без специального снаряжения мне горный хребет не преодолеть. Но даже, если пройду его, то не было гарантии, что удастся  найти затерянный поселок лесорубов. Оставался путь на восток. А это где-то километров сто пятьдесят по дикой тайге. Главное – выйти на дорогу...
Правда, в тайге очень много разных заброшенных дорог, которые ведут в никуда. Уж такова раньше была у нас политика. Построили поселок, завезли людей, вырубили вокруг лес. Бросили поселок, пошли дальше. Построили новый поселок, завезли людей, вычерпали все золото и пошли дальше.
В общем, я тронулся в путь. Питался, в основном, рыбой, которую наловчился ловить руками. И не только крупную, но даже мелкую рыбешку.
Появилась ягода: ежевика, голубика и еще какая-то, но тоже сладкая и вкусная. Грибы собирать не рисковал, потому что разбирался в них, как младенец в кибернетике.
Ночевал обычно под раскидистыми елями. Но под утро страшно замерзал.
На десятый день обратной дороги газ в зажигалке кончился. Это был сильный удар. Добыть огонь трением или искрой от удара камнем о камень мне ни разу не удалось. У меня ладони, казалось, начинали дымиться, но щепка, которую я так упорно вертел, даже и не думала нагреваться.
В общем, как вышло на поверку, я оказался абсолютно непригодным для жизни в тайге. Это Робинзону Крузо было хорошо: его остров находился в субтропиках, где и зимой, как у нас летом в самый жаркий день. А у него еще все было под рукой: и ружье, и инструменты, а на деревьях – бананы, кокосы. Ешь – не хочу.
По моим прикидкам, в тот момент должен был к концу подходить июль. Я несколько раз выходил на дороги. Но они, видимо, никуда не вели: не было ни колеи от машин, ни следа человека.
Раз в день высоко в небе надо мной пролетал пассажирский самолет, напоминая о другом мире, из которого я убежал, но в который из-за глупого стечения обстоятельств вынужден был возвращаться.
С востока поднялся ветер. Тайга зашумела и сразу нахмурилась. А вскоре полил дождь. Идти стало невозможно. Кое-как мне удалось построить шалаш. Весь промокший до нитки я влез в него и забылся.
Проснулся от сильного озноба и сразу понял, что температура у меня за сорок. Бросало то в жар, то в холод. А дождь все лил и лил. Не знаю, как долго я метался в полубреду, но мне казалось, что это одна длинная-длинная ночь.
Наконец, проснувшись, я не услышал надоевшего звука падающих капель. С трудом вылез из шалаша. Голова кружилась. Слабость чувствовалась в каждой мышце. Не знаю, что меня толкнуло, но я вдруг пошел в сторону небольшой сопки. У ее подножия росли кусты.
Помню, как нагнулся и стал шарить под ними пока не нашел какую-то ворсистую траву. Руками разгреб землю и вытащил ее с корнем. Набрав с десяток этих корешков, стал их есть, лишь отряхивая землю. Все это происходило как в полусне. Потом вернулся в шалаш и уснул.
Сколько спал – не имею представления. Но проснулся  бодрым и намного здоровее, чем был до болезни. И тут я заметил произошедшие во мне перемены. Вернее, перемены во мне ощущались во время моего блуждания по тайге и раньше. Например, еще в самом начале я заметил, что у меня резко обострились обоняние, слух, зрение и даже осязание.
Однако в этот раз все эти чувства дали мне совершенно иную картину мира, чем прежде. Особенно обоняние. Я стал различать десятки, сотни запахов. И передо мной открылась великая тайна, которой наши пращуры владели так же естественно, как мы вилкой и ложкой.
Какие мы знаем запахи? Как пахнет подгоревшая котлета, бензин, пот? Мы можем чуять аромат цветов, духов и другие более-менее сильные запахи. Этим наши возможности ограничены. Для нас всегда было загадкой: как это собаки находят по следу преступника, как это они годами могут помнить то, что учуяли еще щенками.
После моей болезни я научился безошибочно определять по запаху, когда по этой тропе прошло то или иное животное. Мог точно нарисовать картину того, что они делали, какие трагедии или любовные игры происходили в том или ином месте несколько часов назад.
Забегая вперед, скажу, что спустя год я улавливал запахи за несколько километров. И при этом в моем мозгу словно открылся еще один глаз, который давал не зрительные образы, а нечто иное, чего нет в нашем языке. Да и вообще таких понятий у человека нет. Ведь люди этим даром уже давно не обладают. И те участки мозга, которые отвечают за эти восприятия, современному человеку просто не нужны.
