Красные бусы по мотивам повести А. И. Куприна Олес

Драма
Действующие лица:
Иван Тимофеевич, 30–35 лет, гость деревни, оказавшийся здесь по делам службы
Мануйлиха, знахарка преклонных лет, проживает на болотах
Олеся, 17–20  лет, ее внучка; носит на шее красные бусы с крупными бусинами
Бабка Лукерья, преклонных лет, жительница деревни
Василина, девочка 10–12 лет, ее приемная внучка
Яков, 25–30  лет, землемер в деревне
Авдотья, 17–20  лет, его невеста; в деревне живет недавно
Варвара
Оксана             молодые люди, жители деревни
Тихон
Действие происходит в начале ХХ века в одной из деревень Полесья. Сюда приезжает Иван Тимофеевич по делам службы.
В одеждах жителей нет красных цветов, но он присутствует в одеждах Мануйлихи и Олеси

Пролог
Стойка сзади. Палки выстроены в виде объемного креста.
Колокольный звон. Жители деревни стоят на коленях спиной к зрителю. Молятся. Внезапно налетает порыв ветра. Гром, молния. Жители пугаются, вскакивают с колен. Ощущение паники. Затем лица становятся озверевшими. Хватают палки. Стук палками.
Вытаскивают из-за кулис Мануйлиху. У той растрепаны волосы. Она прижимает к груди кулек с ребенком. Ее загоняют в круг, забивают палками. Крики «Ведьма!»
Сквозь грозу раздается колокольный звон. Все замирают, складывают руки на груди, поднимают головы. Лица благоговейные.
ЗТМ
;
Действие 1
Сцена 1
Деревня в Полесье. Плетеные заборы, на штырях горшки. Слышится народная песня. Появляются жители деревни.
Девичий хоровод с лентами. В финале появляется Яков. Выбирает себе Авдотью. Танец заканчивается хороводом вокруг них.
Выбегает Василина.
Василина. Панычу приехал! Панычу!
Общий переполох.
Появляется Иван Тимофеевич. Все почтительно кланяются ему в пояс. Замечают красный кушак, начинают перешептываться, несколько сторонятся его, как будто боятся красного цвета.
Иван Тимофеевич. Здравы будьте, люди добрые!
Оксана. А ты кто будешь, паныч?
Авдотья. Надолго в наши места?
Варвара. А избу себе нашел? А то…
Все смеются.
Яков. Да тихо вы, балаболки! (Кланяется в пояс.) Здрав будь, панычу!
Все расходятся. Принимаются за работу: чистят горшки, вышивают полотенце, заплетают косу. Василина дергает струну на цимбалы.
Иван Тимофеевич. И тебе не хворать! Ты кто такой будешь?
Яков. Местный землемер я, зовут Яковом. Слежу за порядком. Если что, обращайся, панычу. Мигом решим.
Иван Тимофеевич. Благодарствую. Только надеюсь, что помощь твоя мне без надобности будет. А скажи-ка мне, друг Яков, есть ли хата какая в деревне, чтоб на постой комнату сдавали…
Варвара. Моя!
Все опять смеются.
Иван Тимофеевич (тоже улыбается). Нет, красавица, я сюда работать приехал. Твоя хата точно без надобности!
Яков. А панычу… как прикажешь тебя звать-величать?
Иван Тимофеевич. Иваном Тимофеевичем зовите.
Яков. Так вот, Иван сын Тимофеевич, не пойти ли тебе на постой к Василине? Девка-то сиротствует. Вот и приютила ее бабка Лукерья. Сама одинокая, так хоть малая – радость на старости лет. Приглядишь за ней, а она – за тобой…
Оглядывает всех.
Девушки сначала начинают улыбаться, потом резко осекаются от взгляда Якова. Яков переводит взгляд на Ивана Тимофеевича. Глаза становятся спокойными.
Иван Тимофеевич. Что скажешь, Василина?
Василина. А что мне сказать? Мешать я тебе, панычу, точно не буду, а ты мне и подавно!
Все смеются.
Иван Тимофеевич. Вот и сговорились! А у тебя свечей-то в доме довольно? Али бабку Лукерью надобно спросить?
Василина. Да как не знать! Довольно…
Оксана. А ты почто, панычу, интересуешься?
Авдотья. Али колдовать собрался!
Все опять смеются.
Тихон. Али просто так кушак красный нацепил?
Яков кашляет. Смех мгновенно смолкает.
Яков (хрипло). Ты это, панычу, колдун али какой?
Нависает тяжелое молчание.
Иван Тимофеевич. Да какой колдун! Писатель я, понимаете, писатель!
Все выдыхают и опять начинают смеяться.
Варвара. Пысатель? Ну так пыши давай, коли пысатель!
Иван Тимофеевич (достает бумагу, перо). Что писать-то?
Варвара. Пыши про дела наши полесские. Сказывают старики, что жила тут у нас ведьма. Много бед она нам нанесла: и пожары бывали, и град всходы побивал, и в болоте люди живьем гибли… Да только потом невмоготу людям стало. И тогда они…
Яков. Варвара! Складно больно сказываешь! А горшки так и не чищены.
Варвара (уходит, что-то напевая). Как скажешь, Яков Ерофеевич!
Авдотья. Злая она все-таки…
Оксана (ухмыляется). Будешь тут злой! Будто бы ты сама все не понимаешь!
Яков. Цыц, я сказал. Много лишнего болтаете, аки сороки какие. За работу и вам пора. (Ивану Тимофеевичу.) Не взыщи, панычу Иван Тимофеевич, работа стоит.  До скорого свиданьяца!
Иван Тимофеевич. Свидимся!
Деревенские жители уходят.
 
Сцена 2
Дом бабки Лукерьи. Василина продолжает играть на цимбалы. Иван Тимофеевич что-то пишет в своих бумагах.
Бабка Лукерья начищает горшки. Василина отрывается от цимбалы и подходит к Иану Тимофеевичу; глядит через плечо за тем, что он пишет. Бабка Лукерья останавливается, смотрит то на одного, то на другого. Иван Тимофеевич замечает это.
Иван Тимофеевич. Что тебе, Лукерья?
Бабка Лукерья. Да вот дивлюсь, как вы пишете. Ладно ты свои буквы, панычу, выводишь! А у нас на всю околицу ни одного грамотного. Яков как бумагу принесет, так и смотрим на нее баранами, разве что не блеем
Василина. Вот бы мне так... Нет, нет... не так, как вы!
Бабка Лукерья (шикает на нее). Ты, барин, не серчай на малолетку. Сирая она, вот и воспитать ее порядком некому.
Иван Тимофеевич. Да что ты, Лукерья, когда это за тягу к знаниям ругаться надобно! Ишь придумала! (Василине.) Ну-ка иди сюда, глазастая, будем учиться имя твое выводить… (Берет ее за руку.) Ва-си-ли-на … а дальше как?
Василина и бабка Лукерья переглядываются. Бабка Лукерья не решается ответить.
Василина (вполголоса). Василина Попружук…
Иван Тимофеевич. По-пру-жук… Довольна что ли?
Василина (осмелев). А я слышала одну присказку. Вот если бы ее написать…
Иван Тимофеевич. Ну!
Василина. Я бы написала так: журавля убьешь – голову разобьешь и забудешь, а любовь убьешь – голову разобьешь, сердце разорвешь, а забыть не сможешь… Про что это, а?
Иван Тимофеевич в замешательстве. Бабка Лукерья понимает, откуда эти слова; не хочет, чтобы Иван Тимофеевич это понял; не знает, как остановить Василину.
Иван Тимофеевич. Что-что-что? Где ты такое слышала?
Василина. Да так, от одного человека…
Бабка Лукерья (в ярости). От какого такого человека, паршивка? Опять нехай по болотам шастала? (Хватает полотенце, гонит им Василину.) А ну полезай на полати! Неча тебе барина своей ерундой донимать!
Василина убегает. Бабка Лукерья мнется, понимая, что разговора с Иваном Тимофеевичем не избежать, но пытается все-таки от него уйти.
Бабка Лукерья. Простите, барин, мою девчонку. Сама она не ведает, что болтает.
Иван Тимофеевич. А мне показалось, что очень даже и ведает. И ты ведаешь. Только говорить об этом не желаешь. (Пытается заглянуть ей в глаза, но ничего из этого не выходит.) Ну… на нет и суда нет. Покойной ночи! Завтра на рассвете уйду в лес на охоту. Жди меня к обеду.
