Ассистент...

Иннокентий Петрович, второй режиссер по реквизиту, живой силе и чудесам, сидел на перевернутом ящике и курил третью сигарету за полчаса. 
Чуть поодаль находилась ужасная и гениальная Изольда Крамм. Она созерцала немецкий грузовик «Опель Блиц», в кузове которого матерились по-немецки каскадеры в форме вермахта. Медленно, словно дирижер перед оркестром, Изольда подняла палец:
— Мне не нравится эта тишина. По сюжету этот грузовик увозит у крестьян последнее имущество. Где акустика трагедии? Почему молчит скот?! И где, черт возьми, пёс? Мне нужен пёс. Мне нужен четвероногий символ! Взгляд, в котором отражается экзистенциальная скорбь. Кеша, ты второй режиссёр или КТО?
Кеша спешно выбросил сигарету. На прошлой неделе он уже искал для Крамм «фотогеничного дождевого червя», а в прошлом месяце выпрашивал в зоопарке говорящего попугая, который знал бы трибунные лозунги.
Проблема номер один сидела прямо в кузове «Опеля». По сценарию немцы везли там реквизиторскую свинью по кличке Нюша. Но от долгого ожидания она крепко спала, видя сны о теплом хлеве.
Кеша кряхтя полез в свой бездонный ассистентский карман, где лежали: моток изоленты, начатая фляжка коньяка «для блеска глаз актрис» и флакон валерьянки — его личное успокоительное.
Забравшись в кузов грузовика и спрятавшись там Иннокентий открыл флягу.
— Приготовились! Камера! Мотор! Начали! — скомандовала Крамм. —  Где низкие частоты драмы?!
Грамм сто Кеша плеснул себе в рот, а оставшиеся пятьдсят изящным движением вылил спящей свинье прямо на пятачок.
Нюша, чьи рецепторы мгновенно обожгло сорокаградусным спиртом подпрыгнула в кузове на метр вверх. Обиженная, трезвая и глубоко оскорбленная в своих лучших чувствах свинья выдала такой мощный, трагический и неописуемый ультразвуковой визг, что у оператора едва не треснул объектив. Это был крик погибающей Вселенной.
— Стоп! Снято! — удовлетворённо гаркнула Крамм. —  Можешь ведь, когда хочешь!
Грузовик остановился. Из кузова донеслось обиженное икание захмелевшей от коньяка свиньи.
Изольда Эдуардовна подошла к Кеше и положила руку ему на плечо:
—  Кеш, а что с псом? Или ты думал я забыла?
— Немецкая овчарка подойдет? Есть на примете одна, умная, тапки приносит.

Крамм поморщилась, словно у него заболел зуб:

— Ты издеваешься? Мы снимаем фильм про ВОВ! Нам нужен экзистенциальный пёс. Сирый, убогий, но с искрой божественного разума. И постарайся успеть до заката.
 Первым делом Иннокентий отправился на местный рынок. Там, около мясных рядов, терся облезлый кабыздох неопределенной масти. Кеша подошел ближе, присел на корточки и заглянул псу в глаза. В глазах читалась исключительно одна мысль: «Дай сосиску, гад, или я укушу тебя за зад». Никакой скорби там не наблюдалось.
Иннокентий вспомнил, что у местной поэтессы живет старая, но фактурная борзая. Кеша притащил её на площадку вместе с хозяйкой.
Режиссёрка схватилась за голову:
—  Это герой королевской охоты, а не моего романа…
До заката оставался час. Кеша метался по городу в панике. На окраине, возле полуразрушенного барака, он наконец увидел Его.
Это было чудо селекции. Существо состояло из клочковатой серой шерсти, огромных ушей и взгляда, преисполненного такой вселенской тоски, словно собака лично присутствовала при падении Римской империи и заранее знала, что всё закончится плохо. Пёс сидел в грязи и философски созерцал пустую консервную банку.
— Ты мой золотой... — прошептал Кеша, протягивая ему кусок докторской.
Пёс интеллигентно, без суеты, принял подношение. Хозяином оказался местный сторож дядя Вася, который за бутылку водки согласился «отдать артиста на поруки до вечера». Пса звали Пират.
Когда Пирата привели на площадку на лице режиссёрки впервые за неделю проступило некое подобие улыбки.
— Сажайте его в кадр... — скомандовала Изольда. — Пока свет не ушёл!
Пса посадили на заросший мхом бетонный обломок посреди лужи. По сюжету, главные герои лежат вповалку после трудного боя, а пёс должен медленно подойти, сесть у воды рядом с ними и застыть, глядя в камеру.
— Приготовились! Камера! Мотор!
Актеры замерли в грязи. Пират, как умное животное, честно дошел до края лужи, посмотрел на воду, но вместо того чтобы сесть и скорбеть, Пират широко зевнув лег на спину и начал с упоением грызть свой хвост.
— Стоп! — заорала Изольда. — Срыв кадра! 
Следующие два часа превратились в ад. Пирата сажали в кадр десять раз. Но пёс, почувствовав себя звездой, наотрез отказывался грустить. Он то пытался лизать лицо «спящему» главному герою, то увлеченно грыз кабель от дефицитной камеры, то просто уходил из кадра ловить мух.  Свет уходил, плёнка тоже.
— Кеш, — отвела режиссёрка ассистента в сторону. — Если в следующем дубле собака не выдаст мне метафизику, следующей твоей большой работой будет киножурнал «Фитиль».
Иннокентий вспомнил, как на одной из прошлых картин дрессировщик прятал за камерой кошку, чтобы вызвать ярость у собаки. Но как это сейчас могло помочь ему?
Кеша вытащил из кармана заветную пузырёк валерьянки — его личное успокоительное. И щедро полил ей то самое место, где должен был сидеть злополучный пёс. А затем густо намазал лапы самого Пирата.
— Последний дубль! — крикнул оператор. — Свет ушел!
— Начали!
Пират лениво побрел к луже. Но едва он дошел до точки, как его нос учуял отчётливый запах валерьянки. Пёс замер. Его лапы пахли так же. Собачий мозг столкнулся с полным когнитивным диссонансом: вокруг была сырость, но пахло самым прекрасным, дурманящим и недостижимым блаженством в мире. При этом уйти от источника запаха не представлялось возможным.
Пират опустил голову. Вся его фигура выразила такое глубокое, искреннее и непостижимое страдание, какую-то высшую, почти человеческую думу о тщете всего сущего, что на площадке воцарилась гробовая тишина. 
— Стоп! Снято... — выдохнула Изольда — На сегодня смена закончена…
После чего она подошла к Кеше и величественно положила руку ему на плечо, будто собираясь доверить ещё одну из своих тайн:
— Завтра снимаем одну из важнейших сцен на болоте. Мне нужен туман. Настоящий, плотный, зловещий туман, который стелется строго на высоте тридцати сантиметров от земли. И чтобы он пах сиренью. Сделай, Кеша…
Иннокентий Петрович облегченно выдохнул. Быть синоптиком значительно проще, чем дрессировщиком.