Со временем я научился разграничивать запахи и настраиваться, как на волну, лишь на тот, который меня интересовал.
Приблизительно такие же изменения произошли со слухом: за пару километров можно было услышать возню бурундуков или шипение змеи.
Зрение сохранилось, как и прежде. Просто глаза стали зорко и умело выхватывать из массы красок и предметов именно то, что нужно. Например, если прежде, услышав стук дятла, я редко обнаруживал его, то теперь даже краем глаза тут же находил среди хитросплетения деревьев и веток.
Первое время пришлось сильно страдать от холода и голода. Ягодами наесться было просто невозможно. А привыкнуть к сырой рыбе у меня сначала не получалось. После первой попытки съесть только что пойманную горбушу я три дня мучился животом. На четвертые сутки, как и после первой болезни, в полубреду на четвереньках, так как не было сил идти на своих двоих, пополз по кустам. Чего искал – даже не знаю.
Руки совершенно самостоятельно надергали опять какой-то травы, которую я сжевал вместе со стеблем и корешком.
Жаль, что мне не знакомы названия всех тех трав, кореньев, цветов и прочего-прочего (вплоть до глин), которые теперь употребляю в пищу. Ем и грибы, даже те, которые считаются несъедобными. Например, когда появляются мухоморы, обычно в день употребляю по одному такому грибку. Он мне дает необычайную выносливость, и после него я особенно хорошо понимаю язык животных и птиц.
Уважаемый редактор, вот вы читаете эти строки и, наверное, думаете, ну вот, пошла чистая шизофрения. Но это только начало тех изменений, которые произошли со мной позже. Посудите сами, смог бы я прожить в глухой тайге без одежды и даже ножа с июня 1991 года, если бы со мной не произошли эти метаморфозы?
Сейчас моя одежда давно изорвалась. Да она мне и не нужна. У меня нет ни шалаша, ни пещеры. Я сплю там, где лягу: хоть на траве, на камнях или на снегу. Наготы своей абсолютно не стесняюсь. А чего? Я ж здесь один. И у меня полная гармония с природой.
Ладно, я отвлекся. Поэтому вернусь к концу августа 1991 года, когда во мне начали происходить эти изменения. В общем, наевшись той травы, я просто уснул. Очнулся оттого, что меня с обеих сторон кто-то трепал. Когда сел, то увидел около себя двух полугодовалых медвежат. Они с радостным хрюканьем дергали мою штормовку.
Метрах в десяти лежала огромная медведица и, щурясь, спокойно взирала на нас.
Сначала я испугался. Но вскоре страх прошел, и, мне захотелось поиграть с этими малышами. Потом разделся и полез в речку. Медвежата за мной. Накупавшись, мы вылезли на берег и плюхнулись рядом.
Так целую неделю и провел в компании медвежат и их грозной мамули, которая держала между мной и собой дистанцию, нейтралитет. Через семь дней она рыкнула и увела свое потомство в сторону сопок.
Кстати, я обратил внимание, что после некоторых трав меня значительно реже кусали комары, мошка и слепни. Ни животные, ни птицы не шарахались от меня как прежде. Тут, видимо, сыграл свою роль мой новый рацион. Возможно, эти травы, несъедобные грибы и прочее изменили что-то в моем организме, и дикое население тайги приняло меня за своего, так же, как те медвежата и их мамаша.
Первую зиму пришлось туго. Особенно, когда морозы зашкаливали за сорок градусов. Но вообще-то, та зима была теплой и снежной. Несколько раз случилось помочь оленям выбраться из засыпанных снегом глубоких ям и оврагов. Животные словно чувствовали, что человек хочет им добра.
Однажды, когда ударил сильный мороз, я здорово замерз и чуть не погиб. Тогда у меня еще не было того опыта, который есть сейчас
Короче, лежу под раскидистой елью, временами проваливаясь в красивый и теплый сон. Вдруг с обеих сторон от меня кто-то ложится и крепко прижимается. Ну, думаю, все – галлюцинации пошли, и куда-то как бы провалился. Проснулся в тепле. Приподнял голову, смотрю, а меня греют олень с оленихой. А олень как раз тот, которого я за неделю до этого вытащил из ямы.
Сейчас у меня в лесу полно друзей. Два филина – Филя и Яшка, олени Васька, Каурый, Седой и Борька, лиса Василиса, соболь Сашка, ворон Степка, медведи Мишка, Потапыч и старая знакомая медведица Матрена. А недавно подружился с белохвостым орланом, которого прозвал Разбойником.