Бабка Лукерья. Без Якова не ходи. А то чай заплутаешь еще, панычу… И кушак свой красный сними лучше, а то всех девок на деревне распугаешь.
Иван Тимофеевич. А что так?
Иван Тимофеевич собирается уходить. Бабка Лукерья уходит в дальний угол.
Бабка Лукерья (глухо, но без злости, как будто повторяет выученную фразу). Была у нас такая ведьма... Только ее хлопцы с села прогнали! Известно куда, в лес... Куда же еще? И хату ее сожгли, чтобы от того проклятого кубла и щепок не осталось... А саму ее вывели за вышницы и по шее.
Иван Тимофеевич. За что же так с ней обошлись?
Бабка Лукерья. Вреда он нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите... Один раз просила она у нашей молодицы злот. Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого не дала...» И что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят... Да она чужая была, из кацапок чи из цыганов... Я еще молодухой была, когда она пришла к нам на село. Дочь с ней была, здесь дитя родила, да сама и померла.
Иван Тимофеевич. Померла? А дитя?
Бабка Лукерья (мнется). Померла. А дитя ведьма с собой уволокла, когда прогнали ее.
Иван Тимофеевич. И никто теперь к ней не ходит?
Бабка Лукерья (пренебрежительно). Бабы бегают.
Иван Тимофеевич. Сами прогнали, а теперь бегают?
Бабка Лукерья. Ну там погадать. Али зелья попросить.
Иван Тимофеевич (усмехается). Так еще и зелья попросить!
Бабка Лукерья. Так а к кому ж еще идти?! Красным она теперь владеет. В огне-то выжила, а он сильный. Никто носить его не может. Только ведьмаки.
Иван Тимофеевич. В огне выжила? Что-то я в толк не возьму…
Бабка Лукерья (уклончиво). Жизнь, паныч, долгая. Всяко в ней случается
Иван Тимофеевич. Послушай, Лукерья, а как бы мне с ней познакомиться, с этой ведьмой?
Бабка Лукерья. Тьфу! Вот еще добро нашли.
Иван Тимофеевич. Добро или недобро… А как зовут ее?
Бабка Лукерья (мрачно). Мануйлиха.
ЗТМ
Слышно, как за окном завывает ветер. Затем смолкает. В тишине раздаются птичьи голоса.
Сцена 3
Темнота медленно рассеивается. Лес. Растут березы. Слышны птичьи голоса. С ружьем идет Яков. Оглядывается. Целится в птицу. Стреляет.
За деревом видно девушку. Она взмахивает рукой. Яков замечает ее. Крестится. Девушка исчезает.
Яков. Эх, не быть сегодня охоте…
Появляется Иван Тимофеевич. Целится в птицу.
Яков. Не быть сегодня охоте, говорю, паныч.
Иван Тимофеевич. Что так? (Стреляет.)
Девушка появляется с другой стороны, заламывает руки.
Яков. А на тебя что ли не действует, паныч?
Иван Тимофеевич. Что не действует?
Яков. Да так… (Вглядывается куда-то вперед.) Только вот легла она неудобно. Не достанем. Эх! Вы, паныч, идите... (Задумывается, куда направить ИТ.) Вы идите до старой корчмы. А я его обойду от Замлына. Я буду гукать вам.
Яков пропадает. Иван Тимофеевич уходит в другую сторону.
В тишине появляется девушка. Держит в руках птицу. Что-то нашептывает ей. Поднимает руки и выпускает ее. Сразу раздаются птичьи голоса. Девушка замечает кого-то, поспешно прячется за березы.
Появляется Иван Тимофеевич. Сначала движется спиной, затем останавливается. Замечает какую-то птицу, начинает прицеливаться. Вдали слышен выстрел. Иван Тимофеевич вздрагивает. Голос Якова: «У-бый!» Шум в траве – мимо Ивана Тимофеевича кто-то пробегает.  Замирает.
Появляется Яков.
Яков (укоризненно). Что же вы, паныч?
Иван Тимофеевич (смущенно). Да ведь далеко было....
Яков (смягчается). Ну, ничего... Он от нас не уйдет. Идите на Ириновский шлях, — он сейчас туда выйдет.
Расходятся в разные стороны. Опять слышатся голоса охоты. Потом все стихает.
Сцена 4
Появляется Иван Тимофеевич. Оглядывается. Понимает, что заблудился.
Иван Тимофеевич (кричит). Эй, добрые люди, есть кто живой?
Тишина. Иван Тимофеевич усаживается на кочку. Снимает сапог, выливает из него воду. Встает, оглядывается.
Сзади появляется Мануйлиха с корзинкой. Вытаскивает из корзинки пух, листья, садится сзади, около пня, что-то нашептывает им. Иван Тимофеевич оборачивается, видит Мануйлиху.
Иван Тимофеевич (приветливо, оценивает красную юбку). Здравствуй, бабка! Тебя уж не Мануйлихой ли зовут?
Мануйлиха (глухо, недружелюбно и подавленно, не отвлекаясь от своего занятия). Прежде, может, и Мануйлихой звали добрые люди... А теперь зовут зовуткой, а величают уткой. Тебе что надо-то?
Иван Тимофеевич (делает шаг навстречу). Да вот, бабушка, заблудился я. Может, у тебя молоко найдется? Ты живешь-то, видать, по соседству.
Мануйлиха (сердито). Это ты верно приметил. По соседству. Но только нет молока. Много вас по лесу ходит... Всех не напоишь, не накормишь...
Иван Тимофеевич. Ну, бабушка, неласковая же ты до гостей.
Мануйлиха. И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал — посиди, никто тебя не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: «Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся». Так-то вот...
Иван Тимофеевич (после паузы). Как же тебя, бабушка в эти земли занесло?
Мануйлиха. А ты с чего взял, что я тут гостьей буду?
Иван Тимофеевич. Да не по-здешнему разговор ведешь. Больно на язык остра. В Бога-то веруешь?
Мануйлиха (резко поднимает голову и держит ее набок). Образов не держу. А живу по совести. По-человечьи.
Иван Тимофеевич. Бабушка, а воды-то у тебя по крайней мере можно напиться?
Мануйлиха (роется в корзинке). Этого добра у нас всегда с собой. (Протягивает флягу, пристально смотрит, как Иван Тимофеевич пьет; далее бормочет торопливо.) Иди, иди... Иди, молодец, своей дорогой. Нечего тут тебе делать. Хорош гость в гостинку... Ступай, батюшка, ступай...
Иван Тимофеевич собирается уходить. Но вдруг останавливается.
Иван Тимофеевич. А погадать можешь?
Мануйлиха. Да что ты! Я такими делами не занимаюсь! Не помню я уже ничего! Иди своей дорогой!
Иван Тимофеевич (достает из кармана серебряную монету). Точно не помнишь?
Мануйлиха (меняется в лице при виде монеты). Нет, никому не ворожу… (Рука тянется к монете.)
Иван Тимофеевич. Нет, даром не дам! (Зажимает монету в кулак.)
Мануйлиха (мелко, шамкая губами). Ну, ну, давай, что ли, давай, никому я не ворожу теперь, касатик... Забыла... Стара стала, глаза не видят. Только для тебя разве.
Мануйлиха встает, выпрямляется во весь рост, водит руками вокруг Ивана Тимофеевича, замирает; затем берет его руку.
Мануйлиха. Руку левую дай… (Привычной скороговоркой.) Так ты по делам службы здесь? Скоро встретишься… С кем? Не скажу. Да только встречу эта на всю жизнь запомнишь. Проблемы чужие решать станешь, только вот решишь ли? Зато деньги прибудут. А потом… Будешь в большой компании, пьян будешь... Не так, чтобы очень сильно, но как будто забыться захочешь. Жизнь твоя будет долгая. Если в шестьдесят семь лет не умрешь, то...
Мануйлиха резко замолкает, прислушивается.
Появляется Олеся. На ней красные крупные бусы.
Олеся (не видит Ивана Тимофеевича). Вот ты где, бабушка! А я-то тебя повсюду ищу… Смотри, бабушка, зяблики опять за мною увязались, посмотри, какие смешные... Голодные совсем. А у меня, как нарочно, хлеба с собой не было.
Олеся замечает Ивана Тимофеевича, отступает назад, прячется за Мануйлиху
Мануйлиха (резко и тревожно). Ну иди, иди теперь, соколик. Нечего тебе тут околачиваться. Иди, куда шел... (Загораживает Олесю; ей.) Вот барин зашел... Пытает дорогу. Ну, батюшка, будет тебе прохлаждаться. Напился водицы, поговорил, да пора и честь знать. Мы тебе не компания...
Иван Тимофеевич (мягко и просительно). Послушай, красавица. Покажи мне, пожалуйста, дорогу на Ириновский шлях, а то из вашего болота во веки веков не выберешься.
Олеся пугается, бросает взгляд то на Мануйлиху, то на Ивана Тимофеевича. Отступает назад, затем прибивается к бабке, как зверек. Та что-то шепчет ей на ухо. Олеся осторожно отходит от бабки, сторонясь Ивана Тимофеевича, кивает ему, в какую сторону идти. Иван Тимофеевич следует за ней. Мануйлиха поднимает руки на уровне груди и что-то шепчет вслед. Затем разворачивается и уходит.
Сцена 5
Лес, болота. Поют птицы. Березы. Одно дерево у земляной насыпи, на нем большой сук. По лесу идут Иван Тимофеевич и Олеся. Олеся прячется за деревьями, сторонится Ивана Тимофеевича, не смотрит ему в глаза.
Иван Тимофеевич. Это у тебя все ручные птицы?
Олеся (отрывисто). Ручные. Ну вот, глядите. Видите тропочку, вон, вон, между соснами-то? Видите?
Иван Тимофеевич. Вижу...
Олеся. Идите по ней все прямо. Как дойдете до дубовой колоды, повернете налево. Так прямо, все лесом, лесом и идите. Тут сейчас вам и будет Ириновский шлях.
Олеся отходит назад, наблюдает за Иваном Тимофеевичем. Тот стоит в нерешительности. Неожиданно он поворачивается. Олеся залезает на сук березы.
Иван Тимофеевич. Неужели вы не боитесь жить одни в такой глуши?
Олеся (пристально наблюдает за ним). Чего же нам бояться? Волки сюда не заходят.
Иван Тимофеевич. Да разве волки одни... Снегом вас занести может, пожар может случиться... И мало ли что еще. Вы здесь одни, вам и помочь никто не успеет.
Олеся (не сводит глаз, постоянно готова к прыжку, чтобы убежать). И слава богу! Как бы нас вовсе в покое оставили, так лучше бы было, а то...
Иван Тимофеевич (оборачивается). А то что?
Олеся (зверьком сжимается в клубок). Много будете знать, скоро состаритесь. Да вы сами-то кто будете?
Иван Тимофеевич (догадывается о причине вопроса). О! Ты, пожалуйста, не тревожься. Я не урядник, не писарь, не акцизный, словом — я никакое начальство.
Олеся (осторожно распрямляется). Нет, вы правду говорите?
Иван Тимофеевич. Даю тебе честное слово. Ей-богу, я самый посторонний человек. Просто, приехал сюда погостить на несколько месяцев, а там и уеду. Ты мне веришь?
Олеся (встает на сучке в полный рост, лицо как будто проясняется и успокаивается). Ну, значит, коль не врете, так правду говорите. А вы как: раньше об нас слышали или сами зашли?
Иван Тимофеевич. Да я и сам не знаю, как тебе сказать... Слышать-то я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к вам, а сегодня зашел случайно — заблудился... Ну, а теперь скажи, чего вы людей боитесь? Что они вам злого делают?
Олеся прячется за ствол березы. Смотрит с явным недоверием. Иван Тимофеевич не смущается, понимает, что за ним нет никакого греха, смотрит открыто. Олеся волнуется.
Олеся. Простые люди еще ничего, а вот начальство... Приедет урядник — тащит, приедет становой — тащит.
Иван Тимофеевич. Так а зачем дела с ними ведете?
Олеся. А как не вести? Избушка-то это не наша… А в деревню нам не податься. (Опускает глаза.) Да еще прежде, чем взять-то...
Иван Тимофеевич (с волнением). А тебя не трогают?
Олеся (смотрит исподлобья, в глазах злое торжество; выходит из-за ствола, садится за сук). Не трогают... Один раз сунулся ко мне землемер какой-то... Поласкаться ему, видишь, захотелось... Так, должно быть, и до сих пор не забыл, как я его приласкала. (После паузы спрыгивает с сука, стоит поодаль.) А мы разве трогаем кого-нибудь! Раз в год только схожу я в местечко купить мыла да соли... Да вот еще бабушке чаю, — чай она у меня любит. А то хоть бы и вовсе никого не видеть.
Иван Тимофеевич. Ну, я вижу, вы с бабушкой людей не жалуете... Чего же привечаете их тогда?
Олеся. Иначе с голоду помирать. Бабушке за снадобья зерна аль муки принесут – мы и рады.
Иван Тимофеевич. А мне можно когда-нибудь зайти на минуточку?
Олеся смеется, начинает подходить к Ивану Тимофеевичу ближе. Подходит как зверек: как будто изучает его, еще не доверяет.
Олеся. Да что у нас вам делать? Мы с бабкой скучные... Только вот что... вы уж, если, когда к нам забредете, так без ружья лучше...
Иван Тимофеевич. Ты боишься?
Олеся (подходит еще ближе, принюхивается). Чего мне бояться? Ничего я не боюсь. А только не люблю я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже. Никому они худого не делают, а жить им хочется так же, как и нам с вами. Я их люблю: они маленькие, глупые такие... Ну, однако, до свидания, не знаю, как величать-то вас по имени... Боюсь, бабушка браниться станет.
Собирается убегать.
Иван Тимофеевич. Постой, постой! Как тебя зовут-то?
Олеся. Олеся.
Олеся уходит. Иван Тимофеевич сначала смотрит ей вслед, потом замечает тропинку и уходит по ней в другую сторону.
Сцена 6
Вечер в деревне. Плетни, деревенские окна.
Девушки и парни сидят на лавках, плетут венки, гадают на ромашках, делятся секретами. С ними бабка Лукерья. Варвара затягивает песню. Поют.
Появляется Иван Тимофеевич.
Авдотья. Хороший вечер нынче выдался… А тишина такая…
Оксана. А тишина такая, как будто сам Господь Бог в предвкушении чего-то светлого.
Варвара. Как будто затаилось что-то вокруг перед громом!
Все оглядываются на нее.
Бабка Лукерья. Ну и злая же ты, Варвара!
Варвара. Да не злая я! Только вот лясы с вами не точу. Говорю, что думаю.
Бабка Лукерья. А нам почто, о чем ты думаешь! Кому ты со своей правдой нужна? Вот поэтому и сидишь в девках!
Варвара. Да лучше так, чем вид делать, что ничего не замечаешь! Правда, Авдотья?
Авдотья. Про что ты баешь?
Варвара. Будто бы сама не смекаешь, про что! Твой-то ведь…
Бабка Лукерья. Тише, балаболка! Стрекочешь - стрекочешь, а остановиться не хочешь. Авдотья где-то промолчит, где-то глаза закроет – вот замуж скоро. А твоя правда кому нужна? Тут треба хитрость…
Варвара. Да не хитрость, а слабость это. Лишь бы какой, да мой! Только мне-то так не надо! Поэтому бабка Лукерья, лучше в девках сидеть. А в угоду речи вести все равно не стану!
Появляется Яков.
Яков. Чего не станешь, Варвара?
Варвара. Замуж за тебя не пойду. Пусть Авдотья идет.
Яков. Да я и не звал тебя…
Варвара. Да хоть бы и позвал. (С вызовом.) А паныч-то с местечка дорогу обратно найдет?…
Яков хватает ее за руку, пристально смотрит. Варвара замолкает.
Авдотья (подходит к Якову). О чем Варвара речи ведет?
Яков. Не бери в голову
Варвара. И то верно! Слепому да глухому хорошо живется на свете!
Бабка Лукерья. Варвара!
Оксана. Почто ты ее мучаешь?
Варвара. Я мучаю? Я от беды ее уберечь стараюсь!
Яков. Старайся себя уберечь. А береженого бог бережет, слыхала?
Появляется Василина.
Василина. Паныч вернулся!