Первая зима была тяжелой. Во-первых, у меня не было опыта, а во-вторых, еще не умел пользоваться своим телом так, как сейчас, как это умеют, например, другие существа, которых мы называем «снежные люди». Я их встречал и встречаю постоянно. И надо сказать, что они тоже, как бы это лучше выразиться, разных национальностей, что ли. Вернее, разных видов.
Это не одичавшие, как я, люди, а, скорее, другие ответвления от линии нашего общего предка. Вполне возможно, что это ответвление произошло миллионы лет назад. Только человек пошел по пути кувалды и топора и дошел до компьютера, а эти гуманоиды – по пути внутреннего самоусовершенствования
Первая встреча с ними произошла летом 1992 года. Я как раз пересекал большую поляну, посредине которой находилось озеро, поросшее тростником. Вдруг услышал шум винтов вертолета и бросился бежать, чтобы меня не увидели. Но не успел. Меня заметили. Но вместо того, чтобы приземлиться ко мне, в меня почему-то начали сверху стрелять из автоматов парни в защитной форме.
До сих пор не пойму – за что? Мне ничего не оставалось делать, как нырнуть в озеро и, удобно устроившись на дне, через воду смотреть на вертолет, который кружился еще минут пять. Потом, видимо, решив, что я погиб, он улетел.
Поднявшись на поверхность воды, я поплыл к противоположному берегу и вдруг сзади услышал хихиканье. Это было так неожиданно, что сердце захолонуло: ведь когда я всплыл, рядом никого не было.
Резко оглянувшись, чуть ли не носом столкнулся с отвратительного вида женщиной. Вокруг этой квазимодины по воде метра на полтора раскинулись ее волосы, а спереди – тоже где-то около метра – ее плоские груди. Волосы ее от тины и водорослей казались зеленого цвета. И я сразу вспомнил сказки о русалках и песню Высоцкого о том, как русалки «защекочут до икоты и на дно уволокут».
И самое удивительное, что эта баба (даже не знаю, как ее лучше назвать) поднырнула под меня и принялась щекотать мое тело. От страха сил прибавилось, и я развил крейсерскую скорость. Но эта бестия не отставала, легко меня обгоняла и заставляла менять направление. Наконец, запыхавшись, я выбрался на берег. Она за мной. Ростом она оказалась точно такой же, как и я, более ста восьмидесяти сантиметров. Волосы доходили до колен. Груди свисали до бедер. Но она лихо забросила их за плечи крест-накрест и принялась, все так же хихикая, кружить вокруг меня. К тому же, стерва эта делала такие непристойные движения, которые не увидишь даже в самом порнографическом фильме.
На мне тогда еще оставались кое-какие остатки одежды, на ней не было ничего. Она пыталась руками сорвать с меня те лохмотья, что остались от джинсов. И тут до меня дошел смысл того, чего желает от меня эта троглодитка. Я снова бросился бежать, но споткнулся и сильно ударился обо что-то головой. Очнулся в темной и сырой как бы землянке. У ног плескалась лужа, вокруг земляные стены, сверху слегка просачивался свет. Ни входа, ни выхода. Воздух – спертый.
И тут я почувствовал какое-то движение. Но не в этом подземном убежище, а под водой. Там кто-то был. И вскоре из лужи показалась голова моей соблазнительницы.
Квазимодина выбралась, подползла ко мне и принялась снова щекотать. Я постарался прикинуться мертвым, хотя с трудом переношу щекотку. Эта баба недовольно заурчала, сильно стукнула меня по ноге и нырнула в лужу.
Выждав минут десять, осторожно опустился в воду, нырнул и поплыл. Но на берегу меня уже ждала эта русалка. Да не одна. Рядом с ней стояла точно такая же квазимодина. И они обе начали меня щупать и рвать на мне джинсы. Когда же я попробовал отбить их руки, то получил две увесистые оплеухи и упал на землю. После этого русалки принялись более активно сдирать с меня остатки одежды. При этом они орали друг на друга, как базарные торговки. Потом начали отпихивать друг друга, и, наконец, вцепились друг другу в волосы. Так, сцепившись, они покатились по траве, вопя на всю округу. Только благодаря этому мне удалось убежать.