Все вскакивают, стараются скрыть эмоции от Ивана Тимофеевича. Он заходит.
Яков (со злостью и обидой в голосе). О, паныч пожаловали! Там... я зайца на кухню занес... жарить будем
Варвара. Али пошлете… кому-нибудь?
Яков. Варвара!
Иван Тимофеевич. А ведь ты не знаешь, Яков, где я был сегодня? Я…
Все смеются.
Яков (перебивает, грубо). Отчего же мне не знать? Известно, к ведьмакам ходили...
Жители деревни перешептываются, в голосах страх и злость.
Иван Тимофеевич. А как же…?
Яков. Как узнал? Да слышу, что вы голоса не подаете, ну я и вернулся на ваш след...
Бабка Лукерья. Эх, паны-ыч! Не следовает вам такими делами заниматься... Грех!.. Заплутаешь ты из-за красного… Наведут ведь на тебя… Не просто же так… Ведь было уже дело…
Иван Тимофеевич. А что ж сами к ней бегаете?
Бабка Лукерья. Наш грех, коли бегаем. А ты его на себя не бери…
Иван Тимофеевич. Ошибаешься, бабка Лукерья, не это грех…
Яков оборачивается. Глаза злые. В руках палка.
Яков. А раз не грех, то, может, и позабавиться, паныч, не откажешься?
Иван Тимофеевич. А что бы и не позабавиться?
Иван Тимофеевич подхватывает палку. Яков нападает с остервенением. Иван Тимофеевич не понимает, что происходит, пытается переводить все в шутку. В конце концов скрещивают палки, секундная пауза – расходятся.
Иван Тимофеевич (усаживается на кочку, потирает плечо). Силен ты, Яков, забавиться.
Яков. Да и вы, паныч, не промах. Однако пора уже. (Оглядывается на девушек, ругается.) Пора, говорю!
Яков подходит к Авдотье, уходит с ней. Постепенно расходятся все. Остается Иван Тимофеевич. К нему подходит Василина.
Василина. Паныч, а паныч, а ты ведьмаков видел?
Иван Тимофеевич. Каких ведьмаков?
Василина. Ну тех, что красным владеют…
Иван Тимофеевич. Да каких ведьмаков?!
Василина. Ну на болотах которые.
Иван Тимофеевич. Да нет там никаких ведьмаков!
Василина. Э, паныч, брешете. Мне сказывали, что туда их и погнали…
Иван Тимофеевич. А не пора ли тебе, девонька, на полати уже? А то ведь бабка Лукерья заругается!
Василина уходит. Иван Тимофеевич остается один.
ЗТМ
Действие 2
Сцена 1
Болота. Раздаются птичьи голоса.
Иван Тимофеевич ищет Олесю. Та прячется от него, что-то задумала. Поднимает руку и «ведет» Ивана Тимофеевича. Потом как будто его толкает. Иван Тимофеевич падает на ровном месте. Появляется Олеся, смеется. Она немного сторонится Ивана Тимофеевича, но уже рискует близко подходить к нему. Дотрагиваться боится.
Иван Тимофеевич. Как это у тебя получается?
Олеся. Да я много вообще чего умею…
Иван Тимофеевич. Это тебя бабушка такой премудрости научила?
Олеся. А кто же еще! Это она теперь стара стала, да и боится ворожить. Слова многие позабыла от старости... Куда ж ей? Да и опасается она. Разве только деньги увидит, так согласится.
Иван Тимофеевич. Чего же она боится?
Олеся. Известно чего... Урядник приедет, так завсегда грозит: «Я, говорит, тебя во всякое время могу упрятать. Ты знаешь, говорит, что вашему брату за чародейство полагается? Ссылка в каторжную работу, без сроку». Как вы думаете, врет он это или нет?
Иван Тимофеевич. Нет, врать он не врет; действительно, за это что-то полагается, но уже не так страшно... Ну, а ты, Олеся, умеешь гадать?
Олеся. Умею… Только не за деньги.
Иван Тимофеевич. Может, и мне погадаешь?
Олеся (тихо, но решительно). Нет.
Иван Тимофеевич. Почему же ты не хочешь? Ну, не теперь, так когда-нибудь после... Мне почему-то кажется, что ты мне правду скажешь.
Олеся. А вдруг не скажу? Вы же не говорите мне, что вам бабушка уже гадала!
Иван Тимофеевич (мнется). Ну да, да только ничего интересного не было. Я теперь и не помню. Что обыкновенно говорят: дальняя дорога, трефовый интерес... Я и позабыл даже. Так и любая баба деревенская сумеет поворожить. Ну что же ты, Олеся?
Олеся молчит
Иван Тимофеевич. А если я в беду какую попаду, а ты мне не скажешь? Кто виноват потом будет?
Олеся (тихо). Ни в какую беду не попадете вы.
Иван Тимофеевич. Откуда ты знаешь?
Олеся (опускает глаза). Потому, что я на вас уже бросала карты, в другой раз нельзя...
Иван Тимофеевич. Нельзя?
Олеся (шепчет со страхом). Нет, нет, нельзя... нельзя... Судьбу нельзя два раза пытать... Не годится... Она узнает, подслушает... Судьба не любит, когда ее спрашивают. Оттого все ворожки несчастные.
Молчание
Иван Тимофеевич. Ну, если не хочешь мне погадать, так расскажи, что у тебя тогда вышло?
Олеся (после молчания, пристально глядя в глаза). Ну хорошо, я, пожалуй, скажу. Только смотрите, уговор лучше денег: не сердиться, если вам что не понравится. Вышло вам вот что: человек вы хотя и добрый, но только слабый... Говорить дальше?
Иван Тимофеевич. Говори, говори! Все, что знаешь, говори!
Олеся. Дальше вышло, что жизнь ваша будет невеселая. Никого вы сердцем не полюбите, потому что сердце у вас холодное, ленивое, а тем, которые вас будут любить, вы много горя принесете. Настанет такое время, что руки сами на себя наложить захотите... Только все это будет еще через много лет, а вот в этом году... Я не знаю, уж когда именно, — карты говорят, что очень скоро... Может быть, даже и в этом месяце...
Иван Тимофеевич. Что же случится в этом месяце?
Олеся (полушепотом). А уж боюсь даже говорить дальше. Падает вам большая любовь со стороны какой-то бубновой дамы. Вот только не могу догадаться, замужняя она или девушка, а знаю, что со светлыми волосами...
Иван Тимофеевич невольно бросает взгляд на Олесю.
Олеся (поправляя волосы и краснея). Что вы смотрите? Ну да, вроде моих.
Иван Тимофеевич (после неловкой паузы). Ну хорошо. Что же дальше?
Олеся (забираясь на сук дерева). Дальше... Ох! Нехорошо выходит этой бубновой даме, хуже смерти. А вам ничего дурного не выходит.
Висит молчание.
Иван Тимофеевич. И все это тебе карты сказали, Олеся?
Олеся. И карты... Да я и без них узнаю много, вот хоть бы по лицу. Если, например, который человек должен скоро нехорошей смертью умереть, я это сейчас у него на лице прочитаю, даже говорить мне с ним не нужно.
Олеся замолкает, в глазах – ужас и покорность.
Молчание.
Иван Тимофеевич. Все смотрю я, Олеся, на твои бусы… (Тянет руки к ним.)
Олеся. Э, нет. Не тронь, а то обожжешься, паныч. Вреда они не причинят, разве что если я помочь хочу. Такие все в моем роду носили. И бабушка такие носит…
Иван Тимофеевич. Они же самые обычные.
Олеся. Нет, не обычные. Сила в них такая скрыта, что любую беду отведут!
Иван Тимофеевич. Где же ты такие взяла?
Олеся. Бабушка заговорила. Я тогда еще маленькая была. Помню, пожар, гроза, а потом мы здесь, и она мне эти бусы надевает. Велит не снимать никогда. Красные они. Потому и сильные. С той поры я красным-то и владею…
Иван Тимофеевич. И они действительно берегут тебя?
Олеся. Да ни у кого обидеть меня с той поры не выходило.
Иван Тимофеевич. И сильнее их нет?
Олеся. Есть. Любовь. Только она.
Иван Тимофеевич. Любовь? Ну так если замуж выходить, в церкви-то их снять придется!
Олеся (уклончиво). Нет, голубчик... Может быть, вам и не понравится, что я скажу, а только у нас в роду никто не венчался: и мать и бабка без этого прожили... Нам в церковь и заходить-то нельзя...
Иван Тимофеевич. Что за глупости?
Олеся. Это не глупости! Как же я посмею в церковь показаться, если уже от самого рождения моя душа продана ему.
Молчание.
Сцена 2
Те же, слышится, что кто-то бежит к ним, торопится. Потом раздаются крики Мануйлихи. Она ищет Олесю, зовет ее.
Вбегает Мануйлиха.
Мануйлиха. Олеся! Олеся! (Падает.)
Олеся. Я здесь, бабушка. Что случилось?
Мануйлиха. Опять, опять, будь ему неладно. Как же быть? Что будет с нами? (Замечает Ивана Тимофеевича.) Паныч, помоги!
Олеся склоняется над ней, пытается ее успокоить. Мануйлиха в истерике. Повторяет одно: «Паныч, помоги!».
Иван Тимофеевич. Я вижу, у вас случилось что-то нехорошее, Олеся?
Олеся (поднимает голову, глухо). Нет... что же у нас могло случиться особенного? Все как было, так и осталось.
Мануйлиха (в истерике). Урядник, опять урядник!
Иван Тимофеевич. Что урядник?
Мануйлиха. Явился давеча. Сначала-то он честь честью сел и водки потребовал, а потом и пошел, и пошел. «Выбирайся, говорит, из хаты в двадцать четыре часа со всеми своими потрохами. Если, говорит, я в следующий раз приеду и застану тебя здесь, так и знай, не миновать тебе этапного порядка.». Ах ты, господи, несчастье мое!
Иван Тимофеевич. Почему же он раньше позволял тебе жить, а только теперь надумался?
Мануйлиха. Да вот поди ж ты... Брехал он что-то такое, да я, признаться, не поняла. Видишь, какое дело: хибарка эта, вот в которой мы живем, не наша, а помещичья. Ведь мы раньше с Олесей на селе жили, а потом...
Иван Тимофеевич. Знаю, знаю, бабушка, слышал об этом... Мужики на тебя рассердились... Так ведь?
Мануйлиха. Так. Молода еще была, горячая. Несправедливость не терпела. Ведала тогда уже много, да силы своей не знала. Многое могла и многое – что греха таить – многое делала. Да не со зла, а так, по неопытности… Осердчала на молодицу одну. Все у нее было, а дочка моя тогда только Олесю родила. Слаба совсем была. Выходить ее надобно было, да только… Карманы совсем пусты… А в деревне иначе не получится… Пожалела молодица злота мне, так я в сердцах и крикнула ей, отольются, дескать, ей мои слезы… Опомнилась потом, да поздно уже. Дитя у нее заболело. Пыталась исправить все, ладанку заговоренную передала, да только не верила она теперь мне. Ладанку прочь выкинула, а дитя-то и умерло. Вот тогда они нам хату и подожгли… Дочь погибла в огне, выбраться не смогла. А Олесю я сюда унесла. Так и живем с той поры. Я тогда у старого помещика, господина Абросимова, эту халупу выпросила. Ну, а теперь будто бы купил лес новый помещик и будто бы хочет он какие-то болота, что ли, сушить. Только чего же я-то им помешала?
Иван Тимофеевич. И красное не помогает?
Мануйлиха (осторожно поднимает глаза). Не знаю, голубчик, не знаю… Силы как будто в землю уходят. Обида да злость нависли над нами. Что ж мы теперь делать будем, сироты мы несчастные! Ладно я: и я не без греха! А внучка за что страдает? Она и людей-то почти не видела, здесь росла. Батюшка родимый, хотя бы ты нам чем помог. Век бы, кажется, была тебе благодарна.
Олеся. Бабушка!
Мануйлиха (сердится). Чего там — бабушка! Я тебе уже не первый год — бабушка. Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин, вы ее не слушайте. Уж будьте милостивы, если что можете сделать, то сделайте. Помоги, паныч! (Бьется в истерике, падает, Олеся пытается ее успокоить.) Помоги, паныч!
ЗТМ
Сцена 3
Деревня. Дом бабки Лукерьи. Василина мастерит себе куклу. Бабка Лукерья накрывает на стол.
За столом сидит Иван Тимофеевич, чертит что-то в документах. Бабка Лукерья выглядывает в окно, видит там кого-то.
Бабка Лукерья. Есть врядник…
Иван Тимофеевич (не понимает, о чем идет речь). Кто? Что такое?
Бабка Лукерья (сквозь зубы). Говорю, что врядник приехал.
Иван Тимофеевич. Урядник?
Бабка Лукерья. Ты, паныч, никак слышать плохо стал? Чего встрепенулся? Сейчас с землемером побалакает – да и восвояси.
Иван Тимофеевич. Побалакает? О чем?
Бабка Лукерья. Да я-то почем знаю! Во, гляди: землемер какую гумагу марает… Вот ведь вовсе не смыслит, что подписывает, а все туда же! Куда там!
Иван Тимофеевич. Да кто там, Лукерья, Яков?
Бабка Лукерья (зло на Ивана Тимофеевича). У нас тут другого землемера немае…
Заходит Яков.
Иван Тимофеевич. Мое почтение, Яков Ерофеевич!
Яков. А-а, мое почтенье-с! Как здоровьице?
Иван Тимофеевич. А о чем это ты с урядником разговор вел? Не поделишься?
Яков. С тобой? С тобой, паныч, может, и поделюсь. (Подходит к Бабке Лукерье, берет ковш, пьет.)
Иван Тимофеевич (достает бутылку). А я тут добыл пару таких бутылочек...
Яков. Не могу-с. Долг службы... А они с чем, эти бутылки-то? Сливянка?
Иван Тимофеевич. Какое сливянка! Старка, батюшка, вот что!
Яков (после паузы садится за стол, потирает руки). Ну-с, а дельце-то какого сорта?
Иван Тимофеевич. Видишь ли, Яков Ерофеевич, как-то нескладно все у вас на болотах выходит.
Яков. А с чего ты, паныч, взял, что у меня там вообще что-то выходит?
Иван Тимофеевич. Сорока на крыльях принесла. Ну сам посуди, куда им оттуда деться? В деревню дорога заказана, а Мануйлиха далеко не дойдет… Как же им быть-то, если ты их погонишь из хибары?
Яков. А мне-то какое дело? И вообще, с чего ты взял, что я о них речи вести назывался?
Иван Тимофеевич. Да ведь не слепой же я! Урядник вот заезжал, указания тебе дал…
Яков. Ой, не в свое дело, паныч, лезешь…
Наполняет стакан, выпивает.
Бабка Лукерья. Так коли он не полезет, так кому еще…
Яков (орет, выплескивает содержимое стакана на Бабку Лукерью). Тебя забыл спросить, старая! Забыла, где твое место?
Иван Тимофеевич. Не кипятись, Яков Ерофеевич! Какой грех на ней?
Пауза.
Яков (иронически издеваясь). Какой грех? «Начальство имеет неослабное наблюдение, чтобы все ходили в храм божий с усердием...»  Позвольте узнать, ходит ли эта... как ее... Мануйлиха что ли?.. Ходит ли она когда-нибудь в церковь? (Молчание.) Продолжаю? «Запрещаются повсеместно лжепредсказания и лжепредзнаменования...» Чувствуете-с? И далее: «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародея и употреблять подобные обманы-с». Что вы на это скажете?  (Молчание. Яков смотрит поверх головы Ивана Тимофеевича. Небрежно.) Хорошенькое у вас ружьишко. Славное ружьишко. Прошлый раз, когда я к вам заезжал и не застал дома, я все на него любовался... Чудное ружьецо! Просто, можно сказать, сокровище.
Глаза встречаются. Иван Тимофеевич встает и берет ружье.
Иван Тимофеевич. У черкесов есть очень милый обычай дарить гостю все, что он похвалит. Мы с вами хотя и не черкесы, Яков Ерофеевич, но я прошу вас принять от меня эту вещь на память.
Яков (с наигранным смущением). Помилуйте, такую прелесть! Нет, нет, это уже чересчур щедрый обычай!
Яков берет ружье, разглядывает его.
Яков (протирает ружье платком). Дело не ждет, а я тут с вами забалакался.