Вскоре я хорошо узнал все места, где обитают русалки, и обходил их стороной. Мне стало понятно, почему их практически никто не видит. Они, в основном, ведут скрытый образ жизни. Большую часть времени проводят в воде и в своих подземных пещерах, которые, возможно, сами и вырывают. Питаются исключительно рыбой, а летом ягодами, кореньями и орехами. К какому виду гуманоидов их отнести – я даже не знаю, так как не специалист в этом деле. Также не понял, как они размножаются, потому что не видел ни одного самца этого вида. Не удивлюсь, если русалки на самом деле воруют мужиков – лесорубов там или геологов – и держат их в своих подземно-подводных казематах.
Вплотную с русалками я сталкивался еще несколько раз и нашел на них управу. Оказывается, они сильно боятся хлыста, обычного хлыст из гибкой ветви. При виде него они тут же обращаются в бегство и ныряют в воду. Но купаться в тех местах, где водятся эти бестии, я больше не рискую.
Надо сказать, что квазимодины куда больше похожи на человека, чем другой вид гуманоида, с которым я познакомился в горах, куда забрел весной 199З года. Если русалок постричь, подтянуть их непомерно длинные груди бюстгальтерами, одеть в платья, то их вряд ли отличишь в толпе от обычных баб, особенно спившихся и потрепанных. А вот те, что в горах, те другие. Сразу видно, что это еще более дальняя от нас ветвь развития человека.
Первого такого гуманоида я прозвал Петей. От слова «питекантроп». И вполне возможно, что это и есть питекантропы или неандертальцы, дожившие до наших дней.
Петя ростом был более двух метров. В отличие от русалок, у которых волосы только на голове, как у обычных людей, он весь волосат – с головы до ног. Но это не шерсть, как у животных, а именно волосы, только очень густые. На голове они отрастают до двадцати сантиметров (у меня сейчас и то длиннее), а по затылку идет гребень из более коротких и грубых волос.
Руки длинные, до колен. На ногах большие пальцы отходят в сторону больше, чем у человека. Глаза красноватые, а ночью светятся, как у совы.
Познакомились мы с Петей таким образом. Почти всю зиму я провел в берлоге с медведем Потапычем. Лишь изредка, где-то раз в две недели, выбирался, чтобы что-нибудь поесть. Это только кажется, что зимой в тайге ничего нет съестного. Но это не так. Еды достаточно, только надо уметь ее найти. Есть и запасы белок, и ягоды под снегом, и те же коренья. Если надо мяса, то можно наловить мышей. Оленей и диких коз я не трогал.
Кстати, двухнедельные голодания зимой идут только на пользу. В теле ощущается необыкновенная легкость, в голове ясность. Мысли чистые и добрые. Стоит лишь сосредоточиться, как душа покидает тело и начинает путешествовать по Вселенной. Это необъяснимое ощущение. Подобное чувство, возможно, испытывают йоги, когда достигают нирваны. А главное – это гармония с природой, с космосом и еще с чем-то или кем-то, чему я не могу дать названия и объяснения. Но попытаюсь.
В это трудно поверить, особенно тем, кто не испытывал того, что испытывал я за годы своего отшельничества. Когда моя душа на время покидает тело в момент моего сосредоточения, то в этих бестелесных путешествиях всегда чувствую еще чье-то присутствие. Этого кого-то  не вижу, но ощущаю. От него исходит такая чистота и доброта, что заполняет все вокруг, и появляется неземное сияние. После чего вновь пробуждаюсь в своем бренном теле, но пробуждаюсь весь просветленный, с верой в добро.
Я долго думал над этим и пришел к выводу, что Вселенная разумна. По моим предположениям, как рождается человек, так рождается и  Вселенная. Наверное ее можно сравнить с компьютером. Сначала несовершенным, но саморазвивающимся.
Как и ребенок, который пытается неумело слепить из песка замок, Вселенная пробует что-то создавать. Самое простое - это туманности, которые  являются простейшими накопителями информации. Но этой информации мало.
И Вселенная продолжает свое развитие. Следующей стадией творения становятся звезды и кометы.
Это уже более сложные структуры. Особенно кометы, которые стали активными переносчиками информации внутри галактик.
Значит, Вселенная эволюционирует. Далее создаются  планеты и кристаллы.
Но в туманностях, звездах, планетах, кристаллах есть существенный недостаток - гигантское время накопления информации. И Вселенная ищет новые формы ускоренной добычи информации. То есть своего рода закон Карла Маркса об обороте капитала: чем быстрее капитал оборачивается, тем больше прибыль. Так появилась органика.
Но первый опыт создания первого животного, видимо, оказался неудачным: амебы – бессмертны. Они просто не умирают, а значит, и не передают информацию в компьютер-Вселенную. И тогда природа создала смерть.
Однако и этого оказалось мало. Если звезды, планеты, туманности напрямую связаны со Вселенной, так как являются неотъемлемой ее частью, то органические существа, как более экранированные от космоса, даже после смерти могли передавать лишь крупицы той информации, что накапливали в течение жизни. Поэтому, чтобы передавать всю информацию и сразу - нужен был проводник. И природа его создала. Им стала душа.
Возможно, именно поэтому в своих путешествиях вне тела я  получал все те ощущения: моя душа сливалась с космосом, отдавала накопившуюся информацию и наполнялась чистой энергией Вселенной.
Уважаемый редактор, я извиняюсь, что отвлекаюсь на подобные рассуждения, но ведь хочется рассказать Вам не только о своих приключениях, но и об ощущениях и мыслях, которые стали появляться у меня вдали от цивилизации. Я ведь тоже, как и вы, журналист, и остаюсь им даже здесь, в глухой тайге. Поэтому-то и стараюсь все подробно описать. Главное, чтобы геолог Травкин дошел до людей.
Так вот, возвращаясь к питекантропу или неандертальцу Пете, продолжаю. Однажды, вернее всего это уже был конец февраля, выбираясь из берлоги, я случайно разбудил Потапыча. Медведь вскочил злой и чуть было не задрал меня, потом, правда, признал. Он был ужасно голоден. Мне удалось поймать для него самку оленя, и наша дружба возобновилась. Далее мы уже вместе занимались пропитанием.
И вот, когда побежали первые ручьи, мы спустились к берегу речушки, где хотели наловить рыбы. Смотрю, Потапыч остановился, как-то жалобно захрюкал и попятился обратно в лес. Я, понятно, удивился, так как не мог понять, что могло испугать такого медведя. Огляделся и увидел Петю. Он выглядел устрашающе. Красноватые глаза смотрели, не мигая. В мощной фигуре даже на расстоянии чувствовалась огромная сила. И я, как зачарованный, глядел на него.
Видимо, мое счастье оказалось в том, что я ни разу не моргнул. Гуманоиды, как и медведи, не выносят пристального взгляда и убегают. Но если ты хоть раз моргнул или опустил глаза – разорвут на куски.
Петя повернулся и зашел за большую сосну. Я подождал еще несколько минут и осторожно подошел к дереву... За ним никого не было. Следы были. Они обрывались за сосной.
Я посмотрел на другой берег речушки. Там около огромного валуна стоял Петя и внимательно меня разглядывал. Тогда я никак не мог понять, каким чудом он в мгновение ока перенесся на пятьдесят метров, не оставив на снегу ни одного следа? Теперь знаю. В это трудно поверить, но этой способностью сейчас владею и я.
Как это происходит, цивилизованный человек никогда не поймет. Этому нет объяснения. Просто при желании в доли секунды все предметы как бы сжимаются, и ты оказываешься там, где тебе нужно.
Этот дар проявился, конечно, не сразу. Спасибо Пете, он научил. Правда, говорить он не может. Мы с ним общаемся мысленно. Но не словами, а образами. В этом тоже нет ничего сложного.
Как я сейчас понимаю, человечество наше выбрало самый простой путь развития – материальный, а не духовный. И этим лишило себя многого.
Материальный путь позволяет познавать мир с помощью приборов, логики, анализа и умозаключений, порой неправильных. Духовный же путь обостряет все чувства человека, открывает новые качества, которые и не снились ни одному ученому, и уже в совокупности идет познание мира.
Все то, чему меня учили в школе, в университете, все то, что читал в научной литературе, теперь мне кажется мелким и ничего не стоящим по сравнению с тем, что  вижу и чувствую сейчас.
Мир устроен совсем не так, у него другие законы. Для меня, например, закон всемирного тяготения существует лишь тогда, когда  этого хочу. А для моей души, когда я оставляю на время свое тело в момент сосредоточения, во Вселенной вообще нет расстояний.
Конечно, я понимаю, что историю человечества вспять не повернуть. Кто захочет покинуть уютные квартиры, уничтожить города, дороги, заводы и прочее, чтобы вновь слиться с природой в единое целое, чтобы понять и ощутить мир таким, какой он есть? Таких на земле найдутся единицы.