Иван Тимофеевич. Ну, а как же насчет Мануйлихи?
Яков. Посмотрим-увидим....  А этим бабам вы дайте уж знак, что я их пока что не трону. Только пусть они ведают, что одним спасибо от меня не отделаются. А за сим желаю здравствовать.
Уходит.
Бабка Лукерья. Вот ведь черт долговязый!
Иван Тимофеевич. Это ты о ком?
Бабка Лукерья. О Якове, о ком же еще?!
Иван Тимофеевич. Что ж так неласково?
Бабка Лукерья. А за что ж его ласкать? Будто ты сам, паныч, ничего не понимаешь!
Иван Тимофеевич. Да что за речи ты ведешь, бабка Лукерья?
Молчание.
Бабка Лукерья (торопливо). Ну раз ты такой недогадливый, то быть тому… (Василине.) Никуда не уходи!
Василина. Ты куда, бабушка?
Бабка Лукерья. Дома оставайся и носу отсюда не показывай
Иван Тимофеевич. Так куда ты?
Бабка Лукерья. Попробую… образумить…
Бабка Лукерья уходит. Поднимается ветер.
Иван Тимофеевич. Что это, Василина?
Василина (копирует Бабку Лукерью). Экой ты недогадливый, паныч. Грозе великой быть!
Иван Тимофеевич. Великой? Как же ты об этом узнала?
Василина. Тогда, старики сказывали, такой же ветер был.
Иван Тимофеевич. Тогда?
Василина. Перед пожаром.
Собирается уходить.
Иван Тимофеевич. Ты куда, малая?
Василина. Предупредить бы
Иван Тимофеевич. Кого?
Василина. Хозяйку.
Иван Тимофеевич. Какую?
Василина. Лесную!
Иван Тимофеевич. Так бабка же Лукерья сказала…
Василина. Над ее указом – закон человечий. Он сильнее. Как красное. Если она не образумит, то …
Убегает.
Иван Тимофеевич. О опять загадки одни. Неужто и до разгадок доберусь!
Уходит.
Сцена 4
Деревня. Переполох. Все суетятся. Голоса «Гроза собирается!», «Быть грозе!», «По домам!». Голоса смолкают, ветер усиливается.
Появляется Яков.
Яков (бормочет себе под нос). Спасибо! Хитра бабка! Да только не знает еще, с кем связалась.
Следом выходит Бабка Лукерья.
Бабка Лукерья. Яков…. Яков Ерофеевич!
Яков. Что тебе, Лукерья?
Бабка Лукерья. Уж больно лютым ты стал…
Яков. Одно не пойму: тебе-то что до этого?
Бабка Лукерья. Остановись, Яков, остановись. Сгинешь ведь, если не остановишься!
Яков. Да ты никак гадать вздумала? Была у нас, бабка Лукерья, одна ведунья, да только плохо с ней все как-то закончилось… Али сама не знаешь? Али забыла?
Бабка Лукерья. Али ты забыл…
Яков. Али мне вспомнить, как сиротку твою на болотах видел? Али догадаться, зачем она туда бегала?
Бабка Лукерья. Остановись, Яков, не бери греха на душу…
Яков. Грехом больше, грехом меньше…
Яков уходит, не останавливаясь.
С другой стороны выходит Варвара.
Варвара. Куда это он собрался? И о чем речи ведет?
Бабка Лукерья. Как бы не наделал чего…
Варвара. Как ты там говоришь, бабка Лукерья? Чему быть, того не миновать?
Бабка Лукерья. Ох, не зубоскаль, Варвара. Крест один несем.
Варвара. Так я и говорю, что хватит! (Кричит вслед.) Что ты задумал, Яков?
Яков возвращается.
Яков. Что это ты раскричалась, Варвара Парфеновна?
Варвара. А что это ты, мил человек, мимо проходишь и нос воротишь? Али что сделала я, что тебе не по нраву?
Яков. А что ты мне по нраву сделала?
Бабка Лукерья. Яков, остановись, пока дел не натворил!
Яков. Сам я решу, когда мне остановиться. (Хватает Варвару за руку.) Ну так о чем ты там, Варвара, речи-то ведешь? Что по нраву-то ты мне сделала?
Варвара. Ох, не переусердствуй, Яков Ерофеевич! Самому ведь потом в глаза людям смотреть.
Яков. А ты за мои глаза не беспокойся. (Дергает Варвару за руку, крепко сжимает ее.) Одного мы с тобой поля ягоды. Вот и понимаешь ты многое
Варвара (не сдается, в голосе нет ужаса, ощущается сильное волнение и необыкновенная сила). А тогда чего же ты все по болотам-то промышляешь? Али тамошние зайцы краше наших? Али уши у них длиннее?
Яков (с силой отталкивает от себя Варвару). Тебе-то какое дело? Сиди тут с девками да лясы точи. Да вот еще бабку Лукерью к себе возьми. Она тебе многое про болота рассказать сможет, правда, злотная молодица?! (Набрасывается на Лукерью.) Мало тебе досталось?
Бабка Лукерья. Все, что досталось, все мое, Яков Ерофеевич. Спасибо, что помнишь. Выходит, не одна я слезы горькие лью. Да только все равно не понимаю…
Яков. Вот рассчитаемся...
Варвара. Уж не ты ли расчет вести собрался, Яков Ерофеевич? Разве сил только на бабкину внучку и хватает?
Яков. Да я ж тебя!
Яков замахивается на нее, Бабка Лукерья загораживает Варвару.
Бабка Лукерья. Яков!
Яков. Посмотрим, что из этого выйдет.
Сцена 5
Появляются жители деревни.
Авдотья. Вот вы где, насилу вас отыскали!
Оксана. Вы куда из хат? Быть грозе великой!
Яков. Давно уже гроза бушует. И еще бушевать будет, коли порядок не наведем.
Оксана. Это ты о…
Яков. О ней самой!
Ветер усиливается.
Яков. Что? Боитесь ее?
Оксана. А ты как будто бы не боишься! Она ведь красным владеет…
Авдотья. Да кто она?
Яков. Долго еще в бабкины сказки верить будете? Каким красным?! Ведь изведут нас ведьмы проклятые, изведут! Вон паныча девка-ведьмачка… околдовала его до того, что он меня просить за нее пришел! Чтобы я ни ее, ни бабку ее старую не трогал! Как вам это?
Авдотья. Да о ком вы все разговоры ведете?
Тихон. Неужто правду баешь?
Яков. Самую что ни на есть! Так еще и злотная молодица наша, бабка Лукерья, дитя потерявши да натерпевшись от ведьмак, заступаться за них принялась. Ты в своем уме, старая? Сколько жизней еще за нее положим?
Молчание.
Яков. Да опомнитесь вы! Сил она набралась, нашим горем напилась, теперь красное против нас оборотит. За вами, да за родителями, да за детьми за вашими придет. Ведь в ней ничего святого нет. Ни веры, ни церкви… Чужая она! И гроза эта – ее рук дело!
Тихон. Гроза вот-вот разразится.
В глазах жителей страх.
Голоса. Ведьма во всем виновата!
Авдотья. Какая ведьма?
Голоса. Ведьма!
На заднем кране появляется Мануйлиха. Пластическая композиция с красными полотнами.
Крики «Ведьма!»
Гроза ближе, ветер усиливается, начинает громыхать гром.
Сцена 6
Лес, болота. Гроза вот-вот разразится.
Появляется Олеся, она напугана, идет спиной вперед, постоянно оглядывается, с другой стороны появляется Яков, хватает Олесю за руку.
Яков. Так вот где ты, ведьмачка проклятая! Говори: люб я тебе? Говори, а то…
Олеся. Нет!
Яков. А коли не люб, так…
Яков замахивается на Олесю, Мануйлиха направляет на него полотна. Слышится песня Мануйлихи.
Далее все – в замедленной съемке.
Яков хватается за голову, кричит «Ведьма!». С трудом стоит на ногах. Олеся уворачивается, хватается за бусы, что-то быстро шепчет.
Выбегает Василина. Видит Якова. Замедленная съемка прекращается.
Василина. Яков!
Олеся прячется.
Яков. А ты что тут забыла, паршивка? Да я же тебя…
Василина. Не справишься. Правды ты боишься и справиться с ней не можешь. Потому и лютый такой.
Олеся поднимает руки, они светятся красным. На заднем фоне пластическая композиция.
Яков. Да я же тебя…
Олеся. Остановись! Не смей, поди прочь!
Яков падает, хватается за голову. Кричит: «Ведьма!»
Раздается голос Авдотьи: «Яков!»
Вдали раскаты грома.
Яков теряется, ничего не видит, его мотает из стороны в сторону. Убегает в поисках дороги.
Сцена 7
Олеся подбегает к Василине.
Олеся. Спасибо тебе, девонька, не побоялась. А ты не от бабки ли Лукерьи будешь? Помогла ей таки бабушка?
Василина отходит.
Василина. Что же теперь?
Олеся. Успокойся. Кто в грозу битву за правду человечью выдержал, тому красным и владеть. (Снимает бусы.) Держи и ничего не бойся. (Надевает их Василине.) Не одолеть ему тебя. В болотах он заплутает. (Смотрит на Василину.) Нет, не сгинет. Коль дорогу сам обратно найдет – будет ему случай все изменить. А коль нет – так выведем мы его с бабушкой. Да только заплутавшему по жизни такая помощь без надобности. Глаза у него злые. Натворит дел тогда, сам же и не расхлебает. А там и холодом повеет… (Видит, что Василина пугается.) Не бойся, девонька. Тебе не страшно должно быть. Не одолеть ему тебя. И Бабке Лукерье скажи, чтобы не снимала его с тебя. Пусть хоть в этот раз послушается, а то ведь… (Улыбается Василине.) Как я? Так ведь любовь посильнее бабушкиной ладанки будет! Люблю его. И он любит… Так мне ничего не страшно.
Василина. Журавля убьешь – голову разобьешь и забудешь, а любовь убьешь – голову разобьешь, сердце разорвешь, а забыть не сможешь? (Слышит шаги Якова.)
Василина убегает. Олеся отходит вглубь сцены. По первому плану проходит, пошатываясь, Яков. Он явно заблудился. Пластическая композиция. Яков трет глаза, не может выбраться из болот. Вокруг переставляются березы.
Яков (в сердцах). Ведьма! (Рвет на себе волосы.) Не жить тебе, ведьмачка проклятая, в моих лесах. Не захотела моей стать – в болотах сгною. Сгною так, чтобы духу твоего не осталось! Ни твоего, ни бабки твоей старой!
Олеся сзади колдует красным. Раскат грома. Вспышка молнии. Яков падает.
ЗТМ
Сцена 8
Опушка леса. Появляются жители деревни. Ищут Василину.
Авдотья отбивается от всех. Остается одна. Зовет подруг, понимает, что заблудилась.
Ветер потихоньку стихает.
Действие 3
Сцена 1
Болота. Олеся и Мануйлиха перебирают коренья. Появляется Иван Тимофеевич. Олеся оборачивается. Она бледна. В ее глазах одновременно недоумение, испуг, тревога и нежная, сияющая улыбка любви.
Мануйлиха (бормочет под нос). Пришел паныч. А ты все… Говорила же ведь, что придет… И нас вроде бы в покое оставили… И паныч пришел… (Проходит мимо Ивана Тимофеевича, как будто не замечает его.) Крапивы надо бы еще… И багульник нужен… А паныч пришел, пришел паныч. Горячка у него была… Здрав будь, паныч. Не хворай боле…
Олеся и Иван Тимофеевич смотрят друг на друга, не слышат Мануйлиху.
Олеся. Что с вами случилось? Вы были больны? Ох, как же вы исхудали, бедный мой.
Иван Тимофеевич и Олеся берутся за руки и смотрят в глаза друг другу.
Олеся (кивает на Мануйлиху). И что же с вами приключилось?
Иван Тимофеевич. В бреду два дня пролежал. Доктор из местечка заезживал. Обертывания да порошки прописал. Во второй раз кровь еще пустить собрался, да только я на поправку пошел.
Олеся (усмехается). Порошки прописал? Да кровь пустить?
Иван Тимофеевич (не понимая иронии). Ну да. «Порошки,- говорит, - отменные. Мертвого поднимут!»
Олеся смеется, Мануйлиха усмехается.
Олеся. Ах, зачем я не знала, что вы захворали! Я бы в один день вас на ноги поставила… Ну, как же им можно довериться, когда они ничего, ни-че-го не понимают?
Иван Тимофеевич. Видишь ли, Олеся… это и случилось так внезапно… и, кроме того, я боялся тебя беспокоить. Послушай, Олеся, нам с тобой много, много нужно поговорить… только одним… понимаешь?
Олеся (тихо опускает веки в знак согласия, потом боязливо оглядывается  на бабушку и быстро шепчет). Да… я и сама хотела… потом… подождите…
Пауза.
Олеся. Что-то сыростью потянуло… Что это, бабушка?
Мануйлиха. Водяной в болотах гостей ждет. (Смеется.) Не тебя ли, паныч?
Иван Тимофеевич. Ну спасибо тебе, вот так ты, значит…
Мануйлиха. Да полно тебе! Не твоя то смерть. Не страшны тебе и болота.
Олеся (поспешно). Собирайтесь, собирайтесь скорее. Если вас теперь сыростью охватит, — болезнь сейчас же назад вернется. (Надевает шерстяной платок.)
Мануйлиха. А ты куда же, Олеся?
Олеся (равнодушно и не глядя на бабушку, но в голосе чувствуется смущение и раздражение). Пойду… провожу немножко.
Мануйлиха (с напором). Пойдешь-таки?
Олеся (резко поднимает глаза и останавливает их на Мануйлихе; с вызовом).  Да, и пойду! Уж давно об этом говорено и переговорено… Мое дело, мой и ответ.
Мануйлиха (с укором). Эх, ты! Сыростью потянуло… Олеся, а где бусы красные, заговоренные? Эх ты! Ну, стало быть, чему быть, того не миновать…
Мануйлиха уходит в угол и копошится в корзинах.
Иван Тимофеевич (оглядываясь на нее; тихо). Бабушка не хочет, чтобы ты ходила со мной? Да?
Олеся (с досадой пожимает плечами). Пожалуйста, не обращайте на это внимания. Ну да, не хочет… Что ж!.. Разве я не вольна делать, что мне нравится?
Мануйлиха уходит с корзинками.
Иван Тимофеевич. Значит, и раньше, когда ты убегала… Это все от бабушки было, да?
Олеся (горячо, с задором). И вовсе не от бабушки!.. Сама я этого не хотела!
Пауза. Иван Тимофеевич не понимает, о чем говорит Олеся. Олеся поднимает глаза и сразу же опускает их; отворачивается, застенчиво улыбаясь.
Иван Тимофеевич. Почему ты не хотела, Олеся? Почему?
Олеся. Я не могла… Я боялась. Я думала, что можно уйти от судьбы… А теперь… теперь…
Оборачивается к Ивану Тимофеевичу, далее все движения резкие, стремительные и свободные. Обнимает Ивана Тимофеевича за шею, прижимается е нему.
Олеся (шепчет). Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой ненаглядный!..
Олеся замирает на мгновение, потом прижимается к Ивану Тимофеевичу.
Иван Тимофеевич (не в силах отстранить ее). Олеся, ради бога, не надо…. Теперь и я боюсь… боюсь самого себя… Пусти меня, Олеся.
Олеся поднимает голову на Ивана Тимофеевича, на лице улыбка.
Олеся (с нежной лаской и смелостью). Не бойся, мой миленький. Я никогда не попрекну тебя, ни к кому ревновать не стану… Скажи только: любишь ли?
Иван Тимофеевич. Люблю, Олеся. Давно люблю и крепко люблю. У меня голова кружится, я не ручаюсь за себя…
Олеся (шепчет, глядя в глаза). Ну, так и не бойся и не думай ни о чем больше… Сегодня наш день, и никто у нас его не отнимет…
Олеся целует Ивана Тимофеевича.
ЗТМ
Сцена 2.
Опушка леса. Жители деревни ищут Авдотью.
Бабка Лукерья. Ну что, добились своего? Угробили девку?
Варвара. Кто?
Бабка Лукерья. Кто! Ты да Яков! Вот заплутает – что делать прикажете?
Варвара. Ее в лес никто не звал!
Яков (хватает Варвару за руку). Что ты ей наговорила? Мне отмстить решила?
Оксана. Яков!