Да, историю не остановить. Но знать о том, что есть другие пути развития, человечеству надо. К тому же технический прогресс извращает людей, и они становятся источником отрицательной энергии. Плохие мысли и поступки, войны, общественно-политические, религиозные и национальные катаклизмы создали вокруг Земли искусственный фантом, который в народе издревле называют – Дьяволом.
Этот фантом за историю человечества накопил огромную энергию, благодаря людям получил определенный образ и облекся в лептонное тело. К тому же он находится с человечеством в непосредственном контакте (куда более тесном, чем чистая энергия Вселенной), а значит, уже этим влияет на поступки людей. И чем больше будет отрицательной энергии, тем дальше будут раздвигаться границы этого фантома - сначала до размеров Солнечной системы, потом Галактики, а потом всей Вселенной, которая может стать Вселенной-мутантом.
             На этом я заканчиваю свое письмо. Думаю, уважаемый редактор, Вы серьезно отнесетесь к моему рассказу и найдете ему достойное применение. Искать меня в тайге не надо: я уже не вернусь в прежний мир. Надеюсь, что геолог Травкин доставит Вам это письмо.

Глава II
– Ну и как вам этот бред, Алексей Алексеевич? – спросил главного редактора областной газеты главврач психиатрической больницы Семен Петрович Осипов,
– Занятно... А как к вам попало это письмо?
– А вместе с геологом Травкиным. Его на тракте подобрали лесорубы. Он им такие небылицы начал плести, что те его сразу к нам и доставили. Я с ним побеседовал. Ничего страшного. Это у него от долгого блуждания в тайге сильный нервный стресс. Через месяц, я думаю, его выпишем.
– А можно мне с ним побеседовать?
– Можно, только недолго, – и Семен Петрович повел своего гостя по длинным коридорам лечебницы.
Вскоре Алексей Алексеевич беседовал с коренастым парнем.
– Травкин Николай?
– Да.
– Я редактор газеты, Алексей Алексеевич. Мне бы хотелось услышать, как к вам попало вот это письмо.
– Ну да. Сейчас расскажу, вообще на всю жизнь здесь останусь.
– Не бойтесь. Я же не врач, а журналист. Медицинских диагнозов не ставлю.
Травкин долго смотрел на посетителя, потом махнул рукой.
– Ладно. В общем, поехал я на снегоходе «Буран» проверить зимовье. Тут неожиданно началась метель. Дорогу мигом занесло. Я повернул назад, да где-то не там свернул. Ехал до тех пер, пока весь бензин не сжег. Метель кончилась. А тут ночь. В общем, развел я костер, суп пакетный начал варить. Вдруг, чувствую, кто-то рядом есть. Оборачиваюсь, а рядом человек... голый. То есть совсем голый. Волосы до плеч, борода по грудь. А он голый и босиком. И главное – метель-то кончилась, он стоит, а следов, как он подошел, на снегу нет.
Я от страха чуть в костер не упал. А он мне:  «Не бойтесь, я вполне нормальный человек. Вы, как я вижу, сбились с дороги. Могу помочь выбраться. Но у меня за это будет просьба: мне нужна бумага и карандаш. Я напишу письмо, а вы его передадите по адресу. Объяснять ничего не стану, из письма сами все поймете».
В общем, дал я карандаш и бумагу. Он сел к огню и начал писать. Писал всю ночь. Под утро дал мне все прочитать. Я, понятно, тому, что там написано, не поверил. Вернее, не совсем поверил. Но когда он меня вывел на тракт (а мороз был градусов двадцать) и на моих глазах растворился в воздухе, я задумался.
Вскоре меня подобрали лесорубы, и я, дурак, возьми и все им расскажи. Они меня – сюда. Я, дурак-дураком, все повторил этому Семену Петровичу, а он меня – вот в эту палату. Вот и все, что я знаю.
В дежурном кабинете за столом сидел главврач и слушал весь разговор через динамик. Он то и дело покачивал головой и иронично улыбался.
– Какие же галлюцинации могут возникать у людей в экстремальных ситуациях, – пробурчал он себе под нос. – Вот только где он на самом деле достал это письмо?
– Да! – И Семен Петрович почесал за ухом. Потом глянул в окно. На улице стемнело. Полная луна зависла над деревом, стоящим напротив кабинета. На одной из верхних веток сидел совершенно голый человек и пристально смотрел на главврача. Семен Петрович в страхе зажмурился. Когда же он вновь открыл глаза, с той ветки поднялся непомерно больших размеров филин и, бесшумно махая крыльями, полетел в сторону леса.