Варвара. Чего тебе мстить-то? Из леса еле вытащили…
Яков. Варвара!
Варвара. Что-то не так, Яков Ерофеевич?
Бабка Лукерья. Не время ты нашла, девка…
Варвара. Так я его и не искала! Само нашлось! Не так ли, Яков Ерофеевич?
Бабка Лукерья. Эх, Варвара… С твоим норовом весь век в девках сидеть. А он-то все по болотам промышляет.
Оксана. Опять?
Молчание.
Варвара. Вот и я говорю, сил только на бабкину внучку и хватает…
Оксана. На бабкину внучку?
Раздается крик. Все оборачиваются. Появляется Авдотья. Она очень напугана. К ней бросаются все, кроме Варвары и Якова.
Оксана. Ты где была? Зачем ты в лес наш одна пошла?
Авдотья. Там на болотах…
Бабка Лукерья. Никого там нет, успокойся.
Авдотья. Как нет? Али вы ее не встречали?
Варвара (издалека). Али вида не показывали… Али не сказывали…
Авдотья. Обождите! Яков, кто там, на болотах?
Яков. А мне почем знать?
Авдотья. Да брешешь ты! Всех ты в этих местах знаешь. И волков всех, и зайцев… (Как будто что-то понимает.) И тех, что с ушами длинными, так ведь Варвара сказывала?
Яков. Авдотья…
Авдотья. Так вот в какое местечко ты наведываешься?! А я вот, видишь ли, ушами не вышла! (Бросается на Якова с кулаками; затем в слезах убегает.)
Бабка Лукерья. Язык как помело, Варвара, у тебя.
Варвара. Я ничего не сказывала. Она сама догадливой оказалась…
Яков. Да я же тебя…
Варвара. Что? Вон какой храбрый стал! Красное помогает?
Бабка Лукерья. Не по силам вам, не по силам
Голос Авдотьи. Ведьма!
Все бросаются к ней. Варвара уходит в другую сторону.
Сцена 3
Лес. Иван Тимофеевич с букетом полевых цветов ждет Олесю. Слышит ее шаги, поворачивается. Вбегает Олеся.
Олеся (обнимает Ивана Тимофеевича). Здравствуй, мой родненький. Заждался небось? А я насилу-насилу вырвалась… Все с бабушкой воевала.
Иван Тимофеевич. До сих пор не утихла?
Олеся. Куда там! «Ты, говорит, пропадешь из-за него… Натешится он тобою вволю, да и бросит. Не любит он тебя вовсе…»
Иван Тимофеевич. Это она про меня так?
Олеся. Про тебя, милый… Ведь я все равно ни одному ее словечку не верю.
Иван Тимофеевич. А бусы-то твои где?
Олеся. Отдала той, кому помочь хотела. Ей нужнее они… Меня любовь хранит…
Олеся вкалывает цветы в волосы, целует Ивана Тимофеевича. Иван Тимофеевич выглядит нерешительным.
Олеся. Что такое сегодня с тобой? Ты думаешь о чем-то неприятном.
Иван Тимофеевич (с неестественной небрежностью, как будто речь идет о пустяке). Действительно, есть маленькая неприятность… Видишь ли, моя служба здесь окончена, и меня начальство вызывает в город.
Иван Тимофеевич мельком бросает взгляд на Олесю. Та молчит, отходит, отворачивается назад. В воздухе напряжение.
Иван Тимофеевич. Ты, конечно, и сама понимаешь, Олеся, что мне здесь оставаться неудобно и негде, да, наконец, и службой пренебрегать нельзя…
Олеся (как будто спокойно, но глухо). Нет… что же… тут и говорить нечего. Если служба, то, конечно… надо ехать…
Олеся поворачивается. Она бледна, на губах жалкая мучительная улыбка.
Иван Тимофеевич. Олеся… что с тобой? Олеся… милая!.. (Бросается к Олесе, обнимает ее, берет за руку.)
Олеся. Ничего… извините меня… это пройдет. Так… голова закружилась…
Олеся с усилием шагает вперед, руку не отпускает.
Иван Тимофеевич (с упреком). Олеся, ты теперь обо мне дурно подумала. Неужели и ты думаешь, что я могу уехать, бросив тебя? Нет, моя дорогая. Я потому и начал этот разговор, что хочу сегодня же пойти к твоей бабушке и сказать ей, что ты будешь моей женой.
Олеся не удивляется. Иван Тимофеевич обескуражен.
Олеся (медленно качает головой). Твоей женой? Нет, Ванечка, милый, это невозможно!
Иван Тимофеевич. Почему?
Олеся. Нет, нет… Ты и сам понимаешь, что об этом смешно и думать. Ну какая я тебе жена на самом деле? Ты — барин, ты умный, образованный, а я? Я и читать не умею и куда ступить не знаю… Ты одного стыда из-за меня не оберешься…
Иван Тимофеевич (горячится). Это все глупости, Олеся! Ты через полгода сама себя не узнаешь.
Олеся жалко улыбается.
Олеся. Да разве это одно?.. Может быть, ты еще не знаешь?.. Я никогда не говорила тебе… Ведь у меня отца нет… Я незаконная…
Иван Тимофеевич. Перестань, Олеся… Это меньше всего меня останавливает.
Олеся прижимается к плечу Ивана Тимофеевича.
Олеся. Лучше бы ты вовсе об этом не начинал разговора… Наконец ты позабыл про бабушку.
Иван Тимофеевич (нерешительно). Что ж… и бабушке у нас место найдется.
Олеся. Нет, что ты! Она из леса никуда не пойдет. Она людей боится.
Иван Тимофеевич. Ну, так ты уж сама придумывай, Олеся, как лучше.
Олеся (с нежностью). Солнышко мое! Уж за одни твои слова спасибо тебе… Но все-таки замуж я за тебя не пойду… Лучше уж я так пойду с тобой, если не прогонишь…
Иван Тимофеевич (как будто о чем-то догадывается). Послушай, Олеся. А может быть, ты опять… церкви боишься? Ты боишься церкви, Олеся?
Олеся молча наклоняет голову.
Олеся (закрывает рукой рот Ивану Тимофеевичу). Послушай, скажи мне, ты бы очень был доволен, если бы я когда-нибудь пошла в церковь? Только правду, истинную правду скажи.
Молчание.
Олеся. Что же ты молчишь? Ну, говори скорее, был бы ты этому рад или тебе все равно?
Иван Тимофеевич (запинаясь). Как тебе сказать, Олеся? Ну да, пожалуй, мне это было бы приятно. (После паузы.) А зачем ты меня об этом спросила?
Олеся. Так себе… Просто спросила… Ну, до свидания, милый.
ЗТМ
Сцена 4
В деревне большой праздник Троицы. Девушки украшают плетень березовыми ветками.
Колокольный перезвон.
Налетает ветер.
Появляется Олеся.
Варвара. Не к тебе ли, Яков Ерофеевич, заяц длинноухий из леса пожаловал?
Яков (не обращает на нее внимания). Здравствуй, Олеся!
Олеся проходит мимо, не реагирует на Якова. Колокольный звон усиливается. Кланяются звону.
Яков. Да она ведьма!
По рядам шепот: «Ведьма!».
Яков. Почто явилась к нам, ведьма? (Толкает Олесю.)
Варвара. Зачем явилась?
Авдотья. Так ты ведьма!
На колокольный звон накладывается бой тамтамов. Драка. Все толкают Олесю, валят ее на пол, бьют ногами, хватают палки, бьют палками.
Василина бросается за Иваном Тимофеевичем. Тот приходит и останавливается в нерешительности, хватается за голову, что-то бубнит.
Василина (пытается остановить). Остановитесь! Что вы делаете?! Паныч!
Сзади появляется на возвышении Мануйлиха. Поднимает руку
По диагонали спереди появляется Бабка Лукерья. Не решается вступиться. Крестится.
Василина распихивает дерущихся, колокольный звон усиливается.
Все расходятся в стороны.
Василина снимает с шеи оберег, надевает на Олесю.
Олеся медленно поднимается, срывает с шеи бусы.
Все бросаются в разные стороны, боясь дотронуться до бусин.
Людей накрывает гроза.
Василина берет в руки бусину, гроза начинает стихать. Василина поднимается, за ней – все жители деревни.
Гроза стихает.
Занавес


Постановка – только с согласия автора

89164